Виктор Виттельбрандт

Представившись сотрудниками городского научно-исследовательского института, мы ожидали, что скажет экскурсовод.

– Может быть, начнем с небольшой экскурсии? – предложил Андрей Михайлович. Мы охотно согласились.

Усадьба принадлежала не Вячеславу Стражнину, как изначально предполагали я и Коля, а моей далекой прабабушке Марии Дмитриевой. В конце XVIII столетия дедушка Марии, князь Лев Васильевич Дмитриев получил эту усадьбу от императора Петра I за верную службу, оставил столичное общество и отправился жить в деревню. Отец Марии, Константин Львович Дмитриев, был губернским предводителем дворянства, возглавлял аппарат уездных чиновников и близко дружил с губернатором Аркадием Ивановичей Невелидовым. Невелидов даже стал крестным отцом Марии.

Коля слушал с трепетом, все более оживляясь. Андрей Михайлович рассказывал увлеченно, вдохновляясь интересом слушателей. Он показывал нам старинные фотографии семьи Дмитриевых. Мария была миловидной девушкой, улыбчивой, с живым, веселым взглядом.

– Мария Константиновна Дмитриева – это будущая жена Вячеслава Евгеньевича Стражнина? – спросил Коля, как бы вдруг.

– Именно, – подтвердил Андрей Михайлович. – Ее ждала печальная судьба. Мария вышла замуж, родила ребенка – здорового мальчика, будущего князя Михаила Стражнина, открывшего конный завод в Алексеевке. Перенесла беременность тяжело, так что вовсе подорвала здоровье и, как известно, умерла вскоре после рождения Миши от обычной простуды. Вячеслав Евгеньевич не мог смириться с утратой, все здесь напоминало ему о боли, о смерти. Он продал усадьбу жены Виктору Виттельбрандту и уехал с сыном в Петербург. Оттуда на родину матери Миша вернется только спустя двадцать лет, но уже как совладелец завода. Здесь Михаил Вячеславович Стражнин почти никогда не был, проводя большую часть жизни в городе. После революции история семейства Стражниных нам не известна. – Андрей Михайлович продолжил после нескольких секунд задумчивой паузы, как бы улавливая потерянную нить повествования. – Но вас, насколько я понял, интересует Виктор Виттельбрандт.

– Да! – вдруг с энтузиазмом заговорила я, сама удивившись своему восклицанию.

– Это почти совсем отдельная история. Пройдемте в соседний зал.

Мы вошли в широкую спальню с высоким прямым потолком, обрамленным золотистым карнизом. С гармоничной искусностью стояла мебель: круглый столик с тремя стульями, диван, две тумбы с желтыми абажурами, камин. Белоснежные стены разделяли пилястры. Две двери комнаты венчала позолоченная лепнина витиеватых узоров.

На одной из стен висел вертикальный миниатюрный портрет мужчины. Он был молод, на вид лет тридцати. Большие зеленых глаза смотрели прямо и смело. Темны густые волосы, кучерявые, слегка непослушные. Тонкое лицо подчеркивали бледные скулы. На нем застыла дерзкая, насмешливая улыбка. Сплошные противоречия в оттенках и характере портрета. Он утончен, хотя и крепко сложен; насмешлив, горд и даже надменен, но словно полон благородного отчаяния, вызывавшего к себе симпатию, если не влюбленность.

– Потрет Виктора Виттельбрандта, написанный рукой Константина Рутовского, его друга и поклонника, – торжественно объявил Андрей Михайлович.

– Да, – с восхищением вторил ему Коля, – я уже встречал этот портрет.

Из нашей компании я одна видела Виктора Виттельбрандта впервые. При взгляде на него сердце горько сжалось от обиды. Он прожил полную событий жизнь, оставшись в памяти людей знаменитым музыкантом. Его портрет висит в прекрасной дворцовой зале – в зале когда-то его дворца... Он высокомерен, полон уверенности, тщеславия, распаленного чередой преданных поклонников и поклонниц. В этот самый миг, когда его увековечил Рутовский, он, наверное, и не вспоминал о бедной Машеньке Дмитриевой-Стражниной. С таким ли лицом он получал этот дворец, веря в то, что скрипка действительно стоит целой фамильной усадьбы?

– Сколько ему здесь лет? – спросила я брезгливо.

– Здесь, если не ошибаюсь, Виктору тридцать два года. Он уже директор филармонического общества. Художник показывает нам музыканта в первый день прибытия из Парижа. Там Виктор Виттельбрандт открывал своим выступлением фестиваль.

Представила, как ему рукоплещет Франция, а потом представила, как Марию кладут в могильную яму, и вдруг ее мертвое лицо на мгновение стало моим.

– Как он умер? – спросила я насмешливо, в тон взгляду, смотревшему на меня со стены.

– Он умер в семидесятилетнем возрасте от болезни. Здоровье Виктора ухудшалось с каждым годом. Он вел праздный образа жизни. Хотя прожил по тем временам до глубокой старости. Удивительно. После сорока его стали мучить первые припадки кликушества, как тогда называли приступы юродства или сумасшествия. Многие исследователи считают, что он умер от душевной болезни.

– И малодушия.

– Этого человека трудно судить, – осторожно заметил Андрей Михайлович.

– А где его могила?

– Здесь же. В этой усадьбе. Рядом с фамильным склепом Стражниных.

Легко было поверить в то, что Виктор Виттельбрандт являлся причиной моей странной болезни, потому что отрицать этого он уже не мог, а найти виновного мне очень хотелось.

– А мы можем попасть туда? – спросила я. Последовало общее движение.

– Это происходит обычно в конце экскурсии.

– И мы еще многого не узнали о – Коля хотел сказать «скрипке», но заменил на «творчестве музыканта».

