Невзаимно

Это было несправедливо. Слишком тяжело. Слишком запутанно.

Соня подставила лицо под струю воды, позволяя холоду остудить пылающие щёки. Ей хотелось, чтобы этот ледяной душ не просто смыл усталость, а стёр из памяти последние часы, вернул её в то утро, когда день обещал быть простым: пикник с друзьями, смех, ветер в волосах, никаких старых ран и неловких признаний.

Но время не шло назад. И правда, однажды сказанная, уже не становилась ложью.

Выключив воду, она закуталась в большое мягкое полотенце и на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине комнаты. В этой тишине не было ответов — но было что‑то похожее на передышку. Как будто мир на минуту остановился, давая ей время просто выдохнуть, собраться и решить, что делать дальше.

И когда она наконец вышла из ванной, чуть более спокойная, с влажными волосами, стекающими по спине, в груди всё ещё было тесно от эмоций. Но теперь к ним примешивалось что‑то новое — не смирение, нет, а скорее упрямое, тихое понимание: она не обязана принимать всё это прямо сейчас. У неё есть право на паузу. На то, чтобы разложить эти слова по полочкам, примерить их к себе и решить, какие из них она готова оставить, а какие — отпустить навсегда.

К шести вечера Соня начала собираться, хотя на встречу с однокурсниками не было ни сил, ни желания. Каждое движение давалось с трудом — будто плечи оттягивал невидимый груз из невысказанных слов и тяжёлых откровений.

«Просто поеду к Тане», — решила она, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. Голова гудела от бесконечных мыслей, которые кружились в ней, как листья в осеннем вихре, — и от этого становилось только тяжелее. А подруги, как назло, не было рядом именно тогда, когда она была нужна больше всего.

Никита отвёз Таню до её квартиры, и та позвонила Соне: сказала, что останется дома, а потом вместе они поедут на пикник. Но сейчас сама мысль о шумной компании, о весёлых разговорах, за которыми придётся прятать своё смятение, казалась невыносимой.

«Думаю, просто побудем у неё, — продолжала размышлять Соня, складывая в небольшую сумку самые нужные вещи. — Может, даже лучше будет пожить какое‑то время у Тани. Там тихо. Там не нужно ничего объяснять».

Она застегнула молнию, постояла секунду, прислушиваясь к тишине комнаты, которая вдруг стала слишком просторной и пустой. Потом накинула лёгкую куртку, взяла ключи и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Соня спустилась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом немного отпускает напряжение. Не потому, что всё становилось проще, а потому, что она делала хоть что‑то — двигалась вперёд, туда, где её поймут без лишних слов.

Соня вдавила педаль газа чуть сильнее, и машина плавно, но уверенно рванула вперёд, набирая скорость. Стрелка спидометра ползла вверх, отсчитывая километры, а тихое, уверенное рычание мотора будто сливалось с её собственным внутренним ритмом — таким же напряжённым, таким же жаждущим вырваться за пределы тесных границ дня.

Ветер ворвался в салон — через открытые окна, через приоткрытый люк, — разметал волосы, холодил лицо, выдувал из головы лишние слова, те самые, что весь день крутились по кругу, не давая ни минуты покоя. Он срывал с мыслей тяжесть, уносил прочь неловкие паузы, горькие признания, все эти «почему» и «зачем», которые не находили ответов.

Соня крепче сжала руль, чувствуя под пальцами прохладную кожу обивки, и на секунду закрыла глаза — всего на миг, доверяя дороге, доверяя машине, доверяя этому потоку воздуха, который будто стирал с неё сегодняшний день слой за слоем.

Когда Соня наконец добралась до дома Тани и нажала на звонок, внутри что‑то чуть-чуть расслабилось. Дверь открылась, на пороге появилась Таня — в уютных домашних штанах, с чашкой чая в руке и такой знакомой, тёплой улыбкой. И в эту секунду все слова, которые Соня так старательно подбирала по дороге, вдруг стали не нужны.

— Ты чего такая бледная? — сразу нахмурилась Таня, шагнула вперёд и крепко обняла подругу, не дожидаясь объяснений. — Заходи скорее. Рассказывай. Или не рассказывай. Можем вообще ни о чём не говорить. Просто посидим, попьём чай, посмотрим какую‑нибудь ерунду по телевизору.

Соня на секунду прижалась к её плечу, вдыхая знакомый запах — шампуня, стирального порошка, самого простого, настоящего уюта. И наконец тихо выдохнула, будто выпустила наружу часть того, что сжимало грудь весь день.

