Я - Волна. Зандхоф

Двое мужчин в штатской одежде, явно с чужого плеча, и нелепых полосатых шапчонках, подтащили узкий, в три доски трап. Солдат с винтовкой стоял справа, командуя:

– Раус, раус!

Кто слов не поймет, по жестам и общему движению сообразит. Наверное.

Михась, как всегда любопытный, сразу переспросил меня: – Чего они там? – Выходить велят.

Я обернулась через плечо и ответила нарочно громко, чтоб не только он услышал.

Как только я оказалась на перроне, меня сразу направили вправо. Свежий воздух после душного смрада вагона – как сама жизнь.

Не успела я, очумевшая от вагонной духоты, отдышаться и опомниться, как толпа, подгоняемая охраной, быстро оттеснила меня от своих. Разделила так, что я не понимала, куда нужно двигаться, чтоб опять оказаться вместе.

Людей, сразу, на месте, пока из каждого вагона отдельно, сбивали в колонну по четверо в ряд. Я приподнялась на цыпочки, ища своих. Вроде бы даже увидела мелькнувший впереди синий клетчатый платок тети Марыси. Попыталась стороной, мимо колонны, пробиться к ним, но сразу же, получила очень чувствительный удар резиновым шлангом по спине. Да чтоб вас! Хорошо еще, через ватник. А второй раз, хоть вскользь, но по голове – аж присела, ошеломленная. Третьего раза дожидаться не стала – втиснулась в колонну. Третьей в ряд, не пытаясь больше искать. Отдышаться бы от звона в ушах и нежданной, обидной боли. Быстро мне объяснили, гады!

Молодой, высокий мужчина, один их тех, что трап таскал, быстро пошел вдоль колонны. Я теперь разглядела, что у него слева на груди был нашит красный треугольник вершиной вниз и тканевая полоска с цифрами над ним, пересчитал прибывших по головам. Затем вскинулся по стойке «смирно» перед крайним справа эсэсовцем. Доложил.

Фашист сверился со списком, остался недоволен, послал того же мужчину в вагон. Тот сорвался с места. Я была стиснута со всех сторон испуганными людьми: ни оглянуться, ни по сторонам посмотреть. Зато было слышно, как мужчина что-то крикнул из дверей вагона. К нему послали еще одного. Они вытащили наших покойников, сложили справа от строя. Потревоженные, вздувшиеся тела завоняли еще сильнее, да еще ветерок с той стороны. Судя по звукам, сразу несколько человек потянуло на рвоту. Но с голоду и на сухую вывернуть из себя было нечего, и они лишь напрасно драли горло сухими спазмами. За что тут же и получили.

Единственное, что можно счесть за хорошее, я действительно понимала все разговоры. Мозг сам переключился с русского на немецкий. Спасибо тебе, Фирочка!

Приказали повернуться направо и двигаться. Тех, кому не посчастливилось стоять крайними справа, заставили нести трупы. Дабы количество совпадало. Громкая, резкая команда:

– Голову вниз. По сторонам не смотреть!

И никто не утруждал себя переводом. Кроме меня. Я немедленно дублировала вслух команды, чтоб испуганным людям было легче. Чтоб хотя бы понимали, что происходит.

Куда-то погнали плотной колонной. Мы топали уже минут пятнадцать, не меньше. Приглушенный гул толпы, шарканье подошв. Те же команды пошевеливаться. Хриплый лай здоровенной овчарки слева, совсем рядом. Визгливое тявканье справа, ту собаку мне не видно. Изредка слышны вскрики, одиночные выстрелы или короткая автоматная очередь. Страшно и непонятно. Страх, он здесь какой-то материальный, ощутимый уже не разумом, а всей кожей. Очень заразный страх. Все вокруг боялись, и я уже боялась. Идиотское, трудно контролируемое состояние.

Справа потянулись частые, серые железобетонные столбы со скрюченным металлическим штырем сверху и колючей проволокой на них. Много рядов. Сколько? Восемь? Девять? Больше? А потом еще и вертикально пропущена. Промежуток метра два, и еще один ряд таких же столбов. Надежно огородились. Память рефлекторно, уже автоматом, как учили, выхватывала, фиксируя все детали. Колонна двигалась теперь уже вдоль этой проволоки. За ней, в глубине, виднелись ровные ряды длинных, однотипных строений. А потом мы дошли до глухих двустворчатых ворот. Ворота тяжелые, с красивой оковкой ромбами. Две башенки по бокам от них – широкие, тяжелые, этажа на два, остекленные поверху, словно поясом блестящим охваченные. Изящным завершением остекления – четырехскатная зеленая кровля на каждой башенке. Над ней деревянная корона и тонкий шпиль с фашистским флагом. Башни почему-то черным крашеные. Будто бы замершие шахматные ладьи. Красиво и жутко.

