Виктор Виттельбрандт

– Немедленно прекратите! – Вскочила Екатерина Александровна, красная от гнева. – Или объясните нам толком, в чем дело, или убирайтесь вон!

– Она где-то здесь. Я слышу ее, – прошипел Виктор, странно улыбаясь. Бледный, он казавшийся почти полумертвым. Точно жизни ему придавала только пылавшая внутри ярость. – Кто-то… И он здесь. О, я знаю… Ты здесь… Утащил мою скрипку. Кто бы ты ни был, ты сильно пожалеешь, что не умер сегодня.

– Вы угрожаете? – Вскочила Екатерина Александровна. – Он угрожает. Немыслимо!

– Вы обвиняете нас в воровстве, Виктор, – твердо обратился Невелидов. – Вы забываетесь, какие люди стоят перед вами и один из них подарил вам эту скрипку. Требуйте ваши подарки в другом месте.

Эти слова произвели на Павла Яковлевича впечатление, и звук сдерживаемого им смеха послышался справа от меня. Виктор отреагировал на него, как кобра на добычу и молниеносно бросился на Павла Яковлевича.

– Негодяй! Ты побоялся, что я заберу у тебя выгодную партию! – Кричал он, удерживаемый Константином Львовичем и Невелидовым. Остальные отпрянули, не решаясь подходить ближе.

– Вон его! Вон! – Кричала Екатерина Александровна.

– Пустите! Пустите! – Кричал в ответ Виктор. Его недоверчиво отпустили. Он долго, с ненавистью поглядел на Павла Яковлевича. – Отдай.

– У меня нет вашей скрипки, Виктор. Я даже не мог бы отличить ее от любой другой. Я готов поклясться! – Петр Яковлевич выпрямился, вытянулся и вспыхнул. – Я не вор и если вы таким считаете меня, то выберите оружие!

– Только не это! Нет, – вмешалась Екатерина Александровна. – Не в моем доме. Убирайтесь, Виктор. Вы испортили нам праздник!

Виктор тяжело вздохнул. Выражение его лица оставалось упорно и ненавистно.

– Дуэль? – Усмехнулся он.

– Я к вашим услугам, – твердо отвечал ему Павел Яковлевич, задрав подбородок.

– Как вы можете? – Все повернули головы в мою сторону. Голос прозвучал резко и визгливо. Мое вмешательство было неожиданным. Я мигом почувствовала себя неловко и опустила глаза в пол.

– Ты еще куда? – Екатерина Александровна всплеснула руками. – Уведите, заберите этого мракобесия из моего дома.

– Виктор, я прошу вас не делать этого. Смерть человека, вина которого перед вами не доказана, будет навсегда пятном на вашей душе. – Смотря в пол, я чувствовала, как трепещет сердце Павла Яковлевича от счастья моего участия в нем.

– Мою душу украли, – снисходительно заметил Виктор. – Может быть, вы знаете, где она?

– Нет. Я не знаю. Но я знаю, что вы сегодня утром говорили нам, что для человека, служащего искусству, на первом месте всегда будет само это искусство. В вашем случае – музыка. Так зачем же вы, когда дело коснулось ваших личных интересов, опустились до низости выяснения отношений без суда и следствия. Стоит ли проповедовать высокие истины, когда готовы убивать людей ради скрипки?

– Ах, вот как, – прошипел он. – А вы, стало быть, хотели проучить меня?

– Еще немного, и вы начнете подозревать стулья в этой комнате, – отвечала я, заставив себя смотреть на него.

– Послушайте же, мои дорогие стулья, – он был ужасен. Безумное лицо, глаза, красные от ярости, дрожащие руки – мне было радостно, что мы были не одни. Случись это в другом месте, при менее благоприятных обстоятельствах, и я вполне могла бы быть убита. – Вы думаете, что своим поведением я обвиняю вас? О, нет… Я предупреждаю вас. Моя участь мне ясна, но вам не совладать с ней. Лучше вернуть скрипку мне сейчас же, чем остаться наедине с ужасом, который она в себе таит. – Он разразился истерическим смехом. – Вы украли у дьявола, господа! Его невесту!

– Разве вы не видите? Ему плохо! – Молила Мария, смотря на упавшего на пол Виктора, бьющегося в судорогах, лихорадочно смеющегося. – Воды! Воды!

- Это падучая!

- Воды!

