Невзаимно

— Это пустяки, — заверила Таня, пряча взгляд за стеснительной улыбкой: ей было неловко принимать столько внимания, и в то же время приятно, что её вкус заметили.

— Мам, мы с Таней поднимемся наверх, — вставила Соня, ловко спасая подругу от бесконечного потока благодарностей и расспросов: она чувствовала, как Таня потихоньку краснеет и вот‑вот начнёт оправдываться, что «всё по скидке» и «совсем недорого».

— Хорошо, отдыхайте, — с тёплой улыбкой ответила Наталья Александровна, чуть кивнув, будто давая негласное разрешение на эту маленькую передышку от взрослых разговоров и пристального внимания.

— Спасибо, — одними губами прошептала Таня, бросив на Соню быстрый, полный благодарности взгляд.

Соня едва заметно подмигнула, и, подхватив Таню под локоть, повела её к лестнице.

— Так, а теперь распакуем подарки из Франции для тебя! — просияла Таня, и глаза её загорелись тем особенным светом, который бывает, когда очень хочется порадовать близкого человека. Она потянулась к пакетам с узнаваемым логотипом и чуть наклонила голову, будто пытаясь заранее угадать реакцию подруги. — Они и так столько лежали без дела… Только умоляю, Сонь, не надо засыпать меня благодарностями. Мне просто хотелось тебя порадовать — и всё.

Соня ахнула, зачарованно глядя на вещи: на аккуратные коробки с косметикой, на изящную упаковку белья, а потом её взгляд замер на сумочке — стильной, дорогой, с той самой безупречной элегантностью, которая бывает только у вещей, созданных руками мастеров.

— Таня… — прошептала она, не решаясь прикоснуться, будто боялась, что всё это исчезнет, если она протянет руку. — Она же безумно дорогая. Ты не должна была…

Таня тут же замахала руками, словно пыталась отогнать эти слова, не дать им испортить момент.

— Не должна была — и именно поэтому и сделала, — с лёгкой улыбкой возразила она, вытаскивая вещи и раскладывая их на кровати так бережно, будто это были не просто покупки, а маленькие символы их дружбы, привезённые издалека. — Я видела её и сразу подумала о тебе: этот оттенок, эта форма… Она будто создана, чтобы быть у тебя. А остальное — так, мелочи, чтобы ты улыбалась, когда будешь собираться куда‑нибудь.

Соня медленно провела пальцами по гладкой коже сумки, ощущая каждую линию, каждый аккуратный шов, и на её лице отражалась целая буря эмоций: восхищение, недоверие, трогательная благодарность — и при этом отчаянное желание не выглядеть так, будто она принимает слишком много.

— Ты всегда так делаешь, — тихо сказала она, поднимая на Таню глаза, в которых блестели слёзы, но не от грусти, а от той самой переполняющей радости, которая иногда просто не помещается внутри. — Сначала делаешь что‑то невероятно классное, а потом делаешь вид, что это пустяки.

Таня рассмеялась, чуть пожав плечами, и в этом жесте было столько непринуждённости, столько желания просто дарить счастье, не требуя ничего взамен.

— Ну, я же знаю, как ты любишь красивые детали. И потом… мне хотелось привезти из Франции не только документы и экзамены, а что‑то, что будет напоминать: даже когда я далеко, я думаю о тебе.

Соня вдруг резко подалась вперёд и крепко обняла подругу, так сильно, что Таня на секунду замерла от неожиданности, а потом так же крепко обняла её в ответ.

— Спасибо, — прошептала Соня, уткнувшись ей в плечо, и голос её дрожал от эмоций. — Не за сумку, не за косметику… А за то, что ты вообще есть. За то, что помнишь про эти мелочи. За то, что стараешься сделать мой день светлее.

Таня чуть отстранилась, улыбнулась, смахнула с ресниц непрошеную слезинку и легонько щёлкнула Соню по носу — так, как делала всегда, когда хотела вернуть всё в лёгкое, весёлое русло.

— 18, 19, 20, 21… Ну, давай, неужели это все! — подначивали Диму Никита и Лёша, перекрикивая гул спортзала и ритмичный лязг железа.

Дима легко спрыгнул с перекладины, встряхнул уставшими руками и, расплывшись в озорной улыбке, весело бросил:

— Да пошли вы!

Троица дружно расхохоталась — этот смех был не злым, а родным, тем самым, что рождается только между братьями, знающими друг друга до последней черточки. Они расселись на тренажёрах, давая мышцам короткую передышку, но не выпуская из рук ощущение этой здоровой, бодрящей усталости. Пот стекал по вискам, воздух пах резиной, металлом и тем особенным духом зала, где каждый пот — это маленькая победа над собой.

— Перед тем как поедем домой, уделите мне пять минут, ладно? Посидим где‑нибудь в кафе, — попросил Лёша, и в его голосе прозвучало что‑то чуть более серьёзное, чем обычная послетренировочная болтовня.

— Я даже боюсь подумать, о чём ты собрался говорить, — поддел его Дима, двигая ногами тяжёлый платформу тренажёра — и в этом движении, как и в шутливом тоне, чувствовалась привычная бравада, желание не дать моменту стать слишком тяжёлым.