Когда начало колонна почти вплотную к воротам, навстречу выехал черный всадник на вороном коне. Он что-то сказав, указал рукой влево. Красиво сидит, гад! Спина ровная, взгляд сверху вниз. Кто он, такой властный?

Нас прогнали мимо ворот чуть дальше, остановили и начали сбивать в кучу, нарушая ряды. Я ничего не понимала. Стоя между чужих женщин, все равно упрямо тянула шею, стараясь высмотреть знакомый платок тети Марыси. И опять не находила.

Разведчикам не положено бояться. А мне было и муторно, и страшно. Или, если не в форме и давно одна, уже вовсе штатской считаюсь? Вот как это может быть? Скажите, как? Одиночество в толпе. Шумно дышащей, всхлипывающей тонкими детскими голосами, шуршащей тихими, успокаивающими шепотками их матерей. Почему остановили? Чего ждут? Непонятно. Жутко.

Если такая толпа, то это вагонов шесть или семь. Или больше? Но когда наша колонна тронулась от состава, там разгрузка еще шла. Их отдельно строили, людей из задних вагонов, которые прицепили к поезду уже потом, наверное, в Польше.

Мы стояли, ожидая непонятно чего. И вдруг громкая, быстрая, почти пронзительная команда: я ее слышала, понимала, но не могла вникнуть: «С какого перепуга? Зачем?»

Но, подчиняясь, быстро присела на корточки, лицом к воротам, жестами показывая соседкам и одновременно громко переводя:

– Садитесь, садитесь. Быстрей!

Переводом фашисты опять не заморочились. Сперва стали лупить налево и направо стоящих с краев, потом просто дали очередь из автомата поверх голов. Толпа взвизгнула, как один человек, и шарахнулась, почти сминая тех, кто присел первым. Меня тоже чуть сшибли. Люди стали быстро садиться.

Поскольку все отхлынули, я оказалась почти у края. Во втором ряду от дороги. Да какие здесь ряды! Единая, испуганно дышащая толпа. Опять непонятно: зачем?

Высокий плечистый эсэсовец, потрясая хлыстом, рассмеялся:

– Мой самый лучший переводчик.

Судя по солнцу, уже давно перевалило за полдень. Часа четыре времени, как минимум. Или больше?

От станции, к воротам, подгоняемая охраной, быстрой трусцой двигалась еще одна колонна. Хриплое надрывное дыхание, прикрываемые руками головы бегущих людей. Многие с узлами, чемоданами и саквояжами. Девочка с темными кудряшками, лет семи всего, в крайнем от меня ряду, увлекаемая вперед мамой, тащила приличных размеров плюшевого медведя.

В нашем вагоне чемоданов не было ни у кого. Кое у кого имелись вещмешки, но и те из вагона забрать не дали. Вот гады! Кому-то разрешили вещи взять, а нам – нет. А эта новая партия семенила с поклажей: и мужчины, и женщины и дети. На их одежде, (на груди и спине) нашиты желтые шестиконечные звезды у кого ярче, у кого бледнее. Или два желтых же треугольника друг на друге. Один вверх вершиной, другой вниз. Евреи. Жиды. Юде. Сразу так много! Одни евреи.

Добежали, по приказу остановились. Их строили, равняя ряды. Задние, отстающие, чуть тащились, спотыкаясь и хромая, осыпаемые непрекращающимися ударами охранников. Встали, еле дыша. Я смотрела на польских евреев из-за плеча полной, жалобно охающей женщины.

– Сколько же их там? – начала считать, чтоб хоть примерно… Вбитая привычка фиксации увиденного! – Если пять рядов вглубь, то… семьдесят два в первом ряду… и помножить… Это три вагона или четыре?

