Невзаимно

— Сонь, — тихо позвал он, голос прозвучал чуть хрипло от внутренней борьбы. — Я всё же думаю, нам стоит пока подождать с свиданиями.

Соня резко шикнула на него, прижав палец к губам, и в этом жесте было столько упрямой решимости, что Кирилл невольно замер.

— Тихо, — прошептала она строго, но в глазах плясали озорные искры. — Я и так ждала семь лет. Семь долгих лет, когда ты наконец заметишь, что я вообще существую, когда перестанешь прятаться за своими «не сейчас» и «потом». А теперь я собираюсь наслаждаться нашими свиданиями — даже если ты с приглашениями на них затянул так, что это уже почти анекдот. Так что поверни голову на экран. Мы, как и полагается, посмотрим половину фильма, а вторую половину… будем целоваться, — она договорила это громким шёпотом, чуть склонив голову набок, и в её улыбке было столько тепла и дерзости, что у Кирилла внутри что‑то дрогнуло.

Он на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь удержать равновесие между своим чувством долга и этим живым, настоящим желанием быть с ней.

— Ты не понимаешь, — начал он тихо, стараясь говорить так, чтобы не обидеть, но чтобы она услышала всю серьёзность того, о чём он думал. — Сейчас вокруг меня… всё непросто. И я не хочу, чтобы ты в это вляпалась.

Соня чуть наклонилась вперёд, сокращая расстояние между ними, и посмотрела на него прямо, так искренне, что ему стало не по себе — будто она видела его насквозь, до самого дна, где прятались все его страхи.

— А я не прошу тебя решать за меня, что для меня опасно, а что нет, — её голос звучал тихо, но твёрдо, без истерики, без упрёка — просто как констатация факта, который он упорно не хотел замечать. — Я не хрустальная. И не маленькая. Да, ты привык всё тащить на себе, прятать от всех свои проблемы, делать вид, что ты один можешь со всем справиться. Но иногда… иногда можно просто позволить кому‑то быть рядом. Даже если этот кто‑то знает, что всё непросто.

Кирилл сжал пальцами подлокотник, будто искал опору в чём‑то твёрдом, реальном, потому что слова Сони пробивали его броню куда сильнее любых доводов разума.

— Просто я не хочу тебя подставить, — пробормотал он, глядя куда‑то мимо неё, потому что смотреть ей в глаза сейчас было слишком тяжело. — Если что‑то пойдёт не так…

Соня мягко накрыла его руку своей — тёплой, уверенной, не давящей, а как будто говорящей: «Я здесь. Я держу».

— Если что‑то пойдёт не так — мы разберёмся. Вместе. А если ты будешь и дальше прятать меня от всего мира, я сама на тебя обижусь. И это будет куда хуже любой опасности.

Он наконец посмотрел на неё — и в этом взгляде смешались усталость, тревога и что‑то ещё, очень светлое, чему он пока боялся дать имя.

— Ты невозможная, — прошептал он с кривой, немного растерянной улыбкой.

— Зато настоящая, — она чуть сжала его пальцы и кивнула на экран, где титры сменялись начальными сценами фильма. — А теперь смотри кино. Или я решу, что ты просто ищешь повод не быть со мной.

Кирилл медленно выдохнул, и напряжение, стягивавшее плечи, понемногу начало отпускать. Он чуть подвинулся, устраиваясь удобнее, и краем глаза поймал её улыбку — лёгкую, довольную, будто она только что выиграла маленькую, но очень важную битву.

И в этот момент он вдруг понял: возможно, она права. Возможно, не нужно всё решать в одиночку. Возможно, иногда самое правильное — просто сидеть рядом с тем, кто не требует от тебя быть идеальным, кто готов делить с тобой и тишину, и тревоги, и даже эти неловкие, но такие нужные минуты, когда мир сужается до тёмного зала, экрана и её тёплой руки в твоей.

