Мнемозина

Екатерина смотрела. Она видела, как капитан готовит выпад - мышцы левого плеча напрягаются, вес смещается на переднюю ногу, - и видела, как Корделия Вейл реагирует до того, как этот выпад происходит. Не одновременно. Не в ответ. До.

Вот капитан собирается колоть в грудь - и инквизитор уже смещается вправо. Вот он меняет направление, целя в бедро - она уже поднимает клинок для нижнего блока. Словно она читает его, как открытую книгу, напечатанную крупным шрифтом.

Калеб взревел и пошёл в последнюю, отчаянную атаку - три удара подряд, быстрых, как биение сердца. Первый она отвела. Второй пропустила над плечом, пригнувшись с гибкостью змеи. А третьего не было - потому что её рапира, описав короткую дугу, ткнулась остриём в его горло. Точно в кадык. Кожа лопнула, и выступила капля крови - яркая, алая, единственное живое пятно в этом сером зале.

- Первая кровь, - произнесла Корделия почти ласково. - Вы проиграли, капитан.

Калеб замер. На лице его - смесь ярости и чего- то ещё, похожего на страх. Не за себя. За неё. Он медленно опустил клинок и отступил на шаг.

- Вы... предвидели каждый мой удар, - проговорил он хрипло.

- Я просто внимательна, - ответила инквизитор, и улыбка её стала шире.

Но Екатерина знала. То, что она увидела, не было внимательностью. Внимательность объясняет реакцию. Но не предвидение. Корделия двигалась до того, как капитан принимал решение. Это не мастерство. Это дар. Или проклятие.

Она видит будущее, подумала Екатерина, и холодок пробежал по её позвоночнику. Или читает мысли. Или и то, и другое.

Инквизитор вытерла остриё рапиры платком, который возник из ниоткуда в её левой руке, и повернулась к Екатерине.

- Надеюсь, вы удовлетворены зрелищем, леди Морнивальс.

- Почти, - ответила Екатерина, отрываясь от колонны. - Теперь моя очередь.

Брови Корделии дрогнули - впервые за всё время на её фарфоровом лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

- Вы?

- Я вызываю на бой инквизитора Магнуссона, - Екатерина кивнула в сторону бородача. - Если вы не против, конечно. Неравенство полов меня не смущает. Меня учил капитан, а он, как вы только что убедились, лучший фехтовальщик в городе. Хотя... уже второй.

Корделия рассмеялась - коротким, сухим смешком, похожим на треск льда под ногами.

- Торбен. Прими вызов.

Бородач хмыкнул. Он передал плащ инквизитора Сайласу, который принял его молча, и вышел вперёд, расстёгивая палаш. Движения его были медленными, тяжёлыми, как у медведя, разбуженного зимой. Он был выше капитана на полголовы и шире в плечах почти вдвое. Рядом с ним Екатерина казалась тростинкой, которую можно переломить одним пальцем.

Но она не боялась. Она знала то, чего не знал он.

Она взяла клинок - на этот раз не учебный, а боевой, свой собственный, с узким лезвием и гардой в виде полумесяца. Встала напротив Торбена. Посмотрела ему в глаза - маленькие, медвежьи, заплывшие жиром. И очистила мысли.

Это был приём, которому она научилась случайно - в те долгие часы, когда сидела одна в лаборатории, смешивая кислоты. Если сосредоточиться на чём- то одном, настолько поглощающем, что всё остальное исчезает, твой разум становится пуст. Не белым, не чёрным - никаким. Как стекло без отражения. Её отец называл это «гранитом в голове». Калеб - «упрямством до дури». Но сейчас это было оружием.

Если Корделия читает мысли - пусть читает пустоту. Если видит будущее - пусть видит, как Торбен проигрывает.

Бой начался.