— Давай без ерунды, — улыбнулась она чуть дрогнувшими губами. — Просто… посидим. А если потом захочется поговорить — я расскажу. Если нет — значит, не сегодня.

Таня понимающе кивнула, не стала давить, не стала торопить. Просто закрыла дверь за спиной Сони, отрезая снаружи весь этот шумный, сложный мир, и тихо сказала:

— Тогда сначала чай. А всё остальное подождёт.

И в этой простой фразе было столько тепла, столько тихой, надёжной поддержки, что Соня вдруг почувствовала: она действительно в безопасности. Здесь, рядом с подругой, можно было позволить себе быть не сильной, не собранной, не готовой со всем справиться — а просто уставшей девушкой, которой сегодня пришлось услышать слишком много правды.

Глава 16

— Успокойся, подруга, — Таня мягко, но решительно выхватила бутылку из рук Сони и тяжело вздохнула. — Хорошее вино пьют не спеша, наслаждаясь каждым глотком, вдыхая аромат, чувствуя, как раскрывается вкус. А не лакают, как молоко.

Соня уронила голову на сложенные на столе руки и простонала:

— Так будто легче… Хоть на секунду.

Таня села рядом, чуть подвинув тарелку с нетронутыми закусками, и накрыла ладонью дрожащие пальцы Сони. Её прикосновение было тёплым и твёрдым — таким, что сквозь пелену отчаяния пробивалось ощущение опоры.

— Сонь, я понимаю, что это как снег на голову. Ты столько времени держала всё в себе, столько раз прокручивала в голове разные варианты, а тут — бах! — и вся эта правда, да ещё и с такими подробностями… Конечно, тебе сейчас тяжело.

Она чуть наклонилась вперёд, чтобы поймать взгляд подруги, но Соня всё ещё прятала глаза, будто боялась, что в них прочитается слишком много.

— Но послушай меня: от этих его откровений ты ничем ему не обязана. Пусть он хочет продолжать любить тебя — пусть. Это его чувство, его история. А твои чувства — это только твои. И разбираться с ними будешь ты. И только тогда, когда будешь готова.

Соня наконец подняла голову, в её глазах стояли слёзы — не горькие, не злые, а скорее усталые, будто она просто выдохлась от попыток всё понять и разложить по полочкам.

— Если хочешь, и чувства ещё остались… — Таня говорила тихо, без нажима, словно боялась спугнуть эту хрупкую готовность слушать. — Уверяю тебя, никто не будет тебя осуждать. Ни я, ни кто‑либо другой. Это нормально — если не всё сразу исчезает, если где‑то внутри ещё отзывается что‑то старое.

Она сделала короткую паузу, давая Соне время переварить эти слова.

— А если ты уже настроилась всё закончить, если поняла, что для тебя это точка — так и заканчивай. Без оглядки, без чувства вины, без мыслей «а вдруг я тороплюсь». Ты имеешь право поставить эту точку. И никто не скажет, что ты поступила неправильно.

Соня потянулась к подруге и крепко её обняла, будто хотела вобрать в себя это тихое, надёжное тепло, которое прогоняло холод внутри.

— Как же я рада, что ты вернулась, — прошептала она, уткнувшись Тане в плечо. — Ты словно старшая сестра. Хоть мы и одногодки… Но ты такая мудрая. И всегда понимаешь меня — даже когда я сама себя не понимаю. Уверенна Ник еще пожалеет…

Таня чуть улыбнулась, но в этой улыбке скользнула неловкость, будто слова Сони задели что‑то спрятанное глубоко внутри.

— О господи, Соня… Ну сколько можно возвращаться к этому? — она мягко отстранилась, но не грубо, а так, чтобы просто посмотреть подруге в глаза. — Наша история с Никитой закончилась давно. Да и, честно говоря, она толком и не начиналась.

Соня чуть отстранилась, нахмурилась, стала серьёзной — вся её поза вдруг сделалась упрямой, собранной.

— Просто я думаю, что из всех девушек ты подходишь ему лучше всего, — сказала она твёрдо, без прежней дрожи в голосе. — Ты единственная, кто может ему противостоять. Не прогнётся, не будет подстраиваться. И ты одна из немногих, кто выдерживает напор моей мамы — да ещё и умудряется её успокоить. А наша семья… они тебя с детства обожают. Для них ты не просто подруга — ты своя.

