Невзаимно

Кирилл на мгновение задержал дыхание, после чего кивнул и притянул её к себе — не резко, но уверенно, без колебаний, будто наконец перестал бояться сделать неверный шаг. Их губы встретились снова, и этот поцелуй был уже не порывом, не попыткой заглушить боль, а чем‑то большим: признанием, обещанием, последней попыткой склеить то, что едва держалось.

Соня обняла его, крепко, до дрожи, будто боялась, что, если ослабит хватку, он снова ускользнёт в тень своих тайн. Она ответила с неменьшим усердием, вкладывая в это прикосновение всё, что не могла выразить словами: и обиду, и надежду, и страх, что даже сейчас, в эту самую минуту, между ними всё ещё стоит непроговорённое.

Её щёки пылали, а сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало даже тихий шёпот ночи. Время будто остановилось — или, наоборот, мчалось вперёд, сжигая секунды, как сухие листья.

Позже, когда город окончательно погрузился в сонную тишину, Соня тихо вошла в свою комнату и без сил рухнула на кровать. На часах было три — то ли утра, то ли ночи. В этом размытом рубеже между днём и ночью не было разницы: время потеряло смысл.

«Мы целовались почти час, — нахмурилась она, уставившись в тёмный потолок, будто надеялась разглядеть там ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. — Но секреты никуда не ушли».

Она резко взъерошила волосы, словно хотела вытрясти из головы эту путаницу, и тихо простонала:

— Как же всё сложно…

Соня перевернулась на бок, подтянула к себе подушку и прижала её к груди, будто та могла хоть немного унять эту неловкую, колючую пустоту. Она пыталась собрать мысли в кучу, выстроить их в логичный ряд, но они разбегались, как испуганные птицы, оставляя после себя только обрывки фраз.

И среди всех этих слов самым тяжёлым оставалось одно: «секреты никуда не ушли». Они по‑прежнему стояли между ними — незримые, но прочные, как стены, которые нельзя снести одним поцелуем, даже если в него вложено столько надежды.

Она закрыла глаза, пытаясь вытолкнуть из головы этот клубок мыслей, но перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Кирилла: его взгляд, в котором смешивались вина и желание всё исправить, его голос, тихий и честный, когда он говорил: «Это последний шанс».

— Ладно, — пробормотала она себе под нос, будто заключая сделку с самой собой. — Пусть будет шанс. Но на моих условиях. Никаких недоговорённостей. Никаких «я скажу потом». Если мы пытаемся всё наладить, то с самого начала. Без слепых зон.

С этими мыслями она наконец позволила себе расслабиться, и усталость, копившаяся весь этот бесконечный вечер, медленно накрыла её, как тяжёлое, но необходимое одеяло. Мир за окном затих, и даже мысли, устав от бесконечного кружения, понемногу улеглись.

А где‑то там, за пределами её комнаты, ночь продолжала свой неспешный ход, бережно храня все невысказанные слова, все хрупкие обещания и все те тайны, которым ещё предстояло найти свой выход — или раствориться в свете наступающего дня.

Глава 20

Никита не переставая отжимался — мышцы горели, дыхание сбивалось, но он упрямо продолжал, будто физическая боль могла заглушить ту, что терзала изнутри. Он уже близился к сороковому разу, а мысли так и не приходили в порядок — кружились, сталкивались, снова разлетались, не давая ни секунды покоя.

«Во‑первых, я идиот, — безжалостно думал он, стискивая зубы с каждым новым повтором. — Зачем надо было хватать Таню, словно пещерный человек? А потом ещё и целовать…»

Он на секунду замер, уперевшись в пол, и перед глазами снова вспыхнул тот момент: её изумление, её дыхание, её губы. И тут же внутри всё переворачивалось от противоречий. Да, целовать её ему безумно понравилось — пожалуй, он никогда не получал такого острого, почти оглушающего удовольствия. Но, кажется, он её спугнул. Слишком напористо. Слишком по‑своему, без оглядки на то, чего хотела она.

«А во‑вторых, — мысль снова сворачивала в другую, ещё более тяжёлую сторону, — что делать с Сонькой? Она, похоже, сильно обиделась. Чёрт… Я хотел бы всё объяснить. Просто я слишком испугался за них, когда увидел их там, в этом клубе. Зная, чем занимается Пономарев‑старший… Вот это, пожалуй, и есть главная проблема».