Бородач атаковал первым. Палаш его, широкий и тяжёлый, обрушился сверху, как гильотина. Екатерина не стала блокировать - она ушла в сторону, пропуская клинок мимо, и её собственный клинок скользнул вдоль его предплечья, вспарывая рукав. Торбен взревел и развернулся, нанося удар слева. Она пригнулась - палаш просвистел над головой, срезав несколько волосков с пучка. И тут же она выбросила клинок вперёд, целя в колено. Он отступил, тяжело, грузно, и она поняла: он медленный. Очень медленный. Вся его сила - в массе и инерции. А она - быстрая.

Она начала кружить. Клинок её мелькал, как язык пламени, жаля его то в плечо, то в бок, то в бедро. Торбен вертелся, пытаясь достать её палашом, но каждый раз бил в пустоту. Его дыхание стало тяжёлым, хриплым. Пот катился по вискам, запутываясь в косах. А она всё двигалась, всё жалила, и мысли её были пусты - только движение, только сталь, только холодный расчёт.

В какой- то момент он допустил ошибку. Замахнулся слишком широко, открыв грудь. И она вошла в эту брешь, как игла входит в ткань, - быстро, точно, неумолимо. Её клинок упёрся остриём в его горло, чуть выше кадыка, там, где билась синяя жилка.

- Первая кровь, - произнесла она, повторяя интонацию Корделии. - Вы проиграли, инквизитор.

Торбен замер. Палаш его застыл в воздухе на полпути к удару. Он смотрел на неё сверху вниз - медведь, проигравший ос. И в его глазах, помимо ярости, мелькнуло нечто, чего она не ожидала. Уважение.

- Ты быстрая, - прохрипел он. - Кто учил?

- Капитан, - ответила она. - И химия.

Она опустила клинок и отступила на шаг. Грудь её вздымалась. Сердце колотилось где- то в горле. Но лицо оставалось спокойным - гранит, о котором говорил отец.

Она повернулась к Корделии.

Инквизитор смотрела на неё, и улыбка её наконец- то погасла. В чёрных глазах, лишённых белков, что- то ворочалось - не гнев, не восхищение, а холодный, оценивающий интерес, какой бывает у коллекционера, обнаружившего редкий экземпляр.

- Вы убили в себе мысли, - произнесла Корделия тихо, почти интимно. - Я не смогла вас прочесть.

Вот оно. Подтверждение.

- Я не знаю, о чём вы, - ответила Екатерина ровно.

- Знаете, - инквизитор шагнула ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. - Вы очень интересная молодая особа, леди Морнивальс. Очень. Интересная.

Она протянула руку - белую, с длинными ногтями - и коснулась щеки Екатерины. Прикосновение было ледяным, как прикосновение мертвеца.

- Мы ещё поговорим, - пообещала Корделия Вейл. - Когда вернётся ваш отец.

И, развернувшись, она направилась обратно к своему креслу. Плащ её, подхваченный Торбеном, снова лёг на плечи. Сайлас Грейвз, не проронивший за всё время ни звука, чуть повернул голову, и тёмные стёкла его очков на мгновение отразили свет люстры.

Калеб подошёл к Екатерине. Встал рядом - плечо к плечу. Кровь на его горле уже запеклась.

- Ты спятила, - прошептал он одними губами.

- Возможно, - так же тихо ответила она. - Но теперь я знаю наверняка. Она читает мысли. Или видит будущее. Или и то, и другое.

- И что это нам даёт?

- Пока не знаю, - Екатерина смотрела на инквизитора, уже устроившуюся в кресле с видом хозяйки. - Но теперь у меня есть оружие против неё. Пустота. Тишина. Гранит.

И она улыбнулась - в первый раз за всё время после прибытия Чёрной стражи. Улыбка эта не была тёплой. Но она была её собственной.

Екатерина проводила взглядом Корделию Вейл, опустившуюся в кресло с грацией сытой пантеры, и повернулась к Гримблу, застывшему у дверей всё с тем же восковым лицом. Дворецкий, казалось, поседел ещё на пару тонов, но держался прямо - вышколенная тридцатью годами службы спина не гнулась даже под взглядами Чёрной стражи.