Тот же всадник в эсэсовском щегольском офицерском мундире медленно ехал вдоль их неровного ряда и, указывая концом тонкого конского хлыстика на каждого стоявшего, командовал негромко: “Линкс, рехтс”, – и тем же хлыстиком влево-вправо указывал. Охранники немедленно отгоняли людей в указанном направлении. Потом следующий ряд. И следующий.

Я смотрела. И многие наши смотрели.

Тех, кто отошел вправо, оказалось больше: все тащившиеся сзади, пожилые, женщины и дети. Их погнали сквозь ворота в лагерь. Налево оказались мужчины, преимущественно молодые. Они прошли чуть позже. Ворота закрылись.

А мы всё сидели. Ноги устали, затекли, и я плюхнулась на землю, благо она сухая. Вот как азиаты часами могут сидеть на корточках в такой сральной позе? Им это ничего. А мы ещё смеялись в свое время над ними.

Сидела, свесив голову. Внимательно смотрела, как змеится узенькая трещинка в земле, затоптанной, с жалкими сухими травинками. Пить хотелось жутко. И есть. Но пить больше. Дадут ли? Наверное, дадут. Иначе, зачем тогда так далеко везли? Чтоб уморить жаждой? Но в вагонах уже морили. Могли бы и на месте убить. Да и в деревне тогда тоже сортировали. И здесь этих евреев. И нас, наверное, потом. Потом – это когда?

Сидели так до быстро навалившихся сумерек. Потом людей начинали поднимать криками и ударами. Загнали на территорию лагеря на большую площадку, сразу за воротами слева, дополнительно обнесенную колючей проволокой в один ряд. Столбы здесь врыты втрое реже, чем у наружной ограды. Опять заставили сесть.

Там и ночевали. Благо, совсем плотно не сгоняли – можно было лечь. Я смотрела в черное безлунное ночное небо и тихо плакала от отчаяния. Найти своих, хоть как, не смогла. Чуть пошевелишься – окрик. Было слышно, что и стреляли по людям. Нет, мне этого не надо. Поэтому прекратила тщетные попытки. Пить не дали. Есть не дали. И скоро совсем убьют. Бесславно так, глупо. И ничего не сделаешь. Наши про меня не узнают. И никто не узнает. Скупые слезы скользили по щекам, противно щекоча в ушах, и горькой сыростью копились в носу, скатываясь в горло.

Временами звезды закрывало налетающим дымом из высоченной каменной трубы и густо пахло жареным мясом. И еще чем-то горелым.

«Во, повара-идиоты, ужин прозевали!»

Кто-то взрослый сзади в ужасе выдохнул: – Крематорий. – То есть? Это не ужин? Совсем не ужин? Это жгут трупы? Людей? Ну, я и дура! Мамочка! Куда нас привезли?!

И никому дела нет, как страшно мне. Всем бы только до себя. Максимум внимания на своих детишек. А я не ребенок. Значит – сама. Одна. Нет, надо же было так влипнуть! Ждали отмашку из отряда, когда можно будет покинуть деревню. Алесь ушел за ответом. Мы ждали его и проводника. А дождались карательный отряд.

Слепящие лучи прожекторов шарили туда-сюда над площадкой. И медленно тянулась бесконечная жуткая ночь.

Вот Алесь придет из отряда… А никого нет. И деревни нет. Совсем.

Безысходная ночь. Вот если бы можно было выскользнуть отсюда, хоть как! Уползти, убежать, улететь. Где предел отчаянию? Страшно ощущать собственную полную беспомощность. И свою ненужность. Никому! Ни единому человеку вокруг!

Устав давиться слезами, повернулась набок, сжалась в комочек. Хорошо, что успели взять ватники. А то уже похолодало. И упал, разом накрывая, беспокойный сон.

Утро началось с командных выкриков, ругани и звуков ударов. Всех подняли и, перестраивая в колонну по одному, начали загонять в двери каменного приземистого здания.

Я впервые увидела женщин-эсэсовок в форме. Серо-зеленая. Или как этот цвет правильно назвать? Цвет жабы? Если снизу вверх смотреть, то эти арийки затянуты ремнем в рюмочку. Выше груди, имеющейся или отсутствующей, торчали почти острые, тщательно отутюженные концы отложного воротника кителя. Гладко забранные волосы под пилоткой. И глаза. Это самое страшное – их глаза. Ледяные, равнодушные, презирающие. Короткие хлысты или плети (у кого как) в их руках и пистолеты на поясе в расстегнутой кобуре. Брезгливо кривящиеся носы.