— На рекорд идёшь? — голос старшего брата Лёши ворвался в его мысли, резкий, но не грубый — такой, каким бывает голос того, кто привык вытаскивать близких из собственных голов, когда те слишком глубоко в них зарываются.

Никита на мгновение замер, потом резко оттолкнулся от пола и поднялся, ухватившись за протянутую Лёшину руку. Ладонь брата была твёрдой, надёжной — такой, какая всегда возвращала его на землю, когда он начинал витать в тревогах.

Сегодня была семейная суббота — единственный день, который братья могли выкроить, чтобы собраться, потренироваться, а потом просто побыть дома, рядом с родными. Для Никиты эти субботы давно стали чем‑то вроде якоря: в суете и ответственности взрослой жизни они напоминали, что есть место, где тебя не судят за ошибки, а просто держат, если ты вдруг начинаешь падать.

— Задумался, — коротко ответил Никита, вытирая ладонью пот со лба и стараясь выровнять дыхание. Он не стал ничего добавлять — не потому, что не доверял Лёше, а потому, что слова сейчас казались слишком тяжёлыми, чтобы их поднимать.

Лёша молча кивнул, будто и без слов всё понял: по напряжённым плечам, по тому, как Никита избегал встречаться с ним взглядом, по этой его привычной манере прятать тревогу за упорством.

— Выпьешь воды, — не спросил, а скорее утвердил он, протягивая бутылку. — И потом расскажешь. Или не расскажешь — если не готов. Но сидеть и грызть себя в одиночку я тебе не дам.

Никита криво усмехнулся, принимая бутылку. В этом «не дам» не было ни давления, ни поучения — только та самая братская твёрдость, которая не позволяла утонуть в собственных мыслях.

Он сделал несколько больших глотков, чувствуя, как холодная вода немного остужает жар, и наконец посмотрел на Лёшу.

— Тут такое дело… — начал он, и сам удивился, как легко, почти невольно, сорвалось это признание. Слова, которые он столько раз прокручивал в голове, вдруг перестали быть тяжёлыми — будто, оказавшись снаружи, они теряли часть своей власти над ним. — С Соней… и ещё с одной девушкой… Всё запуталось. И я боюсь, что своими попытками всё исправить только делаю хуже.

Лёша не торопил, не перебивал, просто стоял рядом, чуть расставив ноги, с лёгкой усталостью в позе человека, который привык слушать и не спешить с выводами.

— Значит, начнём с самого начала, — спокойно сказал он, чуть наклонив голову. — Без оправданий. Без попыток сразу найти решение. Просто расскажи, что случилось. А дальше посмотрим, где тут можно подставить плечо.

Никита медленно выдохнул, и впервые за этот бесконечный вечер ему показалось, что, возможно, он не один несёт на себе весь этот груз. Что есть кто‑то, кто не станет судить за резкость, за ошибки, за то, что он слишком сильно хотел защитить тех, кто ему дорог.

И, глядя на старшего брата, он начал говорить — сначала сбивчиво, потом всё ровнее, вытаскивая из себя одну за другой те самые мысли, которые до этого жгли изнутри. А Лёша слушал, кивал, иногда задавал короткие, точные вопросы — и в этом спокойном, внимательном молчании Никита понемногу начинал чувствовать, как тяжесть понемногу отпускает его плечи. Не до конца, не навсегда, но достаточно, чтобы снова сделать глубокий, спокойный вдох — и понять, что даже в самой запутанной истории можно найти хоть какую‑то опору.

— Боже, какие у вас серьёзные разговоры! — с лёгкой усмешкой пошутил Дима, подходя к братьям. Он поочерёдно пожал им руки — крепко, по‑свойски, будто одним этим жестом хотел стряхнуть с них всю накопившуюся тяжесть.

В его появлении было что‑то отрезвляющее: непринуждённая улыбка, чуть взъерошенные волосы, спортивная куртка, накинутая на плечи, — всё это словно возвращало мир в привычное русло, напоминало, что жизнь состоит не только из тревог и тяжёлых решений.

Лёша хмыкнул, чуть расслабив плечи, и хлопнул Диму по спине:

— А ты как всегда вовремя. Как раз собирались выдохнуть и немного проветрить голову.

Дима подмигнул, переводя взгляд с одного брата на другого, и, не дожидаясь приглашений, вклинился между ними, будто заполняя собой ту напряжённую паузу, которая ещё висела в воздухе.

