Мнемозина

Калеб вышел из кабинета в облаке вишнёвого дыма, ещё цеплявшегося за мундир. Дверь за ним затворилась мягко, как закрывают крышку дорогого гроба, и он на мгновение задержался в коридоре, переводя дух. Разговор оставил во рту привкус табака и недосказанности, но главное он выяснил: лорд не станет неволить. Пока.

Он поправил портупею, привычным жестом проверил, легко ли ходит сабля в ножнах, и направился не в казармы, не в караульную, а вверх, по витой лестнице, туда, где третий этаж дремал в утреннем полумраке. Перила холодили ладонь - знакомый холод, старый друг. Он поднимался без спешки, но и без колебаний. После таких разговоров ему всегда хотелось увидеть её. Убедиться, что всё в порядке. Что пламя, которое он защищает, ещё горит.

Дверь в малую гостиную была приоткрыта. Он заглянул: пусто. Лишь книга в потёртом переплёте сиротливо лежала на подоконнике, заложенная лентой на странице, где речь шла о свойствах серной кислоты. Калеб усмехнулся в усы. Кислота. Конечно. Он двинулся дальше, к её личным покоям, и постучал костяшками пальцев в дубовую филёнку.

- Войдите, - раздалось изнутри.

Она стояла у окна, уже переодетая для тренировки: бриджи, заправленные в высокие сапоги, простая рубаха, корсет заменён на широкий кожаный пояс - не дань моде, а защита поясницы. Волосы собраны в тугой узел на затылке, открывая высокий лоб и линию челюсти, доставшуюся от матери. В руке она вертела фехтовальную перчатку. Миледи, завидев капитана, приподняла голову с подушки, вильнула хвостом и снова уснула.

- Калеб, - она улыбнулась уголком губ. - Отец отпустил тебя живым?

- Твой отец, - ответил капитан, привалившись плечом к косяку, - не так страшен, как ты малюешь. По крайней мере, когда в руке у него трубка, а не завещание.

Она рассмеялась - негромко, но искренне. Потом заметила взгляд Калеба, направленный на платяной шкаф в углу. Шкаф был старый, громоздкий, из тёмного ореха, украшенный резьбой в виде плакучих ив. Он стоял здесь столько, сколько Калеб себя помнил. И он знал его историю.

- Помнишь? - спросил капитан, кивая на шкаф.

- Что именно? - Екатерина натянула перчатку на правую руку и принялась застёгивать ремешки.

- Как ты боялась монстра.

Она замерла. Пальцы остановились на полпути. Потом она медленно повернула голову к шкафу, и в глазах её мелькнуло что- то детское, давно забытое, словно отражение в старом зеркале.

- Мне было семь, - произнесла она тихо. - Или восемь. Я была уверена, что в этом шкафу живёт чудовище. Каждую ночь я слышала, как оно скребётся. Скулит. Дышит.

- И каждую ночь ты прибегала ко мне, - подхватил Калеб, шагнув в комнату. - Стояла в дверях караульной, босая, с медвежонком под мышкой. Говорила: «Капитан, оно опять там».

- А ты отвечал: «Разберёмся».

- И однажды разобрался, - он усмехнулся, и шрам на брови дёрнулся. - Я пришёл сюда с мечом. Настоящим. С тем самым, с зазубриной у гарды. Ты сидела на кровати, прижимала Миледи - тогда ещё щенка - и смотрела на шкаф так, будто он вот- вот раскроется.

- Так и было! - Екатерина уже не сдерживала смеха. - Ты заорал: «Выходи, тварь, отведай стали!» и рубанул по дверце.

- Дверца треснула пополам, - Калеб шагнул ближе, и в голосе его зазвучало то же веселье, что и десять с лишним лет назад. - Но мне показалось мало. Я рубанул ещё раз. И ещё. Щепки летели во все стороны. А потом я выхватил пистолет.

