Виктор Виттельбрандт

Я молчала, понимая, что мне намекают на замужество.

– Что ж… – не нашла, что ответить и почему-то покраснела.

– Не воспринимай мои слова всерьез. Это так. Ради шутки.

Она улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ.

– Видимо, мне все еще немного нездоровится, – оправдала я свою неразговорчивость. Мария предложила пойти в дом, чтобы я не простудилась, и почти сразу нас к себе позвала Екатерина Александровна.

Выходя из дворца, почти у самого входа, в дверях небольшой комнаты, похожей на просторную кладовую, я увидела молодого парня, перед которым лежали шикарные ткани, сильно контрастировавшие с его собственной потертой, много раз штопаной одеждой. Я сказала ему громко «здравствуйте», он встал и поклонился в ответ. Рядом прошла Екатерина Александровна, пожала на ходу плечами и сказала: «Анастасия, ты меня удивляешь».

– Как дела? – Повелительно обратилась она к юноше.

– К утру будут готовы, ваша светлость, – кланялся он.

Она гордо прошла мимо него, и я подумала, что этому парню придется работать всю ночь, пока мы будем слушать музыку, расхаживать в своих шикарных нарядах, но чудеса начались уже с порога – роскошная карета, запряженная четырьмя лошадьми, украшенная художественной ковкой, росписью. Увидев карету, я изо всех сил старалась скрыть нахлынувшие некстати чувства изумления и неловкости. Мне казалось, что ехать на этом произведении искусства по пыльной дороге просто невозможно. Кучер громко откинул вниз ступеньку, по которой все мы забрались внутрь. Там все было лилово-бархатным с золотистыми и серебряными узорами, но мои спутники не обращали на это никакого внимания. Я же боялась прикоснуться, сидела, чуть дыша, пока ко мне не обратился отец Марии – Константин Львович.

– Настя, как твое самочувствие? Тебе нездоровилось сегодня днем?

– Благодарю вас. Я в порядке, – отвечала я как можно спокойнее. – Мне не терпится услышать пение Марии.

– Маша чудесно поет, – Константин Львович ласково посмотрел на дочь. – Я бы никогда не позволил ей выступать, если бы это не было действительно прекрасно. Филармония не для девиц нашего круга.

– Папа, – возмутилась Мария.

– Отец прав, – Екатерина Александровна кивнула головой в подтверждение своим же словам и благосклонно посмотрела на дочь. – Но выступление Маши – это не просто выступление певицы в филармонии. Она поет бесплатно, для духовных целей, и услышать ее съезжается весь свет.

«Маша» с достоинством выслушивала родителей. Она неподвижно смотрела в окно, откинулась на спинку, когда карета тронулась, и больше не шевелилась. Говорили о разном. Екатерина Александровна много упоминала винный завод, сетуя на то, что его перемещают из города в деревню, пыталась выведать у Павла Яковлевича, будет ли он иметь к этому отношение и знает ли, где именно теперь будет располагаться завод. Павел Яковлевич, улыбаясь ей и во всем соглашаясь, так ничего и не сказал.

– А что же, будет ли Аркадий Иванович сегодня? – Обратилась Екатерина Александровна к мужу. – Они будут у нас завтра и, кажется, говорили, что и сегодня собираются быть.

– Кажется, да, – отвечал ей Константин Львович.

– Конечно, сегодня это приветствуется в обществе, но мне, ввиду традиций, все это кажется неприличным.

– Что именно? – Удивленно уточнил Константин Львович, растерянно смотря на жену, как человек, только что шедший по известному направлению и вдруг неожиданно оказавшийся в незнакомом месте.

– Как что? – Екатерина Александровна взглянула на нас, и не найдя поддержки, решилась сама объяснить то, о чем говорила. – Губернатор обещал быть, но может и не быть. Ведь это решительно странно. О появлении таких высокопоставленных лиц предупреждают как минимум за неделю.

– Ты преувеличиваешь, – с улыбкой заметил Константин Львович.

– Как же? А то, что он в прошлый раз приехал в карете, запряженной всего тройкой лошадей? Вновь будет сидеть в числе общих мест и это в наше непростое время. В опасное время!

– Думаю, Аркадий Иванович порядочный человек и не мог бы позволить себе того, что не следовало бы.

– А по-моему – это бунт, – заключила Екатерина Александровна. – Что же? Давайте вовсе откажемся от привилегий. Сами будем делать себе сапоги, жениться на своих бывших крестьянах.

– Вы преувеличиваете, Екатерина Александровна.