Да, запашок от людей после вагонов еще тот, далеко не французскими духами несет.

Здесь что-то вроде канцелярии, потому что всех ставили в несколько очередей, начиная допрашивать возле стола на ломаном русском: имя, фамилию, возраст, откуда. Документы требовали и отбирали. Заставляли ткнуть указательным пальцем в мастику и поставить отпечаток пальца на карточке учета. Матери говорили данные на детей. Статистика, чтоб ее.

Тут же, у стола, младшим ребятишкам, примерно лет до семи, надевали на шею прямоугольник бирки с номером, затягивая узел под горлом. Чтоб не сняли, не потеряли.

Мне, как и всем остальным, пятизначный номер крупно написали химическим карандашом на руке, сразу от левого запястья.

И опять начали тасовать. А детей много оказывается, больше сотни точно. Крики, плач, ругань… Жуткие сцены, когда детишек отрывали от матерей. Лупили в кровь, почти непрестанно. Как только не уставала у них рука?

Громко плачущие младшие дети остались позади. Их нескоро успокоят. Или как?

Детей от двенадцати лет и старше (до пятнадцати или до шестнадцати, я не поняла) –отдельной группой. Все испуганные, многие тихо плакали. Громко плакать уже боялись. И я боялась. Что будет? Что?

Нас осталось человек тридцать.

И Михась среди них. Живой! Мы пробились друг к другу, встали рядом, держась за руки. Хоть одно знакомое лицо! Нет, не одно. Еще две девочки вместе держались, лет тринадцати-четырнадцати. Через дом друг от друга жили, как и от Полищуков. Жили.

Меня цепко схватили за воротник ватника. Рванули в сторону, разглядывая с сомнением. Задумчивый взгляд бесцветных глаз сизоносого фашиста, от которого терпко разило пóтом.

– Вифель яре альт?

Возрастом моим, гад, интересуется. И сомневается.

Ну, да. Мой взгляд, наверное, меня выдает. А внешне я мелкая. И по метрике, аусвайсу по-ихнему, мне да, пятнадцать еще. Шестнадцать будто бы только в декабре исполнится. Этим документом я и прикрывалась. Так ему и сказала. Быстро, по-немецки. И добавила:

– Аусвайс (документ немецкий, липовый, которого у меня уже и нет).

– Гут, – согласился он и тычком в спину, вернул меня опять к детям.

Что будет? Что? Это сколько же нужно было народа прогнать через это здание, чтобы всё слилось в один стремительный, до малейшего действия четко выверенный поток? Ежедневный поток.

Я стояла, прислонившись лбом и ладонями к шершавой серой краске стены, обреченно опустив плечи, напуганная, смятая, уничтоженная уже, хоть и дышащая еще. Но глаза мои были сухими. Даже на слезы меня уже не хватало. Плачет живой, чувствующий человек.

Когда мне стало всё равно? Когда перед всеми раздеться догола заставили? После короткого унизительного медосмотра? Когда на руке ближе к локтю накололи пятизначный номер?

По живой, мгновенно краснеющей ареолом вокруг чернильных вкраплений и кое-где сочащейся алыми капельками коже! До чего же больно было! Но просидела, не дергаясь. Как он мне сказал?

– Дас ист дайне имя. Ты теперь – номер девяносто шесть, триста пятьдесят три. Запомни и выучи.

Ладно, я его понимала. И понятливо кивнула в ответ. А остальным как это объясняли? Хлыстом и тычками? Тот, временный, чернильный номер смоется. Этот – никогда, до самого конца.

Наверное, обреченное равнодушие навалилось, когда над ухом размеренно и щипуче хрумкала хромированная машинка и мои волосы легкими прощальными касаниями падали на плечи и колени. Голове стало холодно и бездумно. Словно любая способность мыслить улетучилась вместе с волосами. Равнодушие и полное безразличие ко всему.

Я голая. Перед чужими мужчинами. И что? И пусть. Смотреть там особо не на что. Да они и не смотрели. Никто не смотрел. Некоторые девочки вовсе стеснялись, краснели, плакали беззвучно, прижимая снятую одежду к груди. А толку?

Я могла пока только обреченно слышать команды. Велели встать и поднять руки вверх. Вставала. Идти? Шла. Повернуться? Поворачивалась.