— Ну, если надо проветрить — погнали на площадку. Или сначала кофе? Или сразу оба варианта? Я сегодня за энергию в этой компании.

Никита наконец позволил себе чуть улыбнуться — не широко, не беззаботно, но уже без той каменной тяжести, которая давила на него последние часы.

— Кофе точно не помешает, — кивнул он, проводя ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки мрачных мыслей. — А потом можно и на площадку. Хоть немного сбросить это… напряжение.

Дима тут же закивал, будто только этого и ждал.

— Вот это правильный настрой. Никаких драм на пустой желудок. Сначала топливо, потом подвиги.

Он махнул рукой в сторону кафе, приглашая всех за собой, и пошёл вперёд, легко, пружинисто, как человек, который точно знает: самые тяжёлые вещи становятся чуть легче, если рядом есть те, кто не даст тебе утонуть в них с головой.

Лёша, бросив на Никиту короткий, внимательный взгляд — просто чтобы убедиться, что тот держится, — тихо сказал:

— Пойдём. И не думай, что мы забыли про твой рассказ.

Дима закинул мяч в сетку и издал победный клич — громкий, заливистый, будто он только что выиграл не обычный дворовый матч, а целый чемпионат.

— У вас и шансов не было! — усмехнулся он, раскинув руки в торжествующем жесте, и в этой браваде не было ни капли злорадства — только азарт и радость от самой игры.

— Разве это не читерство? — буркнул Никита, скорее для вида, чем всерьёз раздражаясь. На самом деле эта беготня по площадке, эти резкие перехваты, эти броски наудачу — всё это понемногу вытягивало его из тяжёлых мыслей, разжимало ту невидимую хватку тревоги, которая не отпускала его весь вечер.

— Ну, даже и не знаю… — подразнил Лёша, небрежно забрасывая мяч, будто делал это не глядя, и подмигнул Диме. — Может, это просто мастерство.

Никита, не теряя ни секунды, молниеносно выхватил мяч у Димы, который уже готовился к броску, рванулся к кольцу и, подпрыгнув, точно послал мяч в цель. Сетка мягко хлопнула, подтверждая попадание.

— Да уж, и кто-то ещё говорил про читерство! — со смехом прокомментировал Дима, качая головой, но в его глазах светилось искреннее уважение к этому резкому, выверенному броску.

Лёша расхохотался, хлопнув Никиту по плечу:

— Вот это я понимаю — ответ по‑нашему. Никаких оправданий, только дело.

Никита наконец рассмеялся в ответ — по-настоящему, без напряжения, и этот смех, вырвавшийся из груди, казался ему почти непривычным, будто за последние дни он разучился так просто, искренне радоваться мелочам.

Они снова расходились по площадке, перебрасываясь мячом, поддразнивая друг друга, споря о правилах и тут же забывая о спорах, стоило только мячу оказаться в руках. В этом ритме — в рывках, остановках, в пересчёте очков, в подначках и смехе — было что‑то целительное: мир сужался до площадки, до кольца, до следующего паса, и всё остальное — тайны, страхи, запутанные чувства — на время отступало, пряталось в тень, давая ему короткую, но такую нужную передышку.

— И что же там за девушка? — как бы между делом спросил Дима, усаживаясь на скамью и вытирая ладонью пот со лба. Он чуть прищурился, будто пытался прочесть ответ не в словах, а в выражении лица брата. — Неужели Татьяна?

Никита недовольно покосился на него, и в этом взгляде смешались раздражение и какая‑то неловкая, почти мальчишеская ревность.

— Она моя, — грозно пророкотал он, чуть подавшись вперёд, будто готов был защищать это «моя» не только словами. — Давай без этих твоих штучек.

Дима тут же поднял ладони в примирительном жесте, и в его улыбке не было ни насмешки, ни желания поддеть — скорее, искреннее желание успокоить.

— Да я же просто подшучивал. Раньше. И не собираюсь я у брата девушек угонять, — он чуть наклонил голову, глядя на Никиту прямо, без увёрток. — Я же сразу понял, что у вас там что‑то есть.

Никита чуть расслабил плечи, будто эти простые, честные слова сняли с него невидимый груз напряжения.

— Просто если уж и говорить про девушек, — буркнул он, отводя взгляд и делая вид, что его куда больше интересует потрёпанная сетка кольца, чем этот разговор, — то явно не с Лёхой. У меня опыта побольше будет.