Никита, не прекращая жим, на секунду замер в верхней точке, посмеиваясь над перепалками братьев, и, хитро прищурившись, уточнил:

— Может, Лёша наконец влюбился? Ну, раз такие таинственные просьбы…

— Ха‑ха, очень смешно, — без тени обиды ответил Лёша, но в его взгляде мелькнуло что‑то такое, что заставило обоих братьев на мгновение притихнуть. Не тревога, не смущение — скорее, готовность наконец сказать то, что давно крутилось на языке.

Дима тут же перестал кривляться, откинулся на спинку скамьи и, скрестив руки, посмотрел на старшего брата уже без подначек — внимательно, по‑взрослому.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Никаких шуток. Если надо поговорить — мы тут. И кафе, и уши, и даже, если очень попросишь, молчаливое кивание в нужных местах.

Никита опустил штангу на стойки, сел, вытер лицо полотенцем и кивнул:

— Правда. Что‑то случилось? Или, наоборот, что‑то хорошее?

— Ничего серьёзного. Просто просьба. Выпьем кофе? Может, в «Лайте»? Там неплохо его готовят, — предложил Лёша, поднимаясь и застёгивая спортивную сумку.

— Давайте что‑нибудь другое, — умоляюще протянул Никита, театрально закатывая глаза и прижимая ладонь к груди, будто от одной мысли о кофе у него начиналась тахикардия. — Я уже на девяносто процентов состою из кофе. Ещё одна чашка — и я начну искрить.

Дима расхохотался, откинув голову назад, и этот смех прозвучал так свободно, так по‑домашнему, что даже воздух вокруг будто стал легче.

— Тогда, может, пойдём в то модное кафе, которое только открылось? Говорят, там неплохие напитки.

— Можно, — согласно закивал Никита, подхватывая свою сумку и чуть подталкивая Диму в спину, чтобы тот не задерживался. — Главное, чтобы там было что поесть. Я после тренировки готов слона съесть.

Лёша чуть улыбнулся — не широко, а так, по‑тихому, с облегчением. Он боялся, что разговор сразу уйдёт в серьёзное русло, а сейчас эта болтовня про напитки и еду была как раз тем, что нужно: она снимала напряжение, возвращала им привычную лёгкость, в которой можно было и о важном поговорить — но не с ходу, не в лоб, а постепенно, между делом.

— Ладно, идём в новое кафе, — согласился он, кивая в сторону выхода. — Только чур я не выбираю десерт. В этом вопросе я полностью доверяю вам двоим.

— О, это мы можем, — с важным видом заявил Дима, вышагивая вперёд и изображая знатока десертов: спина прямая, нос задран, взгляд устремлён в будущее, полное эклеров и чизкейков. — Я, между прочим, в этом деле эксперт. У меня на сладкое чутьё как у собаки на кость.

Никита фыркнул, качая головой, но в его глазах плясали весёлые искорки.

— Это потому, что ты ешь всё подряд.

— Именно поэтому и эксперт, — невозмутимо парировал Дима, и все трое снова рассмеялись, выходя из спортзала.

— Так что за просьба? — спросил Никита, с удовольствием откусывая кусок стейка. Сочный аромат мяса смешивался с пряными нотками соуса, и на секунду даже серьёзный разговор будто отступил на задний план.

— Про Соню. В курсе, что она с Кириллом начала встречаться? — осторожно произнёс Лёша, не глядя на братьев — он будто специально изучал узор на скатерти, чтобы не выдать, как сильно ему важно, как они это воспримут.

— Что?! — в один голос воскликнули братья, и в этом едином возгласе слились удивление, недоверие и какая‑то почти детская обида: как так, они столько всего друг другу рассказывают, а про такое — молчок.

— Думал, это закрытая история, — уточнил Дима, отправляя в рот горячий кусочек кольцено, но уже не чувствуя вкуса — всё внимание теперь было приковано к Лёше.

— Как видите, нет, — спокойно, но с нажимом ответил Лёша и наконец поднял взгляд, прямой и твёрдый, без намёка на то, что готов отступить. — И я хочу вас попросить, как старший брат: не лезьте в это. Что бы у них там ни происходило, Соня счастлива. И она сказала, что хочет пройти с ним весь путь до конца, даже если на этой дороге будут проблемы.

Он посмотрел прямо на Никиту — словно заранее знал, что именно от него услышит самое резкое.

— Чёрт с два! Такие проблемы ей ни к чему! — рявкнул Никита, резко отставляя приборы. Звук металла о тарелку прозвучал неожиданно громко, будто подчёркивая всю силу его эмоций. Он резко встал, чуть отодвинув стул, и в его позе читалась готовность действовать немедленно. — Я сам с ней поговорю. Извини, Лёш, при всём уважении к тебе, но Пономарев — это отдельная тема.

— И что же там за тема? — с напряжённым интересом спросили братья почти хором, забыв про еду, про шум кафе, про всё, кроме того, что сейчас висело в воздухе тяжёлым, невысказанным грузом.

Никита замер на мгновение, будто взвешивая, сколько можно сказать, а сколько лучше оставить при себе. Его пальцы слегка сжались в кулаки, а взгляд стал жёстким, непроницаемым.

— Я не собираюсь втягивать в это гражданских, хоть вы и мои братья, — бросил он, уже двигаясь в сторону выхода, и каждое его слово звучало как закрытая дверь, за которой пряталась какая‑то своя, отдельная история, в которую он никого не готов был пускать.

Дима медленно опустил вилку, посмотрел на пустую тарелку, потом на Лёшу — и тихо, почти без эмоций, проговорил:

— Ну вот и поговорили…