Видно было, что спор этот назревал уже не первый день, и Екатерина Александровна была сильно встревожена происходящими в последнее время событиями. Как события государственного масштаба уменьшаются в мире быта. Вокруг нас вершилась история. События изменяли эпоху, но это не было так важно, как то, что губернатор прибыл к зданию городского театра на карете, запряженный всего лишь тремя лошадьми. В каком-то смысле Екатерина Александровна, мир уже никогда не будет таким, как прежде.

Филармоническое общество, по рассказам Константина Львовича, было объединением людей – музыкантов, которые при поддержке высших лиц занимались пропагандой академической музыки и вокала. Располагалось филармоническое общество в здании местного театра, где несколько раз за год давало концерты. Своим успехом они были обязаны участию в их программе дочери предводителя дворянского собрания и крупным вложениям ее высокопоставленной родни. Благодаря Марии сюда прибыли первые лица губернии. Рядом с трехэтажным длинным зданием, наляпанным белой лепниной, стояли шикарные экипажи. Мы кланялись многим, они кланялись нам. Приветливость, улыбки, блеск попахивали наивысшей степенью лицемерия, так что мне скоро стало больно улыбаться и захотелось спать. К счастью в этот момент мы направились в лоджию на втором этаже. Человек в черном фраке долго кланялся Константину Львовичу, благодарил его и его супругу, зачем-то отблагодарил и нас с Павлом Яковлевичем, а потом забрал Марию для подготовки к выступлению.

Екатерина Александровна высматривала в бинокль толпу, ища губернаторскую лысину Аркадия Ивановича Невелидова. Он сидел в седьмом ряду партера, среди простых смертных. Екатерина Александровна неодобрительно прищурилась и покачала головой.

Я поудобнее уселась на большом стуле и вступила в недолгий диалог с Павлом Яковлевичем, который, теперь у меня не было никаких сомнений, собирался свататься ко мне. Он решил, что я млею от чувства к нему, я подыграла, и мы принялись млеть вместе. Павел Яковлевич спросил пару раз о моих родителях. Я их не знала, но смогла уверить моего кавалера в их благополучии. И мы замолчали. Он в волнении влюбленного, я в раздумьях, что делать дальше.

План о похищении легендарной скрипки то и дело смешивался с сильнейшим впечатлением от произошедшего, в которое, по правде говоря, я все еще не могла поверить, ловя себя то и дело на мысли, что, должно быть, просто сплю. А вдруг я сошла с ума? Сижу тут в театре, разговариваю с Павлом Яковлевичем, а в палате плачет мама, причитая: «Горе-то какое!»

Все казалось невозможным, странным. Например, считалось, что мы ехали в городскую филармонию быстро. Екатерина Александровна даже пару раз жаловалась на излишне скорую езду, но когда я смотрела в окно, создавалось впечатление, что я плыву на лодке. Вокруг все изменилось. У выезда из главной площади вдруг выстроились огромные арочные ворота, увенчанные колесницей, запряженной тройкой коней. Исчезли торговые центры, вместо них развернулась площадь, с двух сторон которой располагались две высокие водонапорные башни готического стиля и церковь. По краям главной улицы стояли одноэтажные и иногда двухэтажные дома с надписями «Семья Морозовыхъ», «Магазинъ у Иванова». Тусклый свет фонарей освещал нам дорогу. И так тихо. Словно в городе отключили звук. Все казалось размеренным, степенным, торжественным.

Пока я подводила итоги приключившемуся со мной дню, на сцене начался концерт. Даже здесь, на стуле зрителя, чувствовала себя особенно. Полумрак лоджии, горделивая осанка Павла Яковлевича с чуть заметным, смягчавшем его манеру держаться, смущением. Фраки, платья, шляпки: эстетика, с которой пестрил внешний облик зрителей – все это напоминало мне карнавал и где-то далеко, наверное на самом верху, был образ молодого парня, шившего в это время туфли для этих блестящих дам – красота, цена которой казалась жестокой.