Таня тихо вздохнула, провела ладонью по волосам, будто пыталась смахнуть эти слова, как что‑то слишком тяжёлое, к чему не хотелось прикасаться.

— Нам надо перекусить, — быстро сказала Таня, ловко ускользая от неловкой темы. Она подошла к плите, будто пряталась за привычными движениями, и тут же принялась что‑то делать: щёлкнула зажигалкой, поставила сковороду, достала пачку пасты. В этих простых, уверенных жестах было что‑то успокаивающее — будто готовка возвращала её в зону контроля, туда, где всё зависело только от неё.

Соня с интересом наблюдала за подругой, вдыхая ароматы, которые уже начинали наполнять кухню.

— Что готовишь? — она потянула носом воздух и улыбнулась. — Запах просто потрясающий!

— Паста, — не оборачиваясь, ответила Таня, помешивая что‑то в сковороде. В её голосе звучала лёгкая, почти незаметная теплота — та самая, которая появлялась, когда она говорила о чём‑то по‑настоящему любимом.

— Бывший научил, — добавила она после короткой паузы и чуть улыбнулась, будто вспомнила что‑то одновременно приятное и немного грустное. — Он был поваром. Готовил просто божественно. Несколько рецептов мне передал — и теперь, когда хочется чего‑то настоящего, я делаю именно так.

Соня подпёрла голову рукой, не отрывая взгляда от подруги. В этом будничном моменте — в запахе чеснока и томатов, в тихом шипении масла, в том, как Таня уверенно двигалась по кухне, — было столько уюта, что даже тяжёлые мысли начали понемногу отступать.

— Расскажешь какой‑нибудь из его секретов? — спросила Соня, чуть наклонив голову. — Ну там, щепотку чего‑нибудь, без чего паста — не паста…

Таня на секунду замерла, словно прислушиваясь к воспоминанию, а потом рассмеялась — тихо, искренне.

— Главный секрет — не спешить. Всё должно раскрыться постепенно. Чеснок — чуть-чуть, чтобы он отдал аромат, но не сгорел. Томаты — только спелые, почти сладкие. И обязательно в конце — кусочек хорошего сливочного масла. Оно всё собирает воедино.

Она ловко бросила пасту в кипящую воду, чуть посолила, помешала — и снова повернулась к Соне, уже без тени неловкости, с живым, тёплым блеском в глазах.

— А ещё он всегда говорил: если ты готовишь для кого‑то, это уже не просто еда. Это способ сказать: «Ты мне важен». Даже если вслух ты этого не произносишь.

Соня молча кивнула, будто эти слова легли куда‑то глубоко, туда, где сегодня было особенно холодно и пусто.

— Значит, эта паста — для меня, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни капли пафоса, только простая, тихая благодарность.

Таня улыбнулась, на этот раз без всякой грусти — просто тепло, по‑дружески.

— Конечно, для тебя. И ещё для того, чтобы сегодня не думать ни о чём сложном. Пусть будет просто хороший ужин. С хорошим запахом, хорошим вкусом… и с тем, что можно разделить с кем‑то, кто тебе дорог.

Она снова склонилась над плитой, но теперь в её движениях не было попытки сбежать — только забота, тихая и надёжная, как и всё, что она делала для Сони.

— Ну, оценивай мои кулинарные способности, — Таня поставила перед Соней тарелку с горячей пастой, от которой поднимался ароматный пар, и присела рядом, чуть наклонив голову, будто сама с нетерпением ждала вердикта.

Соня подцепила первую вилку пасты, осторожно подула, чтобы не обжечься, и, закрыв глаза, медленно отправила рот. На её лице тут же расцвела искренняя, почти детская улыбка.

— Ммм… — протянула она, словно пробуя не просто еду, а какое‑то забытое ощущение уюта и покоя. — Это так вкусно, Тань! Я ничего подобного не пробовала — даже в самых крутых кафе.

Таня смущённо улыбнулась, опустила взгляд и слегка поводила рукой по скатерти, будто пыталась скрыть, как ей приятно.

— Не преувеличивай, — тихо сказала она, но в голосе слышалась едва уловимая гордость — та самая, которая появляется, когда старания оценили по‑настоящему.

— Ни капли не преувеличиваю, — возразила Соня, отправляя в рот ещё одну вилку пасты и прикрывая глаза от удовольствия.