- Гримбл, - произнесла Екатерина, и голос её, перекрывший тишину зала, был деловым, почти будничным. - Воды. Всем. После фехтования жажда - вещь беспощадная. И скажите кухарке: обед подавать через полчаса. Инквизиторы, полагаю, не откажутся разделить с нами трапезу.

Она перевела взгляд на Корделию. Та чуть склонила голову - ни согласие, ни отказ, а скорее согласие с оттенком любопытства. Торбен, всё ещё потиравший шею, куда упёрся клинок Екатерины, хмыкнул одобрительно: есть он хотел всегда, и победа этой странной девчонки не убавила его аппетита. Сайлас Грейвз остался неподвижен, но Екатерина заметила, что тёмные стёкла его очков чуть повернулись в её сторону. Она ему не нравилась. Или наоборот - нравилась слишком сильно. Пойми этих молчаливых.

Гримбл исчез. Через минуту горничные уже разносили высокие стаканы с водой - родниковой, ледяной, из подземного источника под холмом, единственная роскошь, которую даже туман Ноксума не мог испортить. Калеб осушил свой стакан в три глотка. Екатерина пила медленно, чувствуя, как холод разливается по груди, смывая жар недавнего боя. Мысли её всё ещё кружили вокруг чёрных глаз Корделии. Та пила воду крошечными глотками, как птица, и смотрела на Екатерину поверх края стакана. Не отрываясь.

- У вас прекрасная реакция, леди Морнивальс, - произнесла инквизитор. - И отменная выдержка. Где вы обучались медицине?

- Я не обучалась, - ответила Екатерина. - Только химия. Остальное - книги и практика.

- Практика? - бровь Корделии изогнулась. - На ком же вы практикуетесь?

- На себе. На трупах, когда удаётся достать. На собачке, когда она позволяет.

Торбен фыркнул в бороду. Тощий Сайлас не шевельнулся. Корделия же улыбнулась - в третий раз за день, и улыбка эта была как разрез скальпеля: чистая, тонкая, смертоносная.

Обед накрыли в малой столовой - той, что выходила окнами во внутренний сад, где еще не развеялся пороховой дым от их стрельбы. Стол был сервирован на шесть персон: лорд и леди отсутствовали (леди Изольда, узнав о Чёрной страже, сослалась на мигрень и заперлась в своих покоях - жест, который Екатерина оценила как мудрый), так что за столом сидели четверо: трое инквизиторов и она. Калеб остался стоять за её стулом - не как слуга, а как страж. Рука его то и дело касалась рукояти сабли.

Первым подали суп. Не обычный мясной бульон, а фирменное блюдо дома Морнивальсов - крем- суп из лягушачьих лапок, приправленный шафраном и белым вином. Старая кухарка готовила его по рецепту, привезённому ещё дедом нынешнего лорда из какой- то континентальной кампании. Блюдо было странным, на любителя, но Морнивальсы любили странное.

Разливали суп горничные - три девушки в белых передниках. Одна из них, Анастасия, была моложе прочих - рыжеволосая, веснушчатая, с вечно испуганными глазами лани. В доме она служила третий месяц, и Екатерина знала её историю: сирота, подобрали на паперти собора Святого Молчальника, дали кров и место. Припадки у неё случались и раньше - дважды, насколько помнила Екатерина. И каждый раз это заставало всех врасплох.

Вот и теперь. Анастасия наливала суп Торбену - осторожно, стараясь не задеть его массивное плечо, - когда вдруг звякнула половником о край супницы. Звук вышел резким, фальшивым. Девушка замерла. Глаза её закатились, открывая белки с красными прожилками. Половник выпал из обмякших пальцев, плеснув зелёным супом на скатерть. И она начала заваливаться - медленно, страшно, как подрубленное дерево.