Обреченная покорность здесь вместе с воздухом впитывается? Как быстрым ядом, кисло пахнущим паникой, наглухо вытравливая любую возможность думать о чем-либо. Да когда же это закончится?

Сколько я так простояла? Минуту? Час? Вечность?

Медленно-медленно осознала, что в этой комнате, сами стены и пол которой насквозь пропитаны страхом и безволием тысяч людей, прошедших через нее до нас, я самая старшая. Что ребятишкам сейчас еще хуже, они младше.

Их же никто никогда не учил в панике дышать ровно. Как учили меня в разведгруппе, чтоб перед стычкой успокоиться и включить, наконец, пока что у меня напрочь отсутствующие мозги. Зря учили? Не зря?

Я оттолкнулась ладонями от стены. Инородно быстрым движением повернулась. Позвала:

– Михась, иди сюда.

Он сначала не понял. Потом вскинул ставшие огромными перепуганные глаза. Я подошла сама, шагнула к нему за спину и обняла, прижимая к себе. Не уговаривала. Не успокаивала. Бесполезно. До него сейчас не достучишься. Просто сказала:

– Так теплее.

Нам не дали постоять. Опять команда, не злая даже, просто раздраженная:

– Раус!

Погнали дальше, спихнули в цементную ванну, утопленную в кафельном полу. Глубина там по пояс, и вода темная, вонючая, безжалостно дерущая кожу на ссадинах. Заставили трижды окунуться с головой и приказали вылезать. Вроде дезинфекция какая. Все отплевывались. Я тоже. И гадость же! Стояли, мерзли, все тело щипало. Михась яростно тер глаза. Плохо зажмурился, наверное, вот и попало. Слезы у него из-под век лились ручьями. И не он один такой был.

Еще дверь. Да сколько же их тут, этих дверей и комнат?! Они сами не путаются? Теперь кафель на стенах и полу, а вверху – лейки душа.

Мы набились туда, подгоняемые, чуть не вплотную. Потекла вода. Холодная, но вода. Я запрокинула голову, жадно ловя струи. Одновременно смывала, сгоняя руками с себя ту вонючую, злую для кожи дрянь. Быстрей, быстрей. Кто зазевался, того так и выгнали, недомытого. Стояли, обтекая.

Ххххолллодно!

Опять коридор. И два окна в стене. Оттуда нам выбрасывали одежду. Штаны и куртку. Нижнего белья не было совсем, и размерчик вовсе не мой. Взрослый. Но хоть какое-то чувство защищенности и призрачного намека на тепло. Михась, он еще мельче, поэтому рукава завернул наполовину.

В конце того короткого коридора двое заключенных за столами слева и справа, глянув на номер на руке, сразу подписали и выдали две узкие белые тряпочки с этим самым номером и три красных, тряпичных же треугольника, с надписью SU. Советский Союз, значит.

– Винкель нашить, – и пальцем тыкали, показывая, – грудь слева, спина. Штаны. Так. Сюда.

Там же мне выдали немного мятую с одного бока миску.

Ложку не дали. А как же есть? Потом дадут или как? На миске сбоку нацарапано: Алекс. На немецком или каком еще, но латиницей. Где ты сейчас, Алекс? Вряд ли жив. Иначе бы миска эта проклятая у меня в руках не оказалась. В нее я и сложила свои тряпочки.

Сидела возле очередной стены в состоянии прострации. Михась где-то отстал. Не знаю, как другим, а мне опять хотелось взвыть от безысходности. Вновь накатила паника. Здесь будут всех нас убивать, причем медленно. Сколько прошло времени? Непонятно.

Вдруг зашли сразу пятеро эсэсовцев, причем двое из офицерского состава, потребовав, чтоб все быстро поднялись и встали у стены в некоем подобии строя.

Встали. Высокий офицер брезгливо нас осмотрел и вдруг начал ржать. Именно ржать, не смеяться. Гомерически, взаход, хлопая себя руками по бедрам. И я даже знаю, над чем именно он смеялся.

Видок у всей нашей команды был еще тот. Одежда же рассчитана на взрослых. Рукава свисали ниже колен, штанины волочились по полу. Воротники сползали, обнажая одно плечо чуть не по локоть… – Что это? – грозно спросил он затем, оборачиваясь к своему сопровождению. И злился уже не на нас.