Фильм тихо шуршал диалогами, тени скользили по стенам, а где‑то внутри у Кирилла потихоньку таяла ледяная корка привычного одиночества — не до конца, не навсегда, но достаточно, чтобы почувствовать: рядом есть тот, ради кого хочется быть не только сильным, но и честным. Даже в своих слабостях.

— Сонька! — раздался вдруг знакомый голос, когда они с Кириллом, держась за руки, выходили из зала.

Кирилл тут же насторожился и с интересом уставился на незнакомца — высокий парень в лёгкой куртке, с растрёпанными волосами и широкой, немного неловкой улыбкой. В этом взгляде Кирилла было не столько подозрение, сколько собственническое желание защитить то хрупкое, только что обретённое, что сейчас связывало его с Соней.

— Коля! — воскликнула Соня с радостным удивлением, и её лицо озарилось такой искренней, светлой улыбкой, что даже воздух вокруг будто стал теплее.

Николай шагнул ближе, явно собираясь обнять её, но не успел: Кирилл мягко, но решительно оттянул Соню чуть назад, прикрывая её собой не грубо, а так, словно ставил между ней и всем остальным миром невидимую, но надёжную преграду. Он сделал это почти инстинктивно — и сам удивился собственной реакции, но отступать не собирался.

— Мы немного заняты. Спешим, — произнёс он с притворно вежливой улыбкой, в которой, однако, отчётливо слышалась твёрдость: «Она сейчас со мной. И я не готов её ни с кем делить — даже на секунду».

Соня слегка смутилась и, будто пытаясь сгладить эту резкость, торопливо пояснила, кивнув в сторону Николая:

— Это мой одногруппник.

— А это кто, Сонь? — немного грустно спросил Николай, и в его голосе прозвучала не обида, а скорее растерянность человека, который привык, что ему отвечают, а теперь вдруг оказался по ту сторону какой‑то новой, непонятной границы. Ты в прошлый раз так неожиданно исчезла из клуба и телефон не брала.

— Просто я сам забрал свою девушку из клуба, — спокойно, без вызова, но предельно ясно вставил Кирилл, чуть крепче сжимая Сонину руку.

Соня на мгновение замерла, а потом вдруг просияла — внутри у неё всё сладко дрогнуло. Это была ревность. Такая по‑детски прямая, немного неуклюжая, но в то же время до мурашек милая. И самое главное — она была настоящей. Не показной, не для галочки, а той самой, что рождается только тогда, когда человек по‑настоящему боится потерять кого‑то.

Она чуть наклонила голову, пряча улыбку, и бросила на Кирилла быстрый, лукавый взгляд — словно хотела сказать: «Ты мог бы быть чуть помягче… но мне всё равно приятно».

— Прости, Коль, — мягко сказала она, чуть потянув Кирилла за руку, будто приглашая его не стоять стеной, а просто быть рядом. — Мы правда спешим. Но я напишу, ладно?

Николай на секунду замер, потом медленно кивнул, и его улыбка стала чуть спокойнее, хотя в глазах ещё мелькала тень недоумения — будто он пытался осознать, когда всё так быстро изменилось.

— Ладно. Конечно. Напиши. Буду ждать, — он чуть махнул рукой, уже не пытаясь обнять, а просто отпуская её на этот вечер, и отступил на шаг, давая им пространство.

Кирилл, заметив этот жест, чуть расслабил плечи — не потому, что перестал быть настороже, а потому, что понял: угрозы нет. Есть просто парень, которому небезразлична Соня, и это… в каком‑то смысле даже нормально.

Они пошли дальше, и шаги их звучали теперь чуть увереннее, будто после этой короткой, но напряжённой сцены между ними установилось что‑то новое — негласное признание: да, есть прошлое, есть другие люди, есть чужие взгляды и чужие ожидания. Но прямо сейчас есть только они.

Соня тихо рассмеялась, уткнувшись носом в рукав куртки, и сжала его руку чуть крепче.