Играл оркестр. Прозвучало уже несколько мелодий. Особенно завороженно смотрели на самых дальних рядах балкона. Некоторые лица мне удавалось разглядеть в бинокль. Это были в основном молодые люди, не отрывавшие взгляда от музыкантов. Как мало нужно было им, чтобы почувствовать всем сердцем. Одна из композиций длилась тридцать минут и все это время они, не отвлекаясь, вслушивались в нее. Мне было стыдно. Внешне я выглядела, как они, но сердце мое было испорчено бегущими короткими быстрыми кадрами, звуками. Я словно знала цвета, но не различала оттенков. Как я завидовала этим людям на задних рядах…

Подошло время выступления Марии. Она пела чудесно, голос ее, сильный и чистых, завораживал, но я вновь к стыду своему не понимала слов, только некоторые, и то, не была уверена. Ей дарили цветы, аплодисменты ей были самыми громкими. Программа подошла к концу. Вниманию публики оставалось последнее выступление. По толпе пронеслась волна шепота. Ожидали Виктора Виттельбрандта – звезду, и я ожидала сильнее всех, но когда его представили и аплодисменты сообщили, что скрипач появился перед зрителем, я не смогла даже взглянуть на сцену. В тишине, опустив глаза, смотрела на райских птичек своих серебристых туфель и застыла, то ли от ненависти, то ли от трусости.

Вокруг стало тихо. Я украдкой взглянула на Павла Яковлевича. Его глаза красиво блестели, выражение лица было неподвижно внимательно, он чуть подавал себя вперед, сцепив тонкие бледны пальцы на коленях. Он почувствовал мое внимание и пристально посмотрел в ответ. Я опустила глаза, и мне показалось, что он улыбнулся.

Вдруг что-то сбило меня с толку. Нахлынула холодной волной и начало вращать, захлестывая с головой и кружа. Музыка. Музыка, с появлением которой больше ничего не существовало. Павел Яковлевич и я забыли друг о друге. Я забыла о том, что такое скрипка, кто такой Виктор Виттельбрандт. Я смотрела на сцену и чувствовала. Источник этого всепоглощающего потока заставлял ощущать волнение, счастье, ужас, возбуждение. Он играл нервно, страстно. Андрей Михайлович, играя в тот день у могилы Виттельбрандта, был поглощен этой скрипкой, сам Виттельбрандт вступал в схватку с ней. На сцене происходили борьба, примирение и снова борьба, отчуждение и страдание, соединение и счастье. Он был инструментом для воспроизведения нот, собравшихся перед ним в этом зале. Играли наши души. В плену у страсти. Я не могла сопротивляться восхищению им, но вдруг мои уши оглушил громкий протяжный крик, стон, раздавшийся на весь зал, будто кто-то мучился от боли. Я закрыла уши ладонями. Павел Яковлевич удивленно взглянул на меня и спросил, в чем дело. Никто больше не слышал крика. Я улыбнулась, сделав вид, что все в порядке, но этот вопль, из ниоткуда, слышался до завершения всего выступления.

И вот Виктор Виттельбрандт, сам Виктор Виттельврандт стоял на авансцене и кланялся нам. Зал, полный безмолвного благоговения, взорвался овациями. Музыкант выглядел так, словно сутками таскал тяжелые грузы, но был счастлив, словно эти грузы доставляли ему несравненное удовольствие.

Вечер завершился поздно ночью. Я отрепетировала на Павле Яковлевиче процесс разделения своих впечатлений и рискнула отправиться с ними к Марии. Мне удалось найти ее раньше остальных. Она только собиралась направиться встречать нас из лоджии, но я опередила ее.

– Ты прекрасна! – Воскликнула я.

Она смеялась моему настроению и с благодарностью обняла меня.

– Но Виктор Виттельбрандт… – Продолжила я.

– Он гений, – заключила Мария.

– Ты не слышала, что кто-то кричал во время его выступления?

– Во время выступления? Нет…

– Видимо, показалось, – я сделала вид, что не придаю этому значения, хотя услышанное сильно напугало меня. – Как бы мне хотелось познакомиться с ним до отъезда. Я буду рассказывать о нем всем, кого знаю.

– Возможно, что тебе придется когда-нибудь жить здесь и видеть наши выступления с постоянной периодичностью, – хитро заметила Мария. – Кто знает, что ты скажешь тогда?

– Маша, что еще я могу сказать?

– А вот и он! – Воскликнула Мария, указывая мне на спускавшегося по широкой лестнице Виттельбрандта. Я замерла от ужаса, поймав на себе его пристальный холодный взгляд. Сейчас, вспоминая нашу первую с ним встречу, мне кажется, что он выглядел странно: растрепанные волосы, распахнутая до пояса белая рубашка, мокрый и красный, он выглядел не то, что отличаясь от остальных, а даже вовсе неприлично, и показался мне совершенством. К стыду я поймала себя на этой мысли и тут же, осудив себя, приняла невозмутимый вид.