Торбен поймал её одной рукой - рефлекс, выработанный годами. Но что делать дальше, он не знал. Девушка в его руках задёргалась, запрокидывая голову, из горла вырвался булькающий звук - не крик, не хрип, а что- то влажное, механическое.

- Положите её на пол! - голос Екатерины хлестнул, как бич. - На бок! Немедленно!

Торбен, не споря, опустил девушку на каменные плиты пола. Екатерина уже была рядом - стул её с грохотом отлетел к стене. Она упала на колени, подхватила голову Анастасии, повернула набок. Изо рта служанки текла тонкая струйка слюны с прожилками крови - язык прикушен, но не до конца.

- Она задыхается, - бросила Екатерина, не оборачиваясь. - Гримбл! Врача! Быстро! И принесите мой саквояж из комнаты!

Дворецкий исчез. Калеб шагнул было к двери, чтобы бежать за врачом, но Екатерина остановила его жестом:

- Ты нужен здесь. Гримбл справится.

Тело Анастасии выгнулось дугой, руки заколотили по каменному полу - дробно, страшно, как крылья подбитой птицы. Пена пошла изо рта, смешиваясь с остатками слюны. Корделия наблюдала за происходящим, не двигаясь. Сайлас чуть наклонил голову. Торбен стоял рядом, огромный и беспомощный, и на его лице читалось то редкое выражение, какое бывает у очень сильных людей, столкнувшихся с тем, что не берёт ни сила, ни сталь.

- Месье Магнуссон, - произнесла Екатерина, не отрывая взгляда от больной, - вы держите её за плечи. Мягко, но крепко. Не дайте ей удариться головой о плиты.

Торбен опустился на колени и взял плечи девушки в свои ладони - осторожно, как хрустальную вазу. Екатерина тем временем уже расстёгивала ворот платья Анастасии, освобождая горло.

Одна из горничных, бледная как смерть, вбежала с саквояжем. Екатерина рванула застёжки, откинула крышку. Внутри, в бархатных гнёздах, лежали инструменты, каких не найти в обычном врачебном саквояже: скальпели, пинцеты, пузырьки с кислотами... и шприц. Медный, с поршнем тонкой работы и длинной иглой, тускло блеснувшей в свете свечей. Рядом - ампула с мутноватой жидкостью. Раствор бромида калия. Она синтезировала его сама две недели назад, когда у Анастасии случился первый припадок в столовой. Синтезировала и ждала. Знала - пригодится.

Пять секунд. Она набрала раствор в шприц - быстро, но без суеты, выгнав пузырьки воздуха из иглы. Нашарила вену на руке девушки - синюю, бьющуюся под тонкой кожей. Вколола. Поршень ушёл вниз плавно, без рывков.

- Всё, - выдохнула она, откладывая шприц.

Судороги начали стихать. Сперва руки перестали колотить, потом ноги обмякли. Дыхание выровнялось - хриплое, но ритмичное. Анастасия открыла глаза - мутные, непонимающие, - и часто заморгала, глядя на склонившиеся над ней лица.

- Я... я опять? - прошептала она разбитыми губами.

- Да, милая. Опять. Но всё уже хорошо, - Екатерина положила ладонь на её лоб. - Ты в порядке.

Она поднялась с колен. Платье её, тренировочное, было помято и испачкано, на правом колене расплывалось мокрое пятно от пролитого супа. Но лицо - спокойное, гранитное. Она обернулась к Гримблу, уже вернувшемуся с врачом - запыхавшимся толстячком в мятом сюртуке.

- Отнесите её в покои, - распорядилась Екатерина. - Врач останется с ней до вечера. Постельный режим, обильное питьё. Завтра будет как новенькая.

Две горничные и кучер, прибежавший на шум, подняли ослабевшую Анастасию. Она пыталась бормотать извинения, но Екатерина оборвала её мягко, но твёрдо:

- Не вздумай извиняться. Ты не виновата. Болезнь - не вина. Иди.