- И расстрелял платья! - она уже хохотала, придерживаясь за подоконник. - Все мои нарядные платья, которые мать заказала к празднику! Шёлк, кружево, муслин - всё в лохмотья! В шкафу не было монстра, Калеб, там были мои обновки!

- Зато теперь монстр точно не вернётся, - парировал он с невозмутимым видом. - Если у него есть вкус, он побоится за свои тряпки.

- А потом вошёл Гримбл, - Екатерина вытирала выступившие слёзы. - Дворецкий. С подносом вечернего чая. Он открыл дверь и застыл. Шкаф в щепки, дым от выстрела, ты с мечом и пистолетом, я реву от смеха на кровати, а Миледи лает на него, как на чужака.

- Его лицо, - Калеб покачал головой. - Я видел людей, которые шли на виселицу с большим достоинством. Гримбл посмотрел на меня, на шкаф, на тебя, на пистолет в моей руке, и произнёс: «Чай, миледи. С молоком или без?»

Они расхохотались оба. Хохот этот, наверное, был слышен этажом ниже, где леди Изольда, должно быть, недоумённо подняла бровь. Миледи проснулась от шума, зевнула и перевернулась на другой бок. А Калеб и Екатерина стояли посреди комнаты, разделённые годами и связанные этим самым смехом, и на мгновение Ноксум за окном - со всем его туманом, шпилями и жестокостью - отступил, стал просто декорацией, не более реальной, чем монстр из старого шкафа.

- Ну что, - произнёс капитан, отсмеявшись, - клинки ждут. Или ты предпочтёшь химию?

- Клинки, - ответила она, и голос её снова стал твёрд. - Химия подождёт.

Они вышли в коридор, плечом к плечу, высокий воин и стройная женщина с глазами цвета болотной стали. Шаги их гулко отдавались под сводами лестницы. Спустились на первый этаж, миновали малую столовую, где слуги уже убирали остатки завтрака, и вышли через боковую дверь в сад.

Сад Морнивальсов был скорее внутренним двором - мощёным, огороженным высокой стеной из того же чёрного камня. Здесь не росло ни травинки. Камень, только камень, прерываемый чугунными фонарями и несколькими чахлыми тисами в кадках, что давно превратились в скелеты самих себя. Посреди двора был расчищен круг для фехтования - утоптанный до блеска, с отметинами от сапог. У стены, на козлах, покоились рапиры, сабли, шпаги и пара тупых учебных клинков.

Туман и здесь стоял стеной, но был чуть реже, чуть прозрачнее - словно даже он не решался лезть туда, где звенела сталь.

Калеб скинул мундир и остался в рубахе с закатанными до локтей рукавами. Мышцы на предплечьях перекатывались тугими канатами. Он взял с козел два учебных клинка - длинные, узкие, с гардами в виде полумесяцев - и один протянул Екатерине. Она приняла оружие привычным движением, взвесила на ладони, сделала пробный выпад. Сталь свистнула, рассекая туман.

- Помнишь стойку? - спросил капитан, отходя на дистанцию.

- Ты учил меня десять лет, - она встала в позицию, ноги чуть шире плеч, клинок на уровне глаз. - Я не могла забыть.

- Тогда начнём.

И первый удар, ещё ленивый, пробный, сорвался с его клинка, чтобы встретить её блок. Звон металла разнёсся по двору и замер, поглощённый туманом, словно город и сам прислушался - к тому, как капитан и его подопечная снова скрестили клинки, не зная, что этот бой - лишь репетиция перед другими, куда более страшными.

Калеб вышел из кабинета в облаке вишнёвого дыма, ещё цеплявшегося за мундир. Дверь за ним затворилась мягко, как закрывают крышку дорогого гроба, и он на мгновение задержался в коридоре, переводя дух. Разговор оставил во рту привкус табака и недосказанности, но главное он выяснил: лорд не станет неволить. Пока.