– Виктор! – Окликнула его Мария, и в знак приветствия он быстро кивнул нам. Я ответила улыбкой, когда он подошел ближе. – Позволь представить тебе княжну Анастасию Леонидовну Ладыженскую – мою двоюродную кузину, приехавшую к нам в гости из Петербурга.

В тот момент я многое узнала о себе и, по видимому, была больше рада этому, чем Виктор Виттельбрандт.

– Благодарю, – ответил он сдержанно, но учтиво. – Виктор Виттельбрандт – музыкант.

– Ваше выступление было неподражаемо, – отвечала я, изображая признание. – Вас даже не сбил крик, который я слышала из зала. Должно быть, кто-то сошел с ума от счастья слышать вашу музыку.

– Крик? – Удивленно переспросила Мария, смотря на Виктора. Он смотрел на меня пристально, взгляд его стал злым и мрачным.

– Вы надолго к нам из столицы? – Спросил он.

– Надеемся, что да, – хитро улыбнулась Мария. Виктор, словно очнувшись, отвел взгляд и нервно улыбнулся.

Я не могла ответить на его вопрос, потому что не знала ответа.

– До конца октября, – извиняясь, сказала за меня Мария, видимо решив, что ее странные намеки на замужество надоели мне.

Узнав об этом, меня будто прострелило. Я посмотрела на них полными испуга глазами.

– Что с вами? – Спросил Виктор на этот раз действительно заинтересованно.

– А сколько осталось до конца октября? – Спросила я в волнении.

– Дайте подумать, – отвечал Виктор. – Сегодня, кажется, двадцатое августа?

– Так и есть. Двадцатое августа, – живо поддержала его Мария. – 1867 года.

– Семьдесят один день. Приблизительно семьдесят один... Если считать сегодняшнее число и если предполагать, что вы уедете ровно к концу октября.

И это вместо обещанного года! Что будет после моего отъезда? Мне придется продолжать жить в этом времени, пока не пройдет год.

– Вы считаете дни до отъезда? – Спросил Виктор, наблюдая за мной с насмешливой внимательностью.

– Виктор, – упрекнула его Мария.

– Нет, – я очнулась от внезапной новости и теперь пыталась оправдать себя. – Я просто… Мне просто стало любопытно.

– Что именно? – Спросил он. Я не знала, чем именно обидела великого скрипача, но каждое его слово теперь было пропитано ядом. Мгновенно он перестал быть учтиво холоден и теперь будто желал, чтобы я сказала какую-нибудь глупость.

– Сколько осталось дней до октября, – выдала я, и он в негодовании посмотрел на Марию.

– Любопытно, – он снисходительно улыбнулся.

– Мы так редко замечаем детали, – светло улыбалась в ответ Мария. – Например, сколько ступенек на лестнице, сколько шагов от одной комнаты до другой, сколько дней от августа до октября.

– Да, но число дней в данном случае постоянно. Что толку от раза к разу считать их? – Заметил Виктор, бросая на меня испытывающий взгляд.

– Во времени нет ничего постоянного, – опять выдала я. Мария удивилась и добродушно рассмеялась, словно от умиления. Взгляд Виктора стал туманен.

– В этом определенно что-то есть, – вновь заступалась за меня Мария. Я ругала себя за сказанную чушь. Много раз, представляя встречу с Виктором Виттельбрандтом, в своих выдумках я была холодна и надменна, а вышло все совсем наоборот.

– Виктор, – обратилась Мария. – Ты будешь завтра у нас?

– Я имел честь быть приглашенным.

– Чудесно. Мне бы очень хотелось, чтобы Анастасия еще раз услышала, как ты играешь.

– Благодарю.

Наверное, тогда мое лицо горело со стыда, подписав свой приговор глупой натянутой улыбкой. Он ушел. Я осталась стоять в центре самобичевания. До октября 1867 года оставался приблизительно семьдесят один день.

Одну скрипку на другую

Прошла неделя. Если мое путешествие во времени было лишь сном, то вот уже семь ночей подряд я видела сны во сне. Мне снился Виктор Виттельбрандт. Он спускался по лестнице, смеясь, и глаза его особенно отчетливо виделись среди туманных силуэтов сновидений.

– Любопытно, – говорил он, впиваясь в меня глазами с миндалевидными зрачками, и изо рта его высовывался змеиный язык.

Я проснулась, вскочила, и сидя на постели огляделась вокруг. Было утро: все та же обстановка дворянского дома, 1867 год никуда не делся, на часах десятый час и кто-то разговаривал за дверью.