Когда служанку унесли, врач просеменил следом, а Гримбл бесшумно прикрыл за ними дверь, в столовой повисла тишина. Та особенная тишина, какая бывает после того, как смерть прошла рядом, мазнула плащом, но передумала.

Екатерина медленно вытерла руки салфеткой. Вернулась к столу. Опустилась на стул, поправила сбившийся узел волос.

- Приношу извинения, - произнесла она, берясь за ложку. - Припадок. Случается раз в месяц- два. У Анастасии падучая болезнь. Мы к этому привычны.

Корделия Вейл смотрела на неё. Теперь в чёрных глазах инквизитора не было ни улыбки, ни холода - было нечто, похожее на жадное, почти голодное внимание. Она видела многое. Многое читала. Но то, что произошло только что, не требовало ни чтения мыслей, ни видения будущего. Это была чистая компетентность - стремительная, уверенная, без тени сомнения.

- Леди Морнивальс, - произнесла Корделия, и голос её прозвучал тише обычного. - Вы сделали укол. Шприцем. Своей служанке.

- Да.

- За пять секунд.

- Четыре с половиной, - поправила Екатерина, опуская ложку в суп. - Если быть точной.

Торбен, всё еще стоявший на коленях у лужицы супа на полу, медленно поднялся. Он перевёл взгляд с Екатерины на Корделию, потом обратно, и в глазах его читалось выражение, какого Екатерина ещё не видела у этого медведя: почтительное, чуть суеверное удивление.

- Вы врач? - спросил он.

- Химик, - ответила она. - Этого достаточно. Бромид калия. Тормозит нервные импульсы, не даёт судорогам распространяться. Простая химия, месье Магнуссон. Не магия.

Она поднесла ложку ко рту. Суп из лягушачьих лапок остыл, но всё ещё был хорош - сливочный, с тонким ароматом шафрана. Она ела спокойно, размеренно, будто ничего не случилось. Калеб, стоявший за её стулом, молча смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было всё: гордость, тревога, обречённость и та бессловесная любовь, которую он никогда не высказывал вслух.

Корделия Вейл взяла свою ложку. Задумчиво помешала суп.

- Вы очень интересная молодая особа, леди Морнивальс, - повторила она фразу, сказанную после поединка. - Очень. Интересная.

И на этот раз в её голосе прозвучала нота, которой не было раньше. Не угроза. Не насмешка. А расчёт. Холодный, терпеливый, шахматный расчёт игрока, обнаружившего на доске фигуру, которой там быть не должно.

Екатерина встретила этот взгляд и не отвела своего.

- Благодарю, - произнесла она. - Суп остывает, инквизитор. Советую попробовать, пока он не замёрз окончательно. Кухарка обижается, когда её стряпню оставляют нетронутой.

И, не дожидаясь ответа, продолжила есть. За окном туман сгущался, превращая день в сумерки, а сумерки - в ту особенную тьму, какая бывает только в Ноксуме и только тогда, когда в доме гостят те, кто носит чёрное с красным.

Обед завершился под светские разговоры - именно те, что уместны, когда за столом сидят четверо чужаков, трое из которых могут читать мысли. Корделия расспрашивала о фабриках, о рудниках, о состоянии дорог в восточном пределе. Екатерина отвечала гладко, но кратко, уводя беседу от острых тем. Торбен ел за троих и больше молчал, лишь изредка поглядывая на Екатерину с тем же суеверным уважением. Сайлас не притронулся к еде вовсе - его тарелка осталась нетронутой, а сам он за весь обед не проронил ни слова, и тёмные стёкла его очков отражали свечи двумя неподвижными огоньками.