Он поправил портупею, привычным жестом проверил, легко ли ходит сабля в ножнах, и направился не в казармы, не в караульную, а вверх, по витой лестнице, туда, где третий этаж дремал в утреннем полумраке. Перила холодили ладонь - знакомый холод, старый друг. Он поднимался без спешки, но и без колебаний. После таких разговоров ему всегда хотелось увидеть её. Убедиться, что всё в порядке. Что пламя, которое он защищает, ещё горит.

Дверь в малую гостиную была приоткрыта. Он заглянул: пусто. Лишь книга в потёртом переплёте сиротливо лежала на подоконнике, заложенная лентой на странице, где речь шла о свойствах серной кислоты. Калеб усмехнулся в усы. Кислота. Конечно. Он двинулся дальше, к её личным покоям, и постучал костяшками пальцев в дубовую филёнку.

- Войдите, - раздалось изнутри.

Она стояла у окна, уже переодетая для тренировки: бриджи, заправленные в высокие сапоги, простая рубаха, корсет заменён на широкий кожаный пояс - не дань моде, а защита поясницы. Волосы собраны в тугой узел на затылке, открывая высокий лоб и линию челюсти, доставшуюся от матери. В руке она вертела фехтовальную перчатку. Миледи, завидев капитана, приподняла голову с подушки, вильнула хвостом и снова уснула.

- Калеб, - она улыбнулась уголком губ. - Отец отпустил тебя живым?

- Твой отец, - ответил капитан, привалившись плечом к косяку, - не так страшен, как ты малюешь. По крайней мере, когда в руке у него трубка, а не завещание.

Она рассмеялась - негромко, но искренне. Потом заметила взгляд Калеба, направленный на платяной шкаф в углу. Шкаф был старый, громоздкий, из тёмного ореха, украшенный резьбой в виде плакучих ив. Он стоял здесь столько, сколько Калеб себя помнил. И он знал его историю.

- Помнишь? - спросил капитан, кивая на шкаф.

- Что именно? - Екатерина натянула перчатку на правую руку и принялась застёгивать ремешки.

- Как ты боялась монстра.

Она замерла. Пальцы остановились на полпути. Потом она медленно повернула голову к шкафу, и в глазах её мелькнуло что- то детское, давно забытое, словно отражение в старом зеркале.

- Мне было семь, - произнесла она тихо. - Или восемь. Я была уверена, что в этом шкафу живёт чудовище. Каждую ночь я слышала, как оно скребётся. Скулит. Дышит.

- И каждую ночь ты прибегала ко мне, - подхватил Калеб, шагнув в комнату. - Стояла в дверях караульной, босая, с медвежонком под мышкой. Говорила: «Капитан, оно опять там».

- А ты отвечал: «Разберёмся».

- И однажды разобрался, - он усмехнулся, и шрам на брови дёрнулся. - Я пришёл сюда с мечом. Настоящим. С тем самым, с зазубриной у гарды. Ты сидела на кровати, прижимала Миледи - тогда ещё щенка - и смотрела на шкаф так, будто он вот- вот раскроется.

- Так и было! - Екатерина уже не сдерживала смеха. - Ты заорал: «Выходи, тварь, отведай стали!» и рубанул по дверце.

- Дверца треснула пополам, - Калеб шагнул ближе, и в голосе его зазвучало то же веселье, что и десять с лишним лет назад. - Но мне показалось мало. Я рубанул ещё раз. И ещё. Щепки летели во все стороны. А потом я выхватил пистолет.

- И расстрелял платья! - она уже хохотала, придерживаясь за подоконник. - Все мои нарядные платья, которые мать заказала к празднику! Шёлк, кружево, муслин - всё в лохмотья! В шкафу не было монстра, Калеб, там были мои обновки!

- Зато теперь монстр точно не вернётся, - парировал он с невозмутимым видом. - Если у него есть вкус, он побоится за свои тряпки.

- А потом вошёл Гримбл, - Екатерина вытирала выступившие слёзы. - Дворецкий. С подносом вечернего чая. Он открыл дверь и застыл. Шкаф в щепки, дым от выстрела, ты с мечом и пистолетом, я реву от смеха на кровати, а Миледи лает на него, как на чужака.