– Мария, не нужно будить ее. Она еще больна.

– Mama, она здорова.

– Пусть ждет. Никто не говорил ему, что он вхож в наш дом. Я не выгнала этого проходимца только по твоей милости.

– Но мама. Я иду.

– Маша, это неприлично. Когда человек неглиже…

В дверь постучали.

– Войдите, – ответила я.

В комнату вошла улыбающаяся Мария. За ней следовала Екатерина Александровна, гневно сверкая глазами.

– Она уже не спит, мама.

– Твои выходки обернутся бедой, дорогая. Отныне я запрещаю этому человеку появляться в своем доме, и если бы не обещанное, я бы привела свое решение в действие немедленно.

– Хорошо. Мы обещаем, что этот визит последний, – Мария виновато взглянула на Екатерину Александровну. – Настя, подтверди мои слова.

– Чей визит?

– Одевайся и спускайся. Жду тебя внизу, – довольно ответила Мария.

Я немедленно приступила к сборам. Как бы роскошь не восхищала, огромным минусом, по сравнению с жизнью моего «родного века», были здешние удобства. Красиво украшенные, среди шикарной обстановки, стоя у большого зеркала в серебристой оправе, кувшины и тазы оставались кувшинами и тазами.

Провозившись не меньше часа, я спустилась на первый этаж, почему-то решив, что местом встречи была гостиная. По пути насчитала шестнадцать ступенек. Предположения оказались верны – в гостиной громко разговаривала Мария. Она весело беседовала с кем-то. Прислушавшись, в голосе собеседника я узнала Виктора Виттельбрандта. Сердце сильно забилось в груди. Растеряться и вновь проиграть, хотя бы даже просто в разговоре с этим ядовитым ящером, казалось недопустимым. Ради Марии. От превосходства над Виктором Виттельбрантом зависела ее жизнь. Да и моя тоже. Устранение скрипки этого проклятого музыканта было главной целью всего путешествия во времени, в реальность которого я и верила-то только потому, что по ту сторону веры в чудо меня терпеливо поджидала смерть. Взглянув в зеркало и убедившись, что выгляжу невозмутимо, я вошла в гостиную, ощущая себя в поле зрения врага.

– Доброе утро, – сказала я, сделав вид, что присутствие Виктора меня удивило. В ответ он встал и медленно поклонился. Такое поведение сильно отличалось от того, что я имела несчастье наблюдать в филармонии. Всем своим внешним видом музыкант теперь излучал дружелюбие, уважение. И все-таки в поклоне, в коротком взгляде его считывалась легкая насмешка. Причиной мог быть только наш состоявшийся после концерта диалог. Я смотрела Виктору прямо в глаза и вдруг поймала себя на странном предположении. Вдруг дело не во мне или в конкретной ситуации. Просто этот человек смеялся над всем миром. Стараясь притвориться, он все же полностью не мог скрыть своего отношения к простым смертным. Не по чину или богатству он определял их – нет, напротив. Мерилом социальной лестницы Виктора Виттельбрандта было одно только искусство. Превознося свой талант, он смеялся над бездарным обществом и, как итог, над всеми нами.

– Я удивил вас своим визитом? – спросил меня Виктор.

– Вовсе нет, – ответила я, наблюдая, как на его лице появляется широкая довольная улыбка.

«Чему ты радуешься с такой-то фамилией?» - подумала я.

– Мария, а вы? – спросил он.

– А меня, признаюсь, твой визит удивил, – отвечала Мария. – Ты никогда не заходил к нам прежде вот так вот… без повода.

Я только теперь заметила, как запросто она обращалась к нему на «ты», хотя он говорил ей «вы». Со стороны это выглядело странно, и если бы не добрый нрав Марии, я бы решила, что она считает Виктора значительно ниже себя по положению, хотя и называет гением.

В гостиную вошла молодая служанка. Виктор встал, поклонился ей, я машинально подскочила вместе с ним и сделала то же самое. Девушка покраснела и скомкано сообщила, что меня хочет видеть Екатерина Александровна. «Нужно примерить туфли».

– Ступай скорее, – поторопила меня Мария. – Мне любопытно, что ты скажешь.

– Извините меня, – обратилась я к Виктору.

– Все в порядке, – ответил он, как мне показалось растерянно. Его глаза приняли выражение задумчивости.

Я вышла из гостиной. Служанку звали Варя. Она, молча, вела меня за собой. Смотря на подол ее белого платья, я вдруг вспомнила, как Виктор вскочил со своего места при виде этой девушки, почти также, как когда в комнату вошла я. Но я была племянницей хозяйки, княжной, а она служанкой. Такая ситуация показалась мне странной.