— Кстати, помнишь наши ночёвки у тебя? — с лёгкой улыбкой спросила Соня, будто выудив из памяти самый уютный кусочек прошлого.

— Такое забудешь… — Таня невольно передёрнула плечами, но в этом движении не было настоящей досады — скорее, тень весёлого ужаса от тех самых приключений, о которых потом было так здорово вспоминать.

— Да я не про последнюю, а про те, что были раньше, — уточнила Соня, и её глаза загорелись, как у ребёнка, который нашёл старую коробку с любимыми игрушками. — Хотя и последняя была ничего… ну, если не считать, что нас тогда понесло искать неприятности на одно место.

Таня фыркнула, прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко.

— Это ты так мягко говоришь?

Соня хихикнула, откинувшись на спинку стула.

— Зато сколько эмоций! Знаешь, а ведь это была отличная идея — просто куда‑то сорваться, почувствовать, что жизнь кипит. Может, сегодня в клуб?

Таня на секунду замерла, и в её взгляде мелькнуло сомнение — лёгкое, но ощутимое.

— Сонь, я после того случая в клубе так и не была. Даже во Франции, представляешь? Как будто поставила себе негласное правило: «больше никаких спонтанных вылазок».

— Ну, так это настоящее упущение — надо исправлять! — энергично возразила Соня, подавшись вперёд. — Не обязательно же мы снова попадём в неприятности. В этот раз будем вести себя как самые примерные девушки. Ну, или хотя бы до полуночи.

Она на секунду притихла, будто что‑то прикидывая, и тут же всплеснула руками:

— Жаль, конечно, что я выпила, а то поехали бы на моей машине. У тебя прав ещё нет… Тогда… давай попросим кого‑нибудь. О! У меня есть знакомый — он нас довезёт туда и обратно. Точно!

Таня приподняла бровь, в её взгляде мелькнуло то самое многозначительное любопытство, которое Соня знала с детства.

— Что за знакомый? — спросила она, растягивая слова, и в голосе её зазвенели едва уловимые шутливые нотки.

Соня тут же слегка покраснела, будто её поймали на чём‑то сокровенном, и торопливо замахала руками.

— Нет‑нет, это не то, что ты подумала! Просто знакомый с универа. Старшекурсник. Мы немного общаемся, переписываемся… Ну, знаешь, так, по мелочи, — она неловко пожала плечами, будто пыталась сделать вид, что это совсем не важно, хотя в глазах у неё плясали весёлые искорки.

Таня улыбнулась — широко, искренне, без тени насмешки.

— Ладно, ладно, верю. Если тебе от этого будет легче, пиши своему знакомому. И… погнали. Только с одним условием: сегодня никаких поисков неприятностей. Максимум — танцевать до упаду и пить лимонад. Или что там ты сейчас хочешь.

Соня рассмеялась — впервые за день легко, свободно, без той тяжести, которая давила на неё с утра.

— Договорились. Никаких неприятностей. Только музыка, танцы и… ну, может, один маленький коктейль. Но только один!

Она достала телефон, пальцы уже летали по экрану, набирая сообщение, а на лице застыло выражение радостного предвкушения — как у человека, который наконец‑то стряхнул с себя груз тяжёлых мыслей и снова почувствовал вкус к жизни.

Таня наблюдала за ней, улыбаясь, и в этой улыбке было столько тепла и поддержки, что Соне вдруг стало ясно: даже если вечер не станет каким‑то особенным, даже если они просто посмеются, потанцуют и вернутся домой уставшими, но счастливыми — этого уже будет достаточно.

— Только не говори, что он ответит сразу, — поддразнила Таня, когда телефон Сони тихо звякнул в ту же секунду.

— Видишь? — Соня подняла глаза, сияя. — Это знак. Сегодня будет хороший вечер.

И Таня, не споря, кивнула, чувствуя, как в груди потихоньку тает тот холодок тревоги, который она сама не замечала, пока не увидела эту улыбку на лице подруги.

— Ладно, знак так знак, — согласилась она, вставая и потягиваясь, будто сбрасывая с себя остатки сомнений. — Тогда давай собираться. Но помни: никаких приключений. Только танцы. И лимонад.

Соня подмигнула, пряча телефон в карман.

— Обещаю. Ну… почти обещаю.