— Ты был… немного грозным, — прошептала она, поднимая на него глаза, в которых плясали весёлые искорки.

Кирилл покосился на неё, и на его лице проступила та самая редкая, чуть смущённая улыбка, которая появлялась, когда он понимал, что немного переборщил, но ничуть об этом не жалел.

— Прости. Сам не понял, как… — он запнулся, будто искал правильное слово, и наконец признался: — Просто не хотел, чтобы кто‑то забрал у меня эти минуты. У нас их и так не так много.

Соня остановилась на секунду, посмотрела на него — уже без смеха, серьёзно, но с такой теплотой, что у него внутри что‑то тихо и ровно встало на место.

— Они наши, — просто сказала она, и в этих двух словах было обещание: не прятать, не делить, не оправдываться. Просто быть вместе, несмотря на взгляды, вопросы и недоумённые улыбки других. — И никто их не заберёт.

Он кивнул, принимая эти слова как самый дорогой подарок, и снова повёл её вперёд.

Глава 23

Соня и Кирилл уже минут пятнадцать сидели в машине около её дома. За окном тихо шелестел редкий дождь, размывая огни фонарей в мягкие золотистые пятна, а внутри салона царила та самая уютная тишина, которая бывает после хорошего вечера — не пустая, а наполненная отголосками смеха, разговоров и чего‑то важного, что только что родилось между ними.

— Спасибо за вечер, — тихо протянула Соня, чуть улыбнувшись и глядя куда‑то вперёд, будто хотела запомнить этот вид: мокрый асфальт, светящееся окно на втором этаже, этот спокойный, тёплый полумрак в машине.

— Тебе спасибо, — ответил Кирилл, не торопясь заводить мотор. Он повернул голову, поймал её взгляд и вдруг, сам удивившись собственной смелости, выпалил, стараясь скрыть волнение за лёгкой улыбкой: — Ты свободна завтра? У нашей команды соревнования… Мы придумали неплохой софт, честно. Но я так переживаю, как всё выйдет в итоге. Вот бы кто‑то пришёл поддержать…

В его голосе звучала не просто просьба — в нём слышалась эта тихая, почти детская надежда на то, что рядом будет кто‑то, кто просто постоит в стороне, улыбнётся и тем самым придаст сил.

— Хм, вот как, — поддразнила Соня, чуть склонив голову набок, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Ну, я могу попросить братьев… Или, может, Николай придёт. Он вроде любит такие штуки.

Кирилл тихо простонал, закатив глаза, но в этом жесте не было раздражения — скорее, нарочитая драма, чтобы подчеркнуть, насколько ему важна именно она. Потом он наклонился вперёд и, не раздумывая, обнял её — крепко, но бережно, так, будто она была чем‑то очень хрупким и в то же время самым надёжным, что у него есть.

— Не кто‑то, — прошептал он, уткнувшись лбом в её плечо на мгновение, а потом снова посмотрел ей прямо в глаза, и вся его обычная сдержанность куда‑то исчезла, уступив место искренности. — А именно ты. Ты там мне нужна. Не просто как зритель, не просто как тот, кто скажет «молодец». А как тот человек, ради которого хочется сделать всё идеально. Даже если ничего не получится — с тобой это будет не про поражение. С тобой это будет просто… наш вечер. Какой бы он ни вышел.

Соня на секунду замерла, будто эти слова упали ей прямо в сердце и там тихо, но уверенно нашли своё место. Она медленно подняла руку и легонько коснулась его щеки — просто чтобы убедиться, что всё это настоящее: и он, и этот вечер, и эта просьба, в которой было куда больше, чем просто приглашение на соревнования.

— Ладно, — тихо сказала она — Я приду. И не буду кричать громче всех, обещаю… Ну, может, только чуть‑чуть.

Кирилл рассмеялся — тихо, облегчённо, будто с его плеч только что сняли тяжёлый рюкзак, который он нёс весь день.