В том, что туфли понравились мне, долго пришлось убеждать Екатерину Александровну, которой туфли не понравились. Она негодовала и почти гневалась, удивляясь, что мой вкус не совпадал с ее.

– Не нужно скромничать, Анастасия. Я хочу, чтобы наш подарок был тебе по душе.

– Эти туфли чудесные, – уверяла я.

– Есть ли у нее глаза, Варвара? – обращалась она к служанке. В ответ Варя молчала.

– Уверяю вас, мне нравится, – улыбалась я. В болезни меня злила любая мелочь, теперь же даже тяжелый характер Екатерины Александровны казался забавным.

– Воля Божья.

На этом церемония туфельных смотрин кончилась. Я направилась обратно в гостиную. Мария и Виктор по-прежнему были там.

– Настасья! – позвала Мария, только я успела войти. – Виктор утверждает, что гений не имеет ни отца, ни матери, и не имеет права обременять себя детьми.

– Я не говорю, что гений, – смеясь, поправлял ее Виктор. – Просто считаю, что искусство необходимо посвящать жизни. Любя музыку, надобно любить только ее и никого, ничего больше.

– Самоотверженно. Не правда ли? – мпросила меня Мария.

– Да вы язычник, – съязвила я.

– Возможно, – отвечал Виктор. – Тот, кто служит музыке, возвышается над людьми. Ему нет среди них места. Он должен избегать всего, что может обременить и сковать руки, которыми он творит. Если женщина решается стать спутницей служителя искусства, она должна быть готова всегда быть второй после главного.

Я задумалась.

– Следовательно, – восторженно обращалась Мария к Виктору, – вы женитесь только на той, кто согласиться быть у вас второй после скрипки?

– После музыки, – поправил он ее.

– Таких женщин не существует, - смеялась Мария. – Не в нашей губернии.

– А как вы определяете, что служите искусству? – осторожно задала я вопрос. – Ведь можно научиться рисовать, изображать на картинах ангелов, а в оставшееся время грешить, называть пороки источником вдохновения, а себя язычником.

– Настя, – предупредительно шепнула Мария.

– Пожалуйста, продолжайте, – Виктор ядовито улыбнулся, скаля белые зубы, точно в одном из моих снов. Еще немного и, казалось, должен был показаться змеиный язык.

– Я не имела в виду вас, Виктор. Думаю, что любовь к человеку – высшая форма искусства и, по-моему, без нее все остальное бессмысленно.

– Вы имеете право думать, – тяжело вздохнул Виктор. – Уже второй час. Я совсем забыл о времени… К сожалению, мне пора. Мария Константиновна, Анастасия, вынужден откланяться. Буду с нетерпением ждать сегодняшнего вечера.

– Виктор, мы обидели тебя, – с досадой протянула Мария. – Прости нас…

– Это я задела вас, – не без скрытого удовольствия отвечала я.

– Что вы? Ваши слова показались мне любопытными. Мы обязательно продолжим наш спор сегодня. Но я, право, тороплюсь и совсем забыл…

Он встал со своего места. Мария, удивленная и огорченная, поспешила проводить гостя. Я заметила, что все это время рядом с Виктором был бардовый скрипичный футляр, а в нем, скорее всего, та самая скрипка.

– Интересуетесь музыкальными инструментами? – вдруг спросил он, заметив мой пристальный, заинтересованный взгляд.

– Да. Я…

– Уверен, что такого инструмента вы еще не встречали. Сегодня у вас будет возможность познакомиться с ним ближе, – поспешно перебил он. На мгновение наши взгляды встретились, я взглянула в его глаза и содрогнулась от ярости, которой они были полны. – Прощайте.

Виктор вылетел из комнаты. Мария поспешила за ним, обернувшись на меня по дороге и как бы говоря глазами: «Я не знаю, что с ним». Действительно. В нем было столько нестабильности, крайности: почти до помешательства. Это свойственно некоторым творческим людям. Вспоминая Андрея Михайловича или даже Колю, я нашла что-то общее между ними и Виктором. Что-то не от мира сего, юродивое, «припадошное», как говорила моя бабушка. Совсем тонкое сходство, потому что если поведение Виктора и было чертой определенного творческого типа людей, то он был одним из самых ярких его представителей. Крайность была даже в том, как он уходил. «Прощайте» и никогда никакой надежды увидеться вновь.