Глава 17

Музыка гремела, будто пыталась заглушить все лишние мысли, а свет мигал и переливался, раскрашивая пространство в безумные, яркие оттенки. В этом вихре огней и басов мир казался проще, а тревоги — не такими острыми. Подруги весело переглядывались, и в этих взглядах читалось то самое чувство, когда ты рядом с тем, кто тебя понимает без слов.

— Твой старшекурсник Николай точно на тебя запал, — поддразнила Таня, наклонившись к Соне, чтобы её было слышно сквозь гул музыки, и хитро прищурилась.

Соня фыркнула, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но не выдержала и прыснула со смеху.

— Пф-ф… Да ну тебя, — пробормотала она, отмахиваясь, но щёки предательски порозовели — будто свет софитов специально выхватывал из полумрака именно этот румянец.

В этот момент откуда ни возьмись появился Николай с двумя коктейлями в руках. Он протянул их девушкам, и на его лице застыла та самая нервная, но искренняя улыбка, которая бывает, когда очень хочется понравиться.

— Спасибо, Коль, — мило улыбнулась Соня, принимая бокал. Её голос прозвучал чуть громче обычного — не столько из‑за музыки, сколько из‑за желания скрыть лёгкое волнение. — Мы тут немного поболтаем, ты не против?

— А, нет… То есть, я не против, — торопливо заверил Николай, снова нервно улыбнувшись, и тут же будто сам смутился своей торопливости.

Как только он растворился в толпе, Таня выразительно приподняла бровь.

— Да уж, тут всё серьёзно, — протянула она с насмешливой интонацией, но в её глазах не было ни капли ехидства — только весёлое любопытство.

— Да ничего серьёзного, — грустно вздохнула Соня, и вся её напускная беспечность вдруг осыпалась, как конфетти после праздника. — Вообще ничего не ёкает. Совсем.

Она быстро перевела тему, будто боялась, что если задержится на этом хоть на секунду, то снова провалится в ту самую тяжесть, от которой они так старательно убегали.

— По-моему, сегодня мы выглядим намного лучше, чем в прошлый раз, — сказала она чуть громче, перекрывая бас, и обвела себя и Таню широким жестом.

Таня сделала вид, что не заметила, как ловко подруга ускользнула от разговора, и улыбнулась — тепло, понимающе.

— Это точно, — согласилась она, оглядывая их образы с видом строгого, но благосклонного стилиста. — Сегодня нас никто бы не попросил уехать домой.

Сегодня было прохладно, и это добавило в их образы немного городской собранности. Соня надела коричневые колготки в тон классическим шортам, сверху накинула белый свитер, небрежно спущенный с одного плеча — в этой лёгкой небрежности чувствовался стиль, а не случайность. На ногах красовались шикарные лодочки на высоком каблуке: в них она казалась чуть выше, чуть увереннее, будто сама себе напоминала: «Ты можешь».

Таня выбрала другой путь к уверенности: чёрные колготки, короткое чёрное платье без рукавов и сверху — бордовый кожаный пиджак. В этом сочетании было что‑то дерзкое, но при этом очень взрослое: будто она заранее знала, что сегодня ей придётся кого‑то осадить взглядом — и была к этому готова.

Соня скользнула взглядом по клубу — по танцующим силуэтам, по вспышкам света, по лицам, сливавшимся в пёструю, шумную мозаику, — и вдруг замерла. Плечи её невольно напряглись, а в груди что‑то резко сжалось. Она резко развернулась к Тане, и в её глазах мелькнул тот самый испуг, который появляется, когда прошлое врывается в настоящее без предупреждения.

— Что случилось? — сразу насторожилась Таня, мгновенно считывая эту перемену: от весёлой беззаботности не осталось и следа.

Соня сглотнула, будто пытаясь протолкнуть сквозь горло застрявший комок, и выдохнула:

— Никита здесь… И Кирилл, — произнесла она тихо, почти шёпотом, хотя в этом грохоте музыки её всё равно никто бы не услышал.

Таня на мгновение замерла, будто взвешивала эти имена, прикидывала, какой эффект они могут произвести, а потом, не раздумывая ни секунды, крепко схватила подругу за локоть. Её хватка была не грубой, а надёжной — такой, какая нужна, когда земля под ногами вдруг становится зыбкой.

— Ну и пусть, — уверенно, почти твёрдо ответила она, глядя Соне прямо в глаза, чтобы та точно услышала и поверила. — Если начнут доставать — я обоих осажу. Никто не посмеет испортить тебе вечер.

Соня попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.