- Его лицо, - Калеб покачал головой. - Я видел людей, которые шли на виселицу с большим достоинством. Гримбл посмотрел на меня, на шкаф, на тебя, на пистолет в моей руке, и произнёс: «Чай, миледи. С молоком или без?»

Они расхохотались оба. Хохот этот, наверное, был слышен этажом ниже, где леди Изольда, должно быть, недоумённо подняла бровь. Миледи проснулась от шума, зевнула и перевернулась на другой бок. А Калеб и Екатерина стояли посреди комнаты, разделённые годами и связанные этим самым смехом, и на мгновение Ноксум за окном - со всем его туманом, шпилями и жестокостью - отступил, стал просто декорацией, не более реальной, чем монстр из старого шкафа.

- Ну что, - произнёс капитан, отсмеявшись, - клинки ждут. Или ты предпочтёшь химию?

- Клинки, - ответила она, и голос её снова стал твёрд. - Химия подождёт.

Они вышли в коридор, плечом к плечу, высокий воин и стройная женщина с глазами цвета болотной стали. Шаги их гулко отдавались под сводами лестницы. Спустились на первый этаж, миновали малую столовую, где слуги уже убирали остатки завтрака, и вышли через боковую дверь в сад.

Сад Морнивальсов был скорее внутренним двором - мощёным, огороженным высокой стеной из того же чёрного камня. Здесь не росло ни травинки. Камень, только камень, прерываемый чугунными фонарями и несколькими чахлыми тисами в кадках, что давно превратились в скелеты самих себя. Посреди двора был расчищен круг для фехтования - утоптанный до блеска, с отметинами от сапог. У стены, на козлах, покоились рапиры, сабли, шпаги и пара тупых учебных клинков.

Туман и здесь стоял стеной, но был чуть реже, чуть прозрачнее - словно даже он не решался лезть туда, где звенела сталь.

Калеб скинул мундир и остался в рубахе с закатанными до локтей рукавами. Мышцы на предплечьях перекатывались тугими канатами. Он взял с козел два учебных клинка - длинные, узкие, с гардами в виде полумесяцев - и один протянул Екатерине. Она приняла оружие привычным движением, взвесила на ладони, сделала пробный выпад. Сталь свистнула, рассекая туман.

- Помнишь стойку? - спросил капитан, отходя на дистанцию.

- Ты учил меня десять лет, - она встала в позицию, ноги чуть шире плеч, клинок на уровне глаз. - Я не могла забыть.

- Тогда начнём.

И первый удар, ещё ленивый, пробный, сорвался с его клинка, чтобы встретить её блок. Звон металла разнёсся по двору и замер, поглощённый туманом, словно город и сам прислушался - к тому, как капитан и его подопечная снова скрестили клинки, не зная, что этот бой - лишь репетиция перед другими, куда более страшными.

Калеб вышел из кабинета в облаке вишнёвого дыма, ещё цеплявшегося за мундир. Дверь за ним затворилась мягко, как закрывают крышку дорогого гроба, и он на мгновение задержался в коридоре, переводя дух. Разговор оставил во рту привкус табака и недосказанности, но главное он выяснил: лорд не станет неволить. Пока.

Он поправил портупею, привычным жестом проверил, легко ли ходит сабля в ножнах, и направился не в казармы, не в караульную, а вверх, по витой лестнице, туда, где третий этаж дремал в утреннем полумраке. Перила холодили ладонь - знакомый холод, старый друг. Он поднимался без спешки, но и без колебаний. После таких разговоров ему всегда хотелось увидеть её. Убедиться, что всё в порядке. Что пламя, которое он защищает, ещё горит.

Дверь в малую гостиную была приоткрыта. Он заглянул: пусто. Лишь книга в потёртом переплёте сиротливо лежала на подоконнике, заложенная лентой на странице, где речь шла о свойствах серной кислоты. Калеб усмехнулся в усы. Кислота. Конечно. Он двинулся дальше, к её личным покоям, и постучал костяшками пальцев в дубовую филёнку.