— Этого достаточно, — проговорил он, снова устраиваясь на сиденье, но уже не отпуская её руку, словно боялся, что если разомкнёт пальцы, эта хрупкая, такая нужная связь исчезнет.

Соня улыбнулась, прислонилась головой к стеклу и на мгновение закрыла глаза, впитывая этот момент.

— Тогда расскажи мне про этот софт, — попросила она, чуть повернувшись к нему. — Про всё: про идеи, про страхи, про то, чего ты больше всего боишься. А я посижу и послушаю. И, если что, скажу, что ты молодец. Даже до того, как всё случится.

Кирилл на секунду задумался, будто взвешивал, стоит ли открывать эту дверь, а потом медленно кивнул. И начал рассказывать — сначала сбивчиво, потом всё увереннее, выкладывая перед ней свои сомнения, свои надежды, свои маленькие победы и страхи. А Соня слушала, не перебивая, иногда кивая, иногда чуть сжимая его пальцы, давая понять: она здесь. Она слышит. И она верит, что у него всё получится.

Мечтательно улыбаясь, Соня зашла домой — будто не переступила порог, а шагнула в другой, светлый мир, где всё вдруг стало на свои места. На пороге она столкнулась с Лёшей: он как раз обувался, наклонившись, завязывая шнурки на ботинках, с той самой привычной, немного усталой сосредоточенностью человека, которому предстоит непростая смена.

— О, привет, Софа, — протянул Лёша, чмокнул её в щёку и тут же снова уткнулся в шнурки, будто даже в этой короткой ласке старался не терять ни секунды.

— Привет! — радостно ответила Соня, и голос её звенел, как натянутая струна, переполненный эмоциями.

— На работу собираешься? — спросила она, не в силах сдержать улыбку, которая сама собой расползалась по лицу.

— Угу, — устало буркнул Лёша, не поднимая глаз.

И тут Соня неожиданно рассмеялась — громко, искренне, будто сама эта радость просилась наружу, и в смехе её тут же всплыл образ Кирилла: его взгляд, его слова, тихий вечер в машине…

Лёша замер, чуть приподнял голову и посмотрел на сестру с сомнением, будто пытался понять: это просто хорошее настроение или за ним скрывается что‑то ещё.

— Может, поедешь со мной в больничку, проверим тебя? — предложил он с той самой заботливой настороженностью, которая у него всегда вылезала, стоило Соне вести себя хоть немного необычно.

— Ну, Лёш, я просто очень счастлива! — твёрдо заявила она, ничуть не смутившись, и даже расправила плечи, словно хотела показать: да, вот такая я сейчас, и это не болезнь, не ошибка, а самое настоящее, живое чувство.

— И, между прочим, мог бы и помочь сестре в другом деле, — добавила она чуть тише, но с упрямой ноткой, которую Лёша знал слишком хорошо.

— В каком же? — он поправил взъерошенные волосы, выпрямился и посмотрел на неё уже внимательнее, без спешки, но с явным намёком: «Только давай без загадок, я правда тороплюсь».

— В моём счастье, — упрямо выговорила Соня, глядя ему прямо в глаза.

— Соня, — уже теряя терпение, выдохнул он, — можно чуть больше конкретики? Я спешу на работу. У меня и правда нет времени разгадывать твои ребусы.

— Я встречаюсь с Кириллом, — выдохнула она, и эти слова прозвучали не как новость, а как маленькая победа и одновременно как вызов.

Лёша удивлённо обернулся, застыл на мгновение, словно пытаясь уложить эту фразу в ту картину мира, которая у него уже сложилась.