Время тянулось медленно, как патока на морозе. Подали жаркое. Подали десерт - груши в красном вине, любимое блюдо леди Изольды, которая так и не вышла из своих покоев. Подали сыр. Подали кофе - чёрный, горький, сваренный по рецепту самого́ лорда Морнивальса. И когда последние капли кофе остыли на дне чашек, а свечи оплыли на треть, снаружи донёсся звук - стук копыт по брусчатке, резкий окрик кучера, скрип ворот.

Лорд Арчибальд Кристиан Морнивальс вернулся домой.

Он вошёл в столовую, ещё не сняв дорожного плаща, и с порога окинул зал взглядом. Взгляд этот был быстр, цепок и тяжёл - так смотрят полководцы, оценивающие поле перед битвой. Он увидел чёрные с красным одежды. Увидел лица. Увидел дочь, сидящую во главе стола с прямой спиной и непроницаемым выражением, и капитана за её плечом.

И всё понял. Мгновенно. Без слов.

Ни одна мышца не дрогнула на его лице. Он лишь чуть прищурился - тень, упавшая на глаза цвета остывшего кофе, - и шагнул вперёд, стягивая перчатки.

- Инквизиторы, - произнёс он тоном, в котором не было ни страха, ни раболепия. - Оказываете честь. Простите, что заставил ждать. Дела на фабрике. Бунт. Пустяки, но требовали моего присутствия.

Корделия поднялась из кресла. Улыбка её, на время обеда смягчившаяся до нейтральной вежливости, вернулась - острая, как лезвие.

- Лорд Морнивальс, - она чуть склонила голову. - Рада видеть вас в добром здравии. У нас к вам разговор. Государственной важности.

- Разговор? - он нахмурился, изображая лёгкое удивление. - Что ж, для разговоров есть кабинет. Трубка, виски, тишина. Прошу.

Он даже не взглянул на Екатерину - лишь прошёл мимо, и край его плаща задел её стул. Жест, незаметный никому, кроме неё. Касание. Предупреждение. Или благословение. Пойми этого человека, который тридцать лет носил титул барона и не сошёл с ума лишь потому, что сам был чуть безумнее города, которым правил.

Они удалились вчетвером. Лорд Арчибальд. Корделия Вейл. Торбен Магнуссон. Сайлас Грейвз. Дверь кабинета затворилась, и дуб, окованный железом, поглотил звуки.

Екатерина осталась в столовой. Калеб стоял рядом, и оба молчали. Миледи, прибежавшая откуда- то сверху, ткнулась носом в её ладонь и тихо заскулила. Собаки чувствуют. Собаки знают.

Минуты текли. Десять. Двадцать. Полчаса. Екатерина не двигалась, лишь пальцы её мерно гладили шерсть на загривке Миледи. Калеб застыл статуей, скрестив руки на груди, и желваки на его скулах то вспухали, то опадали.

И вдруг - крик.

Он пронёсся сквозь дубовую дверь, как пушечный выстрел. Голос был отца - она узнала его сразу, хотя слышала таким всего пару раз в жизни. Этот голос не был испуганным. Он был яростным. Отчаянным. Голос человека, которому только что предъявили нечто, чего он не мог принять.

- НЕТ!!!

Эхо ударило под своды и замерло. Затем - тишина, ещё более страшная, чем крик. А потом - голоса. Много голосов. Спор. Глухой стук - кулак по столу или трость по полу. Ещё слова - неразборчивые, но резкие, как выстрелы. И снова тишина.

Прошло ещё четверть часа. Дверь кабинета отворилась.

Первым вышел лорд Арчибальд. Лицо его было серым - не бледным, а именно серым, как пепел, как камень, как небо над Ноксумом на рассвете. Глаза его смотрели в пол, но потом поднялись и нашли дочь. И в этом взгляде Екатерина увидела то, чего не видела никогда за все свои двадцать пять лет. Отец смотрел на неё с гордостью. И с ужасом. И с болью.