- Войдите, - раздалось изнутри.

Она стояла у окна, уже переодетая для тренировки: бриджи, заправленные в высокие сапоги, простая рубаха, корсет заменён на широкий кожаный пояс - не дань моде, а защита поясницы. Волосы собраны в тугой узел на затылке, открывая высокий лоб и линию челюсти, доставшуюся от матери. В руке она вертела фехтовальную перчатку. Миледи, завидев капитана, приподняла голову с подушки, вильнула хвостом и снова уснула.

- Калеб, - она улыбнулась уголком губ. - Отец отпустил тебя живым?

- Твой отец, - ответил капитан, привалившись плечом к косяку, - не так страшен, как ты малюешь. По крайней мере, когда в руке у него трубка, а не завещание.

Она рассмеялась - негромко, но искренне. Потом заметила взгляд Калеба, направленный на платяной шкаф в углу. Шкаф был старый, громоздкий, из тёмного ореха, украшенный резьбой в виде плакучих ив. Он стоял здесь столько, сколько Калеб себя помнил. И он знал его историю.

- Помнишь? - спросил капитан, кивая на шкаф.

- Что именно? - Екатерина натянула перчатку на правую руку и принялась застёгивать ремешки.

- Как ты боялась монстра.

Она замерла. Пальцы остановились на полпути. Потом она медленно повернула голову к шкафу, и в глазах её мелькнуло что- то детское, давно забытое, словно отражение в старом зеркале.

- Мне было семь, - произнесла она тихо. - Или восемь. Я была уверена, что в этом шкафу живёт чудовище. Каждую ночь я слышала, как оно скребётся. Скулит. Дышит.

- И каждую ночь ты прибегала ко мне, - подхватил Калеб, шагнув в комнату. - Стояла в дверях караульной, босая, с медвежонком под мышкой. Говорила: «Капитан, оно опять там».

- А ты отвечал: «Разберёмся».

- И однажды разобрался, - он усмехнулся, и шрам на брови дёрнулся. - Я пришёл сюда с мечом. Настоящим. С тем самым, с зазубриной у гарды. Ты сидела на кровати, прижимала Миледи - тогда ещё щенка - и смотрела на шкаф так, будто он вот- вот раскроется.

- Так и было! - Екатерина уже не сдерживала смеха. - Ты заорал: «Выходи, тварь, отведай стали!» и рубанул по дверце.

- Дверца треснула пополам, - Калеб шагнул ближе, и в голосе его зазвучало то же веселье, что и десять с лишним лет назад. - Но мне показалось мало. Я рубанул ещё раз. И ещё. Щепки летели во все стороны. А потом я выхватил пистолет.

- И расстрелял платья! - она уже хохотала, придерживаясь за подоконник. - Все мои нарядные платья, которые мать заказала к празднику! Шёлк, кружево, муслин - всё в лохмотья! В шкафу не было монстра, Калеб, там были мои обновки!

- Зато теперь монстр точно не вернётся, - парировал он с невозмутимым видом. - Если у него есть вкус, он побоится за свои тряпки.

- А потом вошёл Гримбл, - Екатерина вытирала выступившие слёзы. - Дворецкий. С подносом вечернего чая. Он открыл дверь и застыл. Шкаф в щепки, дым от выстрела, ты с мечом и пистолетом, я реву от смеха на кровати, а Миледи лает на него, как на чужака.

- Его лицо, - Калеб покачал головой. - Я видел людей, которые шли на виселицу с большим достоинством. Гримбл посмотрел на меня, на шкаф, на тебя, на пистолет в моей руке, и произнёс: «Чай, миледи. С молоком или без?»

Они расхохотались оба. Хохот этот, наверное, был слышен этажом ниже, где леди Изольда, должно быть, недоумённо подняла бровь. Миледи проснулась от шума, зевнула и перевернулась на другой бок. А Калеб и Екатерина стояли посреди комнаты, разделённые годами и связанные этим самым смехом, и на мгновение Ноксум за окном - со всем его туманом, шпилями и жестокостью - отступил, стал просто декорацией, не более реальной, чем монстр из старого шкафа.