— Интересно… Ну, раз так, рад за тебя, — задумчиво ответил он, но в голосе его всё ещё слышалось недоумение, будто он пытался найти подвох там, где его не было. — Но я всё ещё не понимаю, при чём здесь я? Кирилл ещё не в курсе, что он с тобой встречается, и я должен его уговорить? Я‑то думал, ты закончила со своей странной зависимостью от Пономарева…

Соня вспыхнула, и на глаза навернулись слёзы — не от слабости, а от того, как несправедливо это прозвучало, будто все её чувства, все эти годы ожидания можно было свести к какой‑то «зависимости».

— Лёша! — возмутилась она, голос дрогнул, но она не дала ему сорваться в крик, а выговорила чётко, с нажимом: — Он в курсе. И вообще у него были свои причины отталкивать меня. Не надо всё сводить к каким‑то простым ярлыкам.

— Какой‑то странный разговор… Мне действительно пора, — ответил Лёша, уже потянувшись за ветровкой.

— Хоть раз не сбегай и поступи как старший брат! — прокричала Соня, и слёзы всё‑таки скатились по щекам, горячие и злые. Братья тебя слушаются, ты давно мог всё это прекратить. Но да ладно… Хотя бы сейчас я счастлива. И собираюсь быть с Кириллом, несмотря на все трудности и на то, что было между нами. Так что помоги: поговори с ними, особенно с Никитой, и оставьте Кирилла в покое. Просто… дайте нам шанс.

Лёша застыл с ветровкой в руках, посмотрел на неё — и вдруг увидел не упрямую девчонку, которая вечно лезет туда, куда не надо, а взрослую девушку, которая наконец решилась сказать: «Это моя жизнь». И в её взгляде было столько боли и одновременно столько твёрдости, что у него внутри что‑то тихо дрогнуло.

— Мы ничего такого и не делали, — начал он было оправдываться, но осекся, увидев её заплаканное лицо, и медленно опустил ветровку на вешалку.

— Хорошо, — тихо, но твёрдо сказал он, и в этом «хорошо» не было ни раздражения, ни уступки из жалости — только признание её права на свой выбор. — Я поговорю. С Никитой, и с Димой. Скажу, чтобы не лезли. Если ты уверена, если это то, чего ты хочешь… я поддержу. Не потому, что обязан, а потому, что ты моя сестра. И я хочу, чтобы ты была счастлива. По‑настоящему.

Соня на секунду закрыла глаза, будто пыталась удержать в себе этот момент, запомнить его навсегда: как Лёша впервые не стал спорить, не стал читать нотации, а просто сказал: «Я с тобой». Потом она медленно кивнула, вытерла слёзы рукавом и вдруг улыбнулась — тихо, устало, но искренне.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было больше, чем простая благодарность: в нём слышалось облегчение, будто с плеч сняли тяжёлый, годами копившийся груз.

Лёша шагнул к ней, притянул к себе в коротком, крепком объятии, таком, какие у них всегда были: без лишних слов, но зато очень настоящие.

— Иди выпей чаю, успокойся, — тихо сказал он, чуть отстраняясь и снова берясь за ветровку, но теперь уже без прежней спешки. — А я пойду. Завтра вернусь, и мы ещё поговорим. Нормально, без нервов. Ладно?

Соня кивнула, прижимая ладони к щекам, будто пытаясь остудить их, и смотрела, как он выходит за дверь, как на секунду задерживается на пороге, будто хочет ещё что‑то добавить, но потом просто кивает ей — мол, всё будет хорошо.

Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало тихо. Но эта тишина уже не давила, не казалась пустой. В ней было что‑то новое: не ожидание беды, а надежда. Надежда на то, что теперь, когда она наконец сказала всё вслух, когда кто‑то из близких её услышал, впереди может быть не только борьба, но и просто счастье — тихое, обычное, но такое нужное.

Глава 24

Соня взволнованно опустилась на сиденье, едва замечая, как вокруг шуршат программы, переговариваются зрители и гудит огромный зал. Людей и правда было много — столько, что казалось, будто весь город вдруг решил прийти именно на эту защиту проектов.