Лёша, который до этого молча откручивал крышку бутылки с водой, вдруг усмехнулся — спокойно, без обиды, с лёгкой иронией.

— Главное не количество, а качество, — подхватил он, чуть приподняв бровь, и сделал глоток, будто этим движением ставил точку в шутливом споре. — А опыт… он не в цифрах. Он в том, слышишь ли ты человека. Или только себя.

Дима фыркнул, откинувшись на спинку скамьи и вытянув ноги.

— Ну вот, опять ты со своей философией. То ли старший брат, то ли мудрец на пенсии.

Лёша только плечами пожал, но в глазах у него плясали весёлые искорки.

— Кто‑то же должен напоминать вам, юным и горячим, что мир не ограничивается количеством побед и поражений. Даже в делах сердечных.

Никита наконец позволил себе чуть улыбнуться — не широко.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, опускаясь рядом с Димой и упираясь локтями в колени. — Ты прав. Просто… с Таней всё как‑то не так, как раньше бывало. Не просто «понравилась — познакомился — пообщались». Там… сложнее. И я боюсь всё испортить. Одним неверным шагом. Одним слишком резким словом.

Дима на секунду перестал улыбаться. Он повернулся к Никите, и в его взгляде уже не было подначек — только внимание, братское, без осуждения.

— Тогда не шагай вслепую, — просто сказал он, чуть наклонившись вперёд. — Говори. Спрашивай. Ошибайся, если надо. Но не пытайся тащить это в одиночку. Мы тут. Мы не будем судить.

Лёша молча кивнул, подтверждая эти слова, и протянул Никите бутылку:

— Пей. И рассказывай. По чуть‑чуть. Столько, сколько сейчас можешь.

Глава 21

Таня нервно ходила по коридору, то и дело поглядывая на телефон. Каждый раз, поднимая его, она снова проверяла время — будто надеялась, что стрелки вдруг прыгнут вперёд и приблизят тот самый момент, которого она так ждала. Ладони предательски вспотели от волнения, а в груди всё сжималось в тугой, нетерпеливый комок.

Сегодня её образование официально признают в России. Экзамен оказался не таким уж сложным — и это было отчасти заслугой самой Тани: во Франции она действительно училась, не отвлекаясь на пустяки, впитывая каждую лекцию, разбирая каждый кейс, стараясь не упустить ни одной детали.

«В целом суть одна, — мысленно повторяла она, будто закрепляя эту мысль как опору. — И Франция, и Россия относятся к романо‑германской, континентальной правовой семье. Базовые принципы схожи, подходы близки…»

Но различия всё же были — и именно они сейчас казались ей важными. В российской правовой системе — более чёткое, строгое деление на отрасли, более выстроенная иерархия норм. И это как раз притягивало: Таня ценила ясность, структуру, понятные правила игры.

— Думаю, надо выбрать гражданское право, — пробормотала она себе под нос, останавливаясь у окна и глядя на город, который пока оставался для неё чужим, но уже начинал казаться чуть более своим с каждым шагом к этой цели. — Точно не хочу сталкиваться с убийствами и прочим… Не моё это. Не хочется каждый день смотреть на самое тёмное, что есть в людях. А в гражданском… там споры, договоры, защита интересов — всё по‑другому. Более… человеческое, что ли.

Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и снова сжала в руке телефон, будто он мог удержать её от того, чтобы не сорваться в панику.

«Ещё немного, — повторяла она про себя, как мантру. — Ещё совсем чуть‑чуть. Сейчас всё будет».

И в этом «всё будет» было не только про документы, не только про признание диплома. Это было про новый старт, про право сказать: «Я здесь. Я готова. Я знаю, чего хочу».

Наконец из кабинета вышла сотрудница и, улыбнувшись, позвала:

— Татьяна? Ваши документы готовы.

Таня на секунду замерла, будто мир на миг остановился, а потом сделала шаг вперёд — ровный, уверенный, без прежней суеты.

— Спасибо, — тихо сказала она, принимая папку, и пальцы её уже не дрожали.

Внутри всё пело от облегчения и тихой, сдержанной радости. Теперь можно было двигаться дальше. Можно было подавать документы на магистратуру — и делать следующий шаг по дороге, которую она выбрала сама.