Гости быстро разъехались, оставив лестные отзывы и сожаления о талантливом юноше со слабой душой. Все, кроме Кристины Невелидовой, пожелали отправиться в город прямо сейчас. В усадьбе остались ночевать только пострадавший от припадка Виктор, прибывавший теперь без сознания, и семья губернатора Невелидова. Вызвали врача. Кристина и Мария не отходили от больного. Екатерина Александровна приказала, чтобы, как только ему станет лучше, его отправили домой и «больше чтобы он не появлялся в ее доме». Но все экипажи были упакованы, и Виктор должен был остаться, по меньшей мере, до утра.

Я слушала, как удивлялась Мария тому, что случилось. Она гадала, кто мог пробраться в комнату, украсть скрипку и выкинуть такую злобную шутку с Виктором. Меня в список подозреваемых Мария не включила. Хотя под подозрением, пусть и в форме шутки, оказались Кристина, Павел Яковлевич и даже Екатерина Александровна. Сама Кристина, слушая дидактические рассуждения Марии, прибывала в состоянии почти истерическом; она несколько раз пила травяной успокаивающий нервы чай и то и дело судорожно всхлипывала. Я сидела в стороне и ждала, когда оживление закончится.

Мы разошлись поздно. Возгласы Екатерины Александровны утихли еще позднее, не ранее, чем в третьем часу ночи. Все это время я лежала в постели, замерев от тревожного предчувствия. Скрипка находилась в моем сундуке, спрятанная глубоко под тканями и простынями. Почему-то именно это место показалась тогда наиболее надежным. Из-за своей интимности. Я решила, что в сундук для белья станут заглядывать в крайнем случае.

И вроде бы все шло отлично. Пропаже какой-то скрипки никто не придавал большого значения, кроме самого музыканта. Знатность дома, в котором случилась пропажа, обеспечивали мне защиту репутацией. Но слова Виктора в гостиной произвели сильное впечатление. Было страшно. Очень страшно. Словно в сундуке таилась не скрипка, а чудовище. Я знала о проклятии и не исключала, что скрипка сама по себе может обладать темными силами. Уснуть в одном доме с Виктором и его скрипкой мне удалось только на рассвете.

Призрак с графином

Завтрак подоспел к обеду. Испорченный день рождения Константина Львовича оставил впечатления, которые нельзя было развеять за одну ночь. Сидя в столовой, Екатерина Александровна продолжала возмущаться, говоря о том, что ее дом опозорен проходимцем, перевернувшем половину открытых комнат и, тем не менее, не выгнанным вон в тот же час. Она покраснела от гнева, как только Виктор появился в столовой.

– Я ненадолго, – успокоил он всех и протянул Павлу Яковлевичу футляр от скрипки. – Возьмите. Без него она не сможет уснуть.

– Позвольте, Виктор. Кто она? И что мне с ним делать? – Павел Яковлевич вопросительно смотрел то на Виктора, то на Екатерину Александровну, то на Константина Львовича.

– Это все, - отрезал Виктор. – Прошу меня простить.

– Как вы себя чувствуете? – Вдруг спросила его Кристина.

– Благодарю. Со мной все нормально, – ответил Виктор словно бы сам себе, потупив взгляд и насмешливо, чуть заметно улыбаясь. – Прощайте.

Он вышел из гостиной.

– На чем он приехал? – В негодовании спросила Екатерина Александровна всех нас.

– Верхом, – ответил Константин Львович.

– Невероятно! Где ж он взял коня?

– Сказать трудно, – Константин Львович зевнул и принялся разворачивать газету. – Маша, будь так добра, вели подать нам еще чаю.

С уходом Виктора все как бы выдохнули и даже оживились, принявшись бурно обсуждать события прошедшего вечера уже теперь с юмором.

– Куда мне девать этот подарок? – Поддерживая общую веселость, Павел Яковлевич театрально размашисто поднял вверх футляр.

– Отдадим Маше. Она любит собирать всякие пустяки, – недовольно заметила Екатерина Александровна. – Все же каждому в этом мире свое место. Мы поступили благодетельно. Не выгнали этого проходимца в бреду. У него припадки, не иначе! Не падучая ли?

– Никогда не знал об этом прежде, – заметил Невелидов, все это время державшийся в стороне. – А впрочем…

– Господь с ним, – заключила Екатерина Александровна.

Так скрипка Виктора Виттельбрандта оказалась у меня, и начались самые страшные дни в моей жизни.

***

Начался сентября. После концерта филармонического общества мы не выезжали за пределы Лебединой песни. Виктор в нашей жизни больше не появлялся. Павел Яковлевич иногда упоминал о нем, но редко и все больше бессодержательно: «видел там, слышал от этих». Виктор бывал в обществе, выступал: вот и все, что мы о нем знали.