«Даже забавно, — мелькнуло у неё в голове. — Семь лет назад я вот так же сидела на соревнованиях — только по баскетболу — и болела за Никиту. Только тогда я была просто девчонкой из толпы: никто не звал, никто не замечал. А сегодня я здесь как его девушка. Рядом с Кириллом».

Кирилл ещё по дороге так увлечённо рассказывал ей про свою антивирусную программу, про алгоритмы, про то, как они с командой неделями не спали, отлавливая баги, что Соня почти перестала замечать, что не понимает и половины терминов. Ей не нужны были детали: она чувствовала масштаб — и это чувство было важнее любых слов. Сегодня в зале сидели и студенты из Китая, и строгие профессора, и представители крупных компаний, и от этого воздух будто звенел от напряжения. Но Соня верила: Кирилл обязательно одержит победу.

Вот он вошёл вместе с командой и медленно обвёл взглядом зал. В этом движении было столько внутренней собранности, столько готовности принять любой исход, что у Сони перехватило дыхание. Она снова окунулась в воспоминания: как когда‑то, сидя на трибуне, она мечтала, чтобы он хоть раз посмотрел на неё, чтобы заметил среди сотен других лиц.

Вернувшись из этого омута воспоминаний, Соня вдруг поймала его взгляд. Он улыбнулся — не широкой, показной улыбкой, а своей, настоящей, той, от которой у неё всегда теплело внутри. Он кивнул ей, — и пошёл к ней сквозь ряды.

Сердце забилось быстрее, ладони предательски вспотели, и Соня вдруг почувствовала себя той самой девчонкой, которая боится, что всё это — сон и он вот‑вот рассеется.

Подойдя, Кирилл наклонился, чуть склонив голову, и тихо, только для неё, прошептал:

— Моя девушка должна сидеть в другом месте.

Он взял её за руку — тёплой, уверенной хваткой, и повёл её вперёд, мимо рядов, туда, где места были отведены для спонсоров и близких. Усадив её на лучшее место, он на секунду задержался, чмокнул в щёку — быстро, легко, но так, что этот поцелуй прозвучал громче любых обещаний, — и снова пошел к команде.

Соня смотрела ему вслед, чувствуя, как бешено колотится сердце, и вдруг поняла: неважно, победит он сегодня или нет. Важно, что он сделал для неё вот это — выделил её среди всех, показал, что она ему дорога. И даже если весь зал будет смотреть на сцену, она будет смотреть на него. Потому что сегодня он — её победа.

Она поправила волосы, чуть улыбнулась своим мыслям и, устроившись поудобнее, приготовилась болеть так, как умеет только человек, который верит в своего любимого безоговорочно. — За нас! — пьяновато выкрикнул пухлый парень в очках, взмахнув бокалом так энергично, что пиво чуть не выплеснулось через край. Его глаза сияли, а лицо раскраснелось то ли от волнения, то ли от пары бокалов пива — но в этом было столько искренней радости, что никто даже не подумал его одернуть.

— За победу! — улыбнулся Кирилл и плавно пододвинул свой бокал навстречу остальным. Бокалы встретились в центре стола с лёгким, торжественным звоном — будто не стекло коснулось стекла, а соединились усилия, бессонные ночи и общие надежды всей команды.

Соня сидела, чуть подавшись вперёд, и чувствовала, как внутри всё поёт от счастья. Её переполняли радость и невероятная гордость за любимого — такая, что, казалось, она вот‑вот выплеснется наружу, как это шампанское у весёлого парня.

Команда Кирилла оказалась удивительно дружной: ребята то и дело подшучивали друг над другом, но в каждой шутке сквозила настоящая, крепкая поддержка. Все они были по‑своему талантливы, буквально жили алгоритмами и кодами: даже сейчас, когда можно было наконец выдохнуть и отпраздновать, кто‑то чертил на салфетке схему, кто‑то спорил о лучшем способе оптимизации, а кто‑то, смеясь, вспоминал, как они трое суток подряд не выходили из коворкинга.