Таня уверенно направилась к выходу, и с каждым шагом её всё сильнее захлёстывала волна лёгкого, почти детского восторга. Она едва сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс прямо посреди коридора, и на ходу весело пританцовывала, будто сама земля под ногами стала чуть пружинистее.

«Какой же вуз выбрать?» — мысленно перебирала она варианты, и в голове тут же возникали образы: строгие аудитории, длинные коридоры, гул студенческих голосов… Но сейчас все эти мысли были не тяжёлой задачей, а предвкушением — как перед дверью, за которой ждёт что‑то по‑настоящему своё.

На выходе она чуть не споткнулась — и вовсе не из‑за порога. Прямо перед ней стоял Никита: в форме, подтянутый, спокойный… и при этом такой живой, что у неё на секунду сбилось дыхание. Он чуть приподнял очки, и его глаза, искрящиеся смехом, встретились с её взглядом. А потом он улыбнулся — так обаятельно, так искренне, что у Тани на мгновение подкосились ноги, будто из‑под них просто вынули опору.

Никита резко шагнул вперёд и успел подхватить её, не дав потерять равновесие.

— Должен сказать, это было очаровательно, я про твой танец, — прошептал он ей на ухо, и от его голоса, тёплого и чуть насмешливого, по коже пробежали мурашки.

Таня тут же отпрянула, прикрывая ладонью ухо, в которое он только что шептал, и попыталась вернуть себе хотя бы видимость серьёзности.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, стараясь говорить строго, но в голосе всё равно прорвалась улыбка.

— Как что? Пришёл для поддержки, — просто ответил он, будто это было самой очевидной вещью на свете, и широко улыбнулся. — У меня обед, так что решил лично поздравить лучшего будущего адвоката.

С этими словами он сделал шаг в сторону и достал из машины огромный букет ярко‑алых пионов — пышных, душистых, таких, что от одного их вида становилось светлее на душе.

Таня не выдержала и просияла, не пытаясь даже скрыть, как ей приятно. Она глубоко вдохнула аромат цветов, и этот сладкий, густой запах будто закрепил в ней ощущение: сегодня всё идёт как надо.

— Так что, болеешь за будущих конкурентов? — поддразнила она, чуть склонив голову набок.

Никита хмыкнул, чуть прищурившись, и в его взгляде мелькнуло что‑то озорное.

— Ну, не за всех. Но если ты будешь сверху — я не против.

Таня рассмеялась и легонько, беззлобно стукнула его по плечу, будто пытаясь сбить с него эту невыносимую, но такую притягательную самоуверенность.

— Ты в последнее время много себе позволяешь, — сказала она, изо всех сил стараясь выглядеть раздражённой, но уголки губ всё равно предательски ползли вверх.

Он только усмехнулся, ничуть не смутившись.

— Может, и так. Но знаешь, иногда стоит позволить себе чуть больше, если это делает кого‑то счастливее. Даже если этот кто‑то сначала делает вид, что злится.

Таня покачала головой, пряча улыбку, и взяла букет, прижимая его к себе, словно хотела удержать это мгновение подольше.

— Ладно, признаю: ты угадал с цветами. И с моментом. Спасибо.

Никита чуть наклонил голову, будто принимая эту маленькую победу, но в его взгляде было не торжество, а что‑то гораздо теплее — радость от того, что он смог её порадовать.

— Всегда пожалуйста. А теперь рассказывай: какой вуз? Какие планы? Я тут, если что, могу быть твоим личным консультантом по вопросам «как не сойти с ума от выбора».

Таня на секунду задумалась, глядя на него, а потом вдруг спросила, чуть склонив голову набок — в этом движении было столько искреннего любопытства, что оно казалось почти трогательным:

— Почему юридический? — проговорила она с интересом, скользнув взглядом по его форме, будто пыталась сложить из этих деталей новую, до сих пор незнакомую ей картину его жизни. — У тебя ведь было столько увлечений… Неожиданно видеть тебя в этой роли.

Она легонько смахнула невидимую соринку с его рукава — незаметный, почти бессознательный жест, в котором вдруг проявилась вся её близость к нему, вся эта тонкая, едва уловимая связь, которая между ними возникла.

Никита проследил взглядом за её рукой — и в тот самый миг, когда она уже хотела её убрать, мягко перехватил, осторожно, но уверенно переплёл их пальцы. Время будто на долю секунды замерло, и весь шум города, все голоса, все случайные звуки растворились, оставив только этот тихий, напряжённый момент.