Филармоническое общество после богатого на выступления лета ушло на заслуженный осенний отпуск. Мы с Марией постоянно находились в пределах дома и сада. Жизнь наша походила на размеренное, ничем не обремененное заточение. Ничем, кроме одного… Ночи мои стали тяжелыми: я плохо спала, меня часто бросало то в жар, то в озноб, снились странные и часто жуткие сны, участником которых каждый раз был Виктор, и вот мучившие меня сновидения сменились кошмаром наяву.

Это произошло 22 сентября ночью. Я проснулась от очередного кошмара. Встав с постели, собираясь выпить стакан воды, я подошла к тумбе и обнаружила, что графин отсутствовал. Хотя я лично ставила его туда перед сном. Решив, что, возможно, после тревожного сна путаю события вечера, осмотрела комнату в поисках графина: на окне, столике – нигде не было, как вдруг мой взгляд остановился на темном мужском силуэте, стоявшем у двери в комнату, спиной ко мне. Затаив дыхание, я медленно направилась обратно к постели, желая верить, что происходящее сон.

Накрывшись одеялом с головой, свернулась калачиком и зажмурила глаза. По комнате раздался стук шагов. Они направлялись ко мне. Кто-то дотронулся до одеяла и принялся медленно стягивать его с меня. Не открывая глаз, я плакала. Вспомнив, что по законам собственных кошмаров, пробуждение наступает в момент самого невыносимого испуга, собралась с силами и открыла глаза. Передо мной стоял Виктор. Виктор, глаза которого сияли красным во мраке комнаты. В руках он держал графин. Хриплым шепотом спросил: «Воды?». Не помня себя, я закричала. Графин упал из рук Виктора на пол. Распахнулась дверь. В комнату вбежали Константин Львович, Екатерина Александровна, Мария и даже Варя.

– Что? Где она? – Отрывисто кричал Константин Львович, размахивая по сторонам лампадой.

Я бросилась Марии на шею. Умоляла ее забрать меня отсюда обратно, домой. Конечно, она не могла в полной мере понять смысл моей просьбы.

– Это всего лишь сон, Настенька, – успокаивала мен Марияя. – Идем. Идем, конечно.

Я не могла перестать плакать, боялась обернуться, шла за тусклым светом лампады, вцепившись в руку Марии. Она успокаивала меня, убеждая, что мое самочувствие – последствия долгой бессонницы. Ее заботливая рука гладила мои волосы и вскоре я уснула, но с рассветом кошмар не исчез. Вернувшись в свою комнату, обнаружила, как Варя убирает остатки разбитого графина.

– Как вы себя чувствуете? – Спросила она меня кротко, окинув секундным тревожным взглядом.

– Со мной все нормально.

Разболелась голова. Я поспешно взяла необходимое белье и вышла из комнаты. Пока загребала белье из сундука, рука нащупала скрипку. Прикосновение к ней обожгло. На ладони осталось красное пятно. Мне нужно было ненадолго уехать отсюда. Провести в этой комнате хотя бы еще одну ночь было невыносимо, а просьба сменить комнату потребовала бы объяснений. Не могла же я сказать, что боюсь черного силуэта во тьме.

Объявили, что пришел Павел Яковлевич. Он был у нас почти каждый день, порой заходил ненадолго, порой бывал до позднего вечера. Мы сблизились и даже подружились. Павел Яковлевич любил меня и, кажется, вполне мог сделать Анастасию Ладыженскую счастливой. Теперь я понимаю, что не в моей власти было принимать сердечные решения за человека, судьбой которого я жила, но тогда с моей стороны порывы Павла Яковлевича поощрялись из лучших побуждений. Все в доме были уверены, что, после моего путешествия по Европе, последует свадьба.

– Анастасия, правда ли, что вы вчера ночью плохо себя чувствовали? – Спросил Павел Яковлевич тревожно, когда я, он и Мария гуляли в саду усадьбы.

– Это так. Меня уже давно мучает бессонница. – Я постаралась принять страдальческий вид. – Как хорошо было бы нам провести осень вне усадьбы. Мне кажется, что временная перемена места пошла бы на пользу. Но куда поехать?

– Позвольте! – Обрадовался Павел Яковлевич. – Я неделю назад завершил ремонт в своем новом городском доме.

– Вы уже купили его? – Изумленно спросила Мария. Я и она развернулись к Павлу Яковлевичу. Я знала, что он купил особняк, а точнее случайно услышала эту новость в разговоре Павла Яковлевича с Константином Львовичем, но нужно было удивляться так же, как Мария.