- Ну что, - произнёс капитан, отсмеявшись, - клинки ждут. Или ты предпочтёшь химию?

- Клинки, - ответила она, и голос её снова стал твёрд. - Химия подождёт.

Они вышли в коридор, плечом к плечу, высокий воин и стройная женщина с глазами цвета болотной стали. Шаги их гулко отдавались под сводами лестницы. Спустились на первый этаж, миновали малую столовую, где слуги уже убирали остатки завтрака, и вышли через боковую дверь в сад.

Сад Морнивальсов был скорее внутренним двором - мощёным, огороженным высокой стеной из того же чёрного камня. Здесь не росло ни травинки. Камень, только камень, прерываемый чугунными фонарями и несколькими чахлыми тисами в кадках, что давно превратились в скелеты самих себя. Посреди двора был расчищен круг для фехтования - утоптанный до блеска, с отметинами от сапог. У стены, на козлах, покоились рапиры, сабли, шпаги и пара тупых учебных клинков.

Туман и здесь стоял стеной, но был чуть реже, чуть прозрачнее - словно даже он не решался лезть туда, где звенела сталь.

Калеб скинул мундир и остался в рубахе с закатанными до локтей рукавами. Мышцы на предплечьях перекатывались тугими канатами. Он взял с козел два учебных клинка - длинные, узкие, с гардами в виде полумесяцев - и один протянул Екатерине. Она приняла оружие привычным движением, взвесила на ладони, сделала пробный выпад. Сталь свистнула, рассекая туман.

- Помнишь стойку? - спросил капитан, отходя на дистанцию.

- Ты учил меня десять лет, - она встала в позицию, ноги чуть шире плеч, клинок на уровне глаз. - Я не могла забыть.

- Тогда начнём.

И первый удар, ещё ленивый, пробный, сорвался с его клинка, чтобы встретить её блок. Звон металла разнёсся по двору и замер, поглощённый туманом, словно город и сам прислушался - к тому, как капитан и его подопечная снова скрестили клинки, не зная, что этот бой - лишь репетиция перед другими, куда более страшными.

Екатерина стояла под взглядом трёх пар глаз - и одни из них, чёрные, бездонные, ощущались кожей, как прикосновение ледяного пальца к затылку. Но страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Вместо этого она подняла левую руку - короткий, скупой жест, которому Гримбл был обучен много лет назад.

Дворецкий, застывший у дверей бледным изваянием, исчез бесшумно. Не прошло и трёх минут, как две горничные вкатили сервировочный столик - чёрное дерево, колёса со спицами из слоновой кости, - уставленный фарфором и серебром. Чайник пузатый, с гербом Морнивальсов, источал пар, пахнущий бергамотом и чем- то ещё - едва уловимым, горьковатым, как миндаль. Чашки были уже разлиты. Сахар лежал в серебряной сахарнице, и щипцы для него были сделаны в виде птичьих лап.

- Прошу, - произнесла Екатерина тоном, в котором не было ни заискивания, ни трепета. - Чай с дороги. У нас редко бывают гости такого... ранга.

Корделия Вейл приняла чашку, не глядя на горничную, - та сама вложила фарфор ей в пальцы, словно подношение идолу. Инквизитор поднесла чашку к губам, но не сделала глотка - лишь вдохнула пар, и улыбка её стала чуть шире.

- «Ласточкино гнездо», - произнесла она. - Редкий сорт. Ваш батюшка знает толк.

- Моя матушка, - поправила Екатерина. - Отец пьёт только кофе.

Тощий Сайлас Грейвз от чая отказался вовсе - он застыл у колонны, сложив руки на набалдашнике трости, и тёмные стёкла его очков смотрели в никуда. Торбен Магнуссон, напротив, взял чашку, проглотил содержимое одним глотком, будто это был не чай, а грог, и вернул фарфор на поднос с неожиданной аккуратностью. Перстни на его пальцах звякнули.