— Ты не обязана это делать, — пробормотала она. — Не хочу втягивать тебя в это…

— А я и не чувствую, что меня втягивают, — спокойно перебила Таня, чуть сжимая пальцы на её локте, как бы говоря: «Я здесь. Я не отпущу». — Это твой вечер. И если кто‑то думает, что может ворваться сюда со своими старыми историями и всё испортить — пусть попробует. У меня для таких случаев есть очень выразительный взгляд. И, если понадобится, пара слов, после которых даже самые смелые быстро теряют желание спорить.

Соня тихо рассмеялась — не потому, что было смешно, а потому, что от этой бескомпромиссной решимости подруги внутри становилось чуть спокойнее.

— Спасибо, — тихо сказала она, глубоко вдыхая, чтобы унять дрожь, которая всё ещё пробегала по спине. — Просто… я не была готова их увидеть. Не сегодня.

— И не надо быть готовой, — мягко, но твёрдо сказала Таня. — Никто не обязан встречать своё прошлое с улыбкой. Если хочешь уйти — уйдём прямо сейчас. Если хочешь остаться и просто делать вид, что их тут нет, — будем делать вид. Или можем пойти и гордо пройти мимо, будто они — просто два незнакомых парня в толпе.

Она чуть наклонила голову, внимательно вглядываясь в лицо подруги, стараясь угадать, что сейчас нужно Соне больше всего.

— Но если вдруг станет тяжело, — добавила она чуть тише, но с той же стальной уверенностью в голосе, — просто скажи. Один знак — и мы выходим. Без объяснений, без оправданий. Просто уходим туда, где тихо и спокойно.

Соня медленно кивнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает её плечи. Не до конца, не навсегда — но достаточно, чтобы снова сделать глубокий вдох.

— Думаю… я хочу остаться, — сказала она после короткой паузы, и в этих словах было не столько желание, сколько упрямое решение не позволять страху диктовать, как ей жить этот вечер. — Но если станет слишком… я дам знать.

— Договорились, — кивнула Таня, чуть ослабив хватку, но не отпуская локоть до конца — словно хотела, чтобы Соня всё время чувствовала эту опору рядом. — А пока… давай сделаем вид, что мы здесь только ради музыки, света и танцев. И ради того, чтобы доказать себе, что даже когда прошлое неожиданно напоминает о себе, ты всё равно можешь выбрать, что с этим делать.

Соня выпрямилась, расправила плечи и, поймав взгляд Тани, наконец улыбнулась — на этот раз по‑настоящему.

— Ладно. Тогда… пойдём танцевать?

Таня широко улыбнулась в ответ, её глаза загорелись тем самым озорным блеском, который всегда появлялся, когда она была готова бросить вызов любым неприятностям.

— Именно. И пусть кто‑нибудь попробует нам помешать.

И, не выпуская локтя подруги, она повела Соню сквозь толпу, мимо мигающих огней и грохочущих басов, туда, где музыка становилась не фоном, а щитом — и где два знакомых лица терялись среди множества других, превращаясь просто в часть шумного, яркого вечера, который принадлежал только им.

Никита ещё раз устало взглянул на часы, будто надеялся, что время каким‑то чудом ускорится и вытащит его из этого места. Он терпеть не мог подобные заведения — даже в подростковые годы не тянуло сюда заглядывать, а теперь, когда за плечами было столько работы и ответственности, эта мигающая иллюминация, грохот басов и плотная, душная толпа казались особенно чужими и нелепыми.

И кто бы мог подумать, что придётся прийти сюда по работе. Да ещё и с кем — с Кириллом Пономаревым. До того как Соня начала из‑за него страдать, Никита считал Кирилла неплохим парнем. Возможно, они даже могли бы подружиться — у них и взгляды на многое сходились, и чувство юмора было похожим. Но после всего, что пережила «мышка» (так он про себя называл сестру, с той самой детской нежности, которая никуда не делась), общаться с этим типом было последним, чего ему хотелось. Он слишком уважал Соню, слишком остро чувствовал её боль, чтобы спокойно стоять рядом с тем, кто эту боль ей причинил.

— Ну что? — спросил он нетерпеливо, стараясь сдержать раздражение, но голос всё равно прозвучал резче, чем хотелось.

— Не знаю… Не уверен, — сухо ответил Кирилл, не глядя на него, будто весь его вид говорил: «Сам не рад, что мы здесь».

Никита стиснул зубы, пытаясь удержать вспышку злости.