За ним вышли инквизиторы. Корделия - спокойная, как замёрзшее озеро. Торбен - хмурый, смотревший куда- то в сторону, будто ему было неловко. Сайлас - неизменный, как надгробный камень.

Лорд Арчибальд остановился посреди зала. Кадык его дёрнулся, когда он сглотнул. А затем он заговорил, и голос его был хриплым, надтреснутым, но твёрдым:

- Екатерина. Инквизиторы... они явились не с обвинением. И не с проверкой. У них другая цель.

Она молчала. Ждала.

- Существует закон, - продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из горла вместе с осколками стекла. - Древний закон Ноксума, которому подчиняется вся страна. Право призыва. Закон, по которому Чёрная стража имеет власть рекрутировать любого подданного, невзирая на титул, состояние и положение. Никто не может отказаться. Даже королевская семья. Даже я. Даже ты.

Она слышала эти слова. Они долетали до неё, как удары колокола, и каждый удар отдавался в груди глухим звоном.

- Инквизиторы, - голос отца стал почти шёпотом, - призывают тебя на службу, дочь. Ты должна явиться в Цитадель Чёрной стражи завтра на рассвете. Отказ невозможен. Бегство карается смертью. Сопротивление - смертью. Это древний закон. И он нерушим.

Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как Миледи скулит, прижимаясь к ногам хозяйки. Как потрескивают свечи. Как где- то наверху, в комнате Анастасии, врач бормочет успокоительные слова.

Екатерина медленно поднялась. Пальцы её разжались, выпуская шерсть собачки. Глаза - болотные, с золотыми искрами - встретились с глазами Корделии.

Инквизитор не улыбалась. Она просто смотрела - и в этом взгляде было удовлетворение коллекционера, наконец- то получившего желанный экземпляр.

- Вы знали, - произнесла Екатерина. Не вопрос. Утверждение.

- Знала, - ответила Корделия. - С первой минуты. Ваш отец подтвердил то, что я увидела: вы - редкий дар, леди Морнивальс. Ум. Рефлексы. Химия. И этот ваш... гранит в голове. Чёрная стража не может пройти мимо такого рекрута. Мы слишком нуждаемся в особенных.

- А если я откажусь?

- Вы не откажетесь, - Корделия чуть наклонила голову. - Ваш отец только что кричал «нет». Знаете, что я ему ответила? Я сказала: «Лорд Морнивальс, ваша дочь умнее вас. Она поймёт». И вы понимаете. Прямо сейчас. Вы уже просчитываете варианты, и все они ведут к одному: завтра на рассвете вы будете стоять у ворот Цитадели. Потому что вы - выживальщица. А выживальщики не ломаются о законы. Они используют их.

Екатерина молчала. Калеб за её спиной дышал тяжело, как загнанный бык, но не вмешивался - знал, что не имеет права. Лорд Арчибальд смотрел в пол, и плечи его, всегда прямые, сейчас казались сломанными.

Наконец она заговорила:

- Когда выезжать?

Корделия улыбнулась. Мягко. Почти тепло. Почти по- человечески.

- Экипаж ждёт снаружи. Можете взять с собой саквояж с инструментами. Собачку, если желаете. Капитан может сопровождать вас до ворот, но внутрь не войдёт. Таковы правила.

Екатерина кивнула. Один раз. Коротко. Затем повернулась к Калебу.

- Собирай вещи. Инструменты. Книги. Химический набор. Всё, что влезет в саквояж. Миледи едет со мной.

- Катя... - начал он, и голос его треснул.

- Я знаю, - перебила она. - Но закон есть закон. А гранит не ломается. Помнишь?

Он помнил. Он всё помнил. И он пошёл собирать вещи - огромный, молчаливый, ссутуливший плечи, словно на них легла вся тяжесть Ноксума.

Екатерина перевела взгляд на отца. Он поднял глаза, и она увидела в них слёзы - первые слёзы за всё то время, что знала этого человека. Он плакал молча, не стыдясь, и она не стыдилась его.