Екатерина тоже взяла чашку. Сделала маленький глоток. Обожгла язык - и не заметила. Мысли её работали быстро, холодно, как шестерёнки хорошо смазанного механизма. Чёрная стража в доме - это не визит вежливости. Это либо приговор, либо вербовка. Третьего не дано. И пока отец в отъезде, она - хозяйка. Значит, ей и вести игру.

Она опустила чашку на блюдце - звон вышел чистый, резкий, как удар маленького колокола.

- Инквизитор Вейл, - начала она, и голос её был светским, лёгким, будто речь шла о погоде. - Ждать отца с фабрики вы будете несколько часов. Скучать в гостиной - удел коммерсантов. Я же предлагаю иное.

Корделия чуть приподняла бровь - движение точное, почти незаметное, но Екатерина уловила его.

- И что же вы предлагаете, леди Морнивальс?

- Поединки.

Слово упало в тишину зала, как камень в чёрную воду. Калеб, стоявший у дверей со скрещёнными руками, едва заметно напрягся. Он знал этот тон. Так Екатерина говорила, когда задумывала нечто опасное.

- Мы с капитаном как раз завершили тренировку, - продолжала она, обводя зал рукой. - Клинки ещё тёплые. У вас, насколько я понимаю, Чёрная стража обучается боевым искусствам с пелёнок. Было бы... поучительно скрестить сталь. Разумеется, в дружеском ключе.

Инквизитор Вейл смотрела на неё, не мигая. Улыбка её не дрогнула, но в ней появилось нечто новое - тень интереса, холодного, как зимнее солнце.

- Вы весьма наглая юная леди, - произнесла она, и в голосе её прозвучало не осуждение, а скорее оценка. - Мне это нравится.

Она поднялась. Плащ её колыхнулся, открывая подкладку цвета свежей раны, и она небрежно, одним движением плеч, сбросила его на руки Торбену. Под плащом обнаружился облегающий жакет того же чёрно- красного шёлка, стянутый на талии поясом с серебряной пряжкой. На поясе висела рапира - узкая, длинная, с гардой, напоминающей паутину. Оружие не церемониальное. Боевое.

- Я принимаю вызов, - сказала Корделия. - Но сражаться буду не с вами, леди. С вами, - она перевела взгляд на Калеба. - Вы - капитан стражи. Я - инквизитор. Это будет... соразмерно.

Калеб шагнул вперёд, не дожидаясь разрешения. Лицо его было спокойно, но на скулах заиграли желваки. Он снял портупею с саблей, оставшейся от утреннего патруля, и взял учебный клинок, что прихватил из сада. Широкий, тяжёлый - под стать хозяину.

- Правила? - спросил он коротко.

- До первой крови, - ответила инквизитор, обнажая рапиру.

Они встали в центре зала. Свет из окон падал на них серыми полосами, и пылинки, потревоженные движением, танцевали в этом свете, как мошки над болотом. Екатерина отошла к колонне. Глаза её сузились, впились в фигуру Корделии с напряжением ботаника, изучающего новый вид хищного растения.

Первый удар нанёс Калеб. Быстрый, сильный - он не церемонился, как и всегда. Рапира инквизитора ушла в сторону, принимая блок, но Корделия не отступила. Она стояла на месте, будто знала заранее, куда придёт удар. Калеб надавил, пытаясь продавить её защиту массой, и она уступила - но не силе, а направлению, уходя вбок и заставляя его потерять равновесие на долю мгновения. Её рапира тут же ожила, жаля его в плечо, но он успел парировать.

Звон. Ещё звон. Они двигались по залу, и шаги их отдавались под сводами гулким эхо. Калеб атаковал - рубящие удары, колющие, косые. Корделия не атаковала - она танцевала. Каждое движение её было скупым, выверенным до миллиметра. Она не блокировала его удары - она их не встречала. Она уходила с линии атаки за мгновение до того, как клинок начинал движение.