Их взгляды встретились — его, голубой и ясный, в котором читалась спокойная твёрдость, и её, янтарный, тёплый, полный вопросов и тихого удивления. В этом пересечении взглядов было больше слов, чем в любых объяснениях.

— Хотел помогать людям, — просто ответил он, не отводя глаз, и в этой простоте не было ни пафоса, ни желания казаться лучше, чем он есть. — В какой‑то момент вдруг понял: именно так я и хочу это делать. Не абстрактно, не издалека, а по-настоящему — разбираясь в правилах, защищая тех, кто в этом нуждается, восстанавливая справедливость там, где её нарушили. Это… стало моим.

Таня чуть сжала его пальцы в ответ, будто проверяя, насколько реальны эти слова, насколько реален он сам в этой новой для неё ипостаси.

— Знаешь, тебе это идёт, — тихо сказала она, чуть улыбнувшись, и в её голосе не было ни насмешки, ни снисхождения — только искреннее признание.

— Эта форма… — Никита снова коснулся рукава, будто сам ещё не привык к нему, и, ловко переводя всё в шутку, чуть прищурился. — Признайся, впечатляет?

Таня вздохнула, но в этом вздохе не было усталости — скорее, лёгкое, почти счастливое бессилие перед его неукротимым обаянием. С улыбкой она расцепила их руки — не потому, что хотела отдалиться, а словно давая себе крошечную передышку, чтобы не утонуть в этом тёплом, головокружительном моменте.

— Подвезёшь до дома? — спросила она, приподняв брови и уже не пытаясь сдержать улыбку: она рвалась наружу, живая, искренняя, и бороться с ней не было ни сил, ни желания.

— К вашим услугам, — с лёгким, нарочито торжественным поклоном ответил Никита, распахнул перед ней дверцу машины и, чуть наклонившись, прошептал: — Можете пользоваться, как пожелаете.

Таня зарделась — щёки вспыхнули алым, и она на секунду опустила ресницы, будто прячась от собственных чувств, от того, как сладко и тревожно замирало сердце. А потом, не давая себе времени смущаться, легонько вытолкнула его наружу со смехом, звонким и немного нервным:

— Ну всё, хватит! Садись уже за руль, пока я не передумала!

Она захлопнула дверцу, прислонилась к ней на мгновение лбом, закусила губу и замерла. Внутри всё ещё гулко стучало, а в голове крутился один и тот же вопрос: «Что с этим делать?»

Но ответа не было. Или он был слишком простой, чтобы его формулировать: просто позволить этому быть. Позволить себе радоваться букету, его шуткам, этому внезапному, но такому правильному ощущению, что рядом — свой человек.

Никита обошёл машину, сел за руль и, прежде чем завести мотор, на секунду задержал взгляд на Тане. В его глазах плясали весёлые искорки, но за ними пряталось что‑то более глубокое, серьёзное: желание защитить это хрупкое, только что родившееся между ними тепло.

— Готова? — спросил он, чуть наклонив голову, и в этом вопросе было не про дорогу, а про всё остальное: про то, что впереди, про то, смогут ли они идти по этому пути вместе, не теряя себя и не обжигая друг друга.

Таня медленно кивнула, выдохнула, будто сбрасывая с плеч невидимый груз сомнений, и улыбнулась — уже не смущённо, а спокойно, уверенно.

— Готова, — проговорила она, устраиваясь поудобнее и вдыхая запах салона — немного кожи, немного свежести, и ещё — еле уловимый, но такой узнаваемый аромат его парфюма, который уже начинал ассоциироваться у неё с безопасностью и теплом. — Поехали.

Машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от суеты города, от чужих взглядов, от бесконечных вопросов, на которые пока не было ответов.

Глава 22

Кирилл ёрзал на кресле, чувствуя себя непривычно скованно, будто сам себе был не рад в этой ситуации. В груди ворочалось тяжёлое, колючее чувство: свои проблемы он так и не решил, а уже тянет Соню в эту мутную историю. Он прекрасно понимал: узнай Громовы, что он начал крутить с ней, пока сам по уши в неприятностях, — не погладят по головке. Да и главное — он сам себя не простит, если из‑за него с ней что‑то случится. Эта мысль жгла изнутри, не давая расслабиться ни на секунду.