– Почему вы не рассказал нам об этом? – Продолжала восторженно негодовать Мария.

– Это же такая новость! – Подхватила я.

– Прошу меня простить. Мне было неловко говорить об этом раньше… раньше времени. – Павел Яковлевич слегка покраснел. – Анастасия, Мария, вы должны знать, что я был бы счастлив, если бы вы и Екатерина Александровна, и…

– Вы приглашаете? – Лукаво улыбнулась Марии, хитро поглядывая на меня.

– Конечно, – выдохнув Павел Яковлевич.

– Что ж… – Мария приняла довольный вид. – Вам нужно прежде обратиться к mama.

– Разумеется. – Лицо Павла Яковлевича просветлело, как только он увидел радость в моих глазах и торжественную готовность Марии. – Мой дом всегда открыт для вашей семьи.

– Решено, – отрезала Мария. – Идем к mama. Немедленно.

Она решительно зашагала вперед. Мы переглянулись с Павлом Яковлевичем. Его глаза говорили мне о благодарности за предстоявший визит. Глядя на него, на то, как он любил Анастасии Ладыженскую, чья судьба так странно была переплетена с моей, мне хотелось, чтобы эта девушка действительно существовала, и после моего исчезновения он продолжил смотреть на нее с такой же любовью, как теперь. А если она испытывала к этому человеку взаимные чувства, то была самой счастливой девушкой на земле.

Петр Яковлевич посмотрел на меня. Глубина чувств в его глазах вызвала искреннюю благодарность в моем сердце. Он принял благодарность ее за любовь и протянул свою руку ко мне. Я коснулась ее лишь на мгновение и направилась вслед за Марией, оставив позади себя счастье Анастасии Ладыженской.

Как прекрасны были люди того времени. Находясь рядом с ними, во мне самой многое становилось степеннее, вдумчивее, значительнее. Странным теперь казалось будущее, где, спеша жить, я думала, что успеваю. Мир прошлого словно был все тот же, но эти люди, лица другой эпохи, иначе ощущали время, внимательнее всматривались в него. Они успевали жить, потому что чаще останавливались.

Екатерина Александровна, выслушав Павла Яковлевича, дала свое согласие и почти уже начала подготовку к отъезду, но вмешался Константин Львович. У него оказались неотложные дела, завершение которых планировалось только к двадцать седьмому числу. Павел Яковлевич заметил, что и к тому времени может принять у себя гостей. Договорившись о датах. Все радостно принялись расспрашивать о событиях в городе, чтобы запланировать попутные визиты и занятия. Павел Яковлевич пообещал дать у себя вечер. Ему предстояло много работы, но и между занятиями достаточно было времени для гостей. Мария шепнула мне, что и без Павла Яковлевича нам не придется скучать. Я демонстрировала радость, и хоть действительно чувствовала ее, до конца месяца было еще почти семь дней, а точнее – ночей. Представляя себе, как скоро наступит вечер, а за ним – ночь, и мне вновь придется отправиться в свою комнату, я содрогнулась и заговорила на неожиданную для остальных тему.

– А я могу сегодня переменить свою комнату на другую?

– Зачем? – Спросила Екатерина Александровна.

– Меня мучает бессонница. В такие моменты моя матушка советует переменить место сна.

– С удовольствием поменялась бы комнатами с Настей, mama, – отозвалась Мария.

– Зачем? У нас и без этого достаточно комнат, – Екатерина Александровна заподозрила новую шалость дочери.

– Но мама. Это будет забавно, – Мария вспыхнула энтузиазмом, смотря на родителей поочередно. – Настя, ты согласна?

– Да, – поспешно ответила я.

Павел Яковлевич стоял в замешательстве. Он не успел понять, к чему вел мой, ни к чему не ведущий его, вопрос.

– Вы могли бы дать рекомендации о том, как устроить вас в моем доме? – Деликатно заметил он.

– Нет-нет. Я не привередливая, – оправдывалась я. – Думаю, что к нашему визиту мое состояние улучшится.

– Вряд ли, – назидательно начала Екатерина Александровна. – Поменьше сквозняков. Хорошая горничная. Хорошо, если в комнате будет вода и лекарства первой необходимости.

– Благодарю вас, – улыбнулся Павел Яковлевич, вновь смотря на меня счастливым, полным надежд, взглядом.

Я сделала вид, что смущаюсь, стыдливо потупив взгляд. На самом же деле рассуждала, какие вещи нужно успеть перенести к вечеру из своей комнаты в комнату Марии.