– Как, по-вашему, они будут работать в таком виде? Мне плевать на их внешний вид! Но мне нужна работоспособная команда. Которая работает, а не поддергивает штаны всю смену. Переодеть! Пусть будет штатское, но чтоб они могли нормально двигаться.

Нас погнали назад. И еще раз заставили раздеться догола и аккуратно сложить куртки к курткам, штаны к штанам. Я громко переводила, чтоб ребятишек меньше били. И вновь погнали, поторапливая. В одном из помещений склада у входа была свалена груда одежды. Судя по всему, нашей же, еще не разобранной.

– Пять минут, – объявил один из сопровождающих. – Одеться. Винкели и номера не забываем. Кто не успеет – будет ходить голым.

Я опять переводила. Старалась объявлять громче. Потому что, это критично. Для всех. Надо ли говорить, с какой скоростью мы искали что-то детское? Хотя голубую батистовую сорочку я выхватила сразу, не взирая на размер, лишь бы прикрыться. Ситцевая блузка с длинным рукавом немного великовата, но без разницы. Теперь надо бы юбку. Одна, другая, третья… все большие и уродливые. Не потерять бы в спешке свои тряпочки-винкели.

В конце концов, отчаявшись, вытащила из кучи шерстяные мужские брюки. Видимо, с подростка или субтильного мужчины, потому что сели они на меня хорошо и застегнулись. И я из них не выпадала. Увидела сверху на куче большое коричневое, в мелкий цветочек, бумазейное платье с полной женщины. Интуитивно потянула его на себя, надела, почти утонув в нем, забила подол в брюки. Всё. Охранник уже торопил. Я уклонилась от занесенного надо мной хлыста и вдруг увидела в куче обшарпанный рукав и синюю заплатку на локте. Моя телогрейка. Еще раз ловко вывернулась из-под удара, дотянулась, дернула на себя. Точно! Моя. Ура! Стремительно надела, скрывая коричневое теплое убожество, и, еще не застегнув, заняла место в строю. Сунула в карман все выданные тряпочки.

Теперь мы хоть на людей похожи немного. Михась даже кепку серую нашел. А я платок – нет. Растяпа. Ну, оделись более-менее все же. Я, так можно сказать, идеально. Нам даже обуться дали. Я нашла себе хорошие кожаные ботиночки на шнуровке. Мой размер почти, чуть великоваты, но это на голую ногу. Отлично. Я уже на всю жизнь запомнила мой поход в чужих сапогах. И вдруг лежат ботики женские, резиновые, на вид большие. Сначала один увидела, потом и другой. Схватила, надела прямо на ботинки. Влезла. Хоть и кнопочка верхнего клапана не застегивается. Пусть!

Построились. Одеться прилично удалось не всем. Но это все равно лучше, чем было. Михась жмется ко мне сбоку, он не хочет больше теряться. Крайней слева девочке бросили на руки несколько драных до невозможности полосатых курток и что-то пробурчали. Я не расслышала.

Нас загнали пустую в комнату. Дали две катушки ниток, маленькие ножницы и несколько больших иголок. Велели все выданное быстро нашить. Оказывается, из курток нужно было вырезать квадрат с две ладони величиной и пришить на спину и на грудь слева. А уже на него – тот красный треугольник со странным названием – “винкель”, углом вниз. А полоску с номером – над ним. И на спину тоже. Хотя чего странного, он так и называется, если на немецком.

А еще нам принесли и поставили у порога целое ведро воды. И все наконец напились. Мы с девочками начали шить за себя и за мальчиков. Они раздевались и ждали, дрожа, пока мы закончим. Время шло. Нас никто не забирал. Очень хотелось в туалет.

Вроде всё пришили. Стали похожи на чучел. Я одну такую полосатую куртку внаглую конфисковала. Вырезала квадрат во всю спину, зашила на нём большую дыру, сложила уголком. Приспособила в качестве косынки, прикрыть лысую голову. Девочки поняли мою идею, но таких больших кусков ткани уже не было. Они, у кого не оказалось головных уборов, кроили себе косынки из маленьких кусков и потом сшивали. Свою иголку я тихонечко спрятала себе в ватник, в шов на рукаве. Не отдам. Пригодится. Решительно отмотала на скрученную тряпочку почти половину ниток с катушки и тоже спрятала. Мне нужнее.