Соня ловила эти моменты, впитывала их, как тёплый свет: вот Кирилл тихо переговаривается с напарником, вот тот самый парень в очках радостно хлопает кого‑то по плечу, вот Кирилл поднимает бокал ещё раз — уже не для тоста, а просто чтобы ещё раз услышать этот звенящий, такой нужный сейчас звук.

— О чём задумалась? — Кирилл чуть придвинулся, наклонил голову, вглядываясь в её лицо с той самой внимательностью, которая всегда заставляла Соню чувствовать: для него в эту минуту она — единственный человек в мире. Его взгляд был чуть затуманен количеством выпитого.

— Думаю… — Соня растянула слово, будто пробовала его на вкус, и на секунду сделала вид, что всерьёз взвешивает варианты, хотя ответ был у неё на кончике языка с самой первой секунды. — О том, что мой парень — просто красавчик.

И, не выдержав серьёзного выражения лица, она подмигнула — быстро, озорно, так, что вся эта напускная задумчивость рассыпалась в лёгкую, тёплую шутку.

Кирилл фыркнул, закатил глаза, но тут же расплылся в довольной улыбке

Соня уткнулась ему в плечо, вдохнула знакомый запах — чуть терпкий, с лёгкой ноткой кофе и чего‑то только его, кирилловского, — и тихо рассмеялась.

— А что, неправда? — проговорила она, чуть отстраняясь, чтобы снова посмотреть ему в глаза, уже без шуток, серьёзно, но с той же тёплой улыбкой. — Ты сегодня был невероятным. Не только потому, что классно выступил, а потому, что держался так спокойно, будто вообще не волновался. Будто для тебя это обычное дело.

Кирилл чуть смутился — он никогда не умел принимать похвалу спокойно, всегда пытался свести всё к шутке, спрятаться за какой‑нибудь самоиронией. Но сейчас он не стал отмахиваться. Просто кивнул, будто принимая её слова как что‑то очень важное, и тихо, почти шёпотом, ответил:

— Без тебя я бы так не смог. Когда я вышел на сцену и увидел, что ты сидишь в первом ряду, улыбаешься… мне вдруг стало не страшно. Как будто даже если всё пойдёт не так, у меня уже есть что‑то по‑настоящему хорошее. То, что никто не сможет отнять.

Соня замерла на мгновение, чувствуя, как от этих простых слов внутри становится тепло и спокойно, будто кто‑то накинул на плечи мягкое одеяло в прохладный вечер. Она потянулась и легонько поцеловала его в щёку.

— Тогда мы отличная команда, — улыбнулась она, снова устраиваясь у него под боком, чувствуя, как его рука крепче ложится ей на плечи, и понимая, что вот это — самое настоящее счастье: не громкие овации, не первые места, а просто сидеть рядом с тем, кто тебе дорог, и знать, что вы оба устали, оба счастливы и оба наконец‑то можете просто выдохнуть.

Где‑то рядом снова звенели бокалы, кто‑то выкрикивал тосты, команда продолжала праздновать, но здесь, в их маленьком уголке, время будто замедлилось, позволяя им прожить эту минуту медленно, бережно, так, чтобы потом можно было достать её из памяти и снова почувствовать этот вечер: запах алкоголя, тихий смех, тепло чужой руки и уверенность в том, что всё будет хорошо — потому что они вместе.

Глава 25

— Ой, Таня, какая красота! — с неподдельным восторгом воскликнула Наталья Александровна, бережно проводя пальцами по изумрудному шарфу, а потом с восхищением задержав взгляд на дорогой сумке коричнево‑янтарного оттенка. — Зачем ты так тратилась? — спросила она, в её голосе слышалась не укоризна, а скорее материнская тревога, будто ей было немного жаль, что Таня отдала на эти вещи столько сил и денег.