– Мне бы очень хотелось начать с его могилы, – твердо настаивала я.

– Что ж – Андрей Михайлович вопросительно посмотрел на Колю, в глазах которого отражалась горькая доля джентльмена уступать даме. Уступчивость эта не была безвозмездна. За нее неминуемо должна была последовать плата в виде часовых кругов по залам музея. Мы направились к фамильному склепу.

– Можно спросить вас? – Обратился Андрей Михайлович к Коле.

– Конечно.

– Что у вас в руках?

Коля мило заулыбался, скрывая замешательство.

– Скрипка Виттельбрандта, – выпалила я. Андрей Михайлович, распознав в моем раздражении сарказм, добродушно рассмеялся.

– Это правда, – серьезно сказал Коля, блаженно предвкушая реакцию. Сам бы он, конечно, на месте экскурсовода упал бы в обморок и ожидал от Андрея Михайловича чего-то подобного, но тот лишь изумленно воскликнул: «Откуда?!»

– Дело в том, что моя спутница, – Коля деловито указал на меня, – представительница дворянской фамилии Стражниных и потомок самого Вячеслава Стражнина. Иначе говоря, когда-то эта усадьба принадлежала ее предкам.

– Вы потомок Марии Дмитриевой? – с восхищением посмотрел на меня Андрей Михайлович, даже не подозревая, какое это несчастье – быть ее потомком. Я кивнула.

Мы шли по тенистой аллее. На улице стало прохладно. Тучи добрались и до Лебединой песни, зной остыл, и день хмурился к вечернему дождю. Вдалеке показалась крыша каменного склепа. Он напоминал древнегреческий храм в миниатюре.

– В поле фронтона портика, – сказал Андрей Михайлович, когда мы уже стояли у входа в склеп, – находится лепной герб семьи Стражниных.

Я с интересом вгляделась в ту часть крыши, на которую указывал экскурсовод.

– Мария Дмитриева, – продолжал он, – верила, что ее предки родом из Греции, поэтому мавзолей был построен в таком стиле. Сама Мария называла склеп Тартар. Его строили еще при ее болезни и если присмотреться, то у входа можно заметить надпись – отрывок из древнегреческих мифов: «Ночь окружает его в три ряда, как воротник шею, а над ним растут корни земли и неубранного моря». Думаю, что ваша прабабушка была сильной женщиной, раз нашла в себе мужество не только принять неизбежную смерть, но и придать ее эстетике.

Он говорил теперь со мной, церемонясь. Хотя не было никаких доказательств того, что я действительно сотрудник научного института и потомок Марии Дмитриевой, а не ребенок, лгущий в свою пользу. Должно быть, что Андрей Михайлович был мечтателен по причине молодости и скучал среди потока делегаций надоедливых старушек и равнодушных школьников, радуясь любому другому слушателю.

– После приватизации усадьбы склеп был заброшен, потом разграблен, – стушевался Андрей Михайлович, заметив мой пристальный взгляд. – Сейчас на его восстановления нужны средства, но он охраняется. А теперь, прошу, сюда.

Преодолев несколько коротких волнистых лабиринтов между кустарниками, недалеко от склепа, мы увидели высокую плиту из черного мрамора.

– Перед вами могила Виктора Виттельбрандта, – объявил Андрей Михайлович.

– Уникальное место, – заметил Коля.

– А все же? – после некоторого молчания обратился к нам Андрей Михайлович в тоне шутки, указывая на коробку и футляр в руках Коли. – Что это за таинственный багаж? Это действительно скрипка? Я тоже играю на скрипке! Вам некуда ее положить? Со стороны музея есть большая заинтересованность. Могу предложить остаться бесплатно в санатории на несколько дней. Я бы о многом хотел спросить вас

- Настя.

- Анастасия. Ведь после Михаила Стражнина следы родословной первых владельцев усадьбы исчезают.

– В архивах найдено много интересного по этому вопросу, – оживился Коля. – А скрипка Мы были у прабабушки Насти по вопросу исследования. Нам передали уникальную вещь, – Коля сделал торжественную паузу. – В моих руках скрипка Виктора Виттельбрандта с литерой «V» и копия нот композиций, автором которых является сам Виктор.

От обморока Андрея Михайловича спасло чувство долга.

– Мы должны передать на экспертизу! – воскликнул он.

– Несомненно! – подтвердил Коля.

Все это время я не могла оторвать взгляда от могилы. Он мертв, но продолжает убивать.

– Вы играете?

– Я? – Андрей Михайлович прибывал в сильном воодушевлении. Не понимая к чему мой вопрос, он восторженно воскликнул. – Конечно!

– Сыграйте нам.

– Что вы? Да у меня рука не поднимется.

– Сыграйте. Эта скрипка принадлежит моей семье, а значит – мне. Я вам разрешаю.

– Вы не правы. Эта скрипка – культурное наследие нашего региона, если не страны или даже всего мира!

– Всего мира! – подхватил Коля.

– Почему вы решили, что это настоящая скрипка? Никто не проводил экспертизу. Вы знаете нас всего несколько часов! Андрей Михайлович, как можно быть так преступно наивным?

– Почему же преступно? Я допускаю возможность. И я должен проверить, если таковая возможность имеется. Первое, чем историк должен руководствоваться – жажда истины, и оно же единственное, потому что все остальное убивает первое.

Я молчала.

– Мы правду говорим! – фальцетом вырвалось у Коли. Слова Андрея Михайловича сильно задели его. – Настя, скажи!

– Извините меня, – тихо ответила я. Злость стала еще сильнее. Теперь она сдавливала изнутри не только завистью и отчаянием, но и угрызениями совести. – Все, что было сказано нами – правда. Посмотрите на Николая. Его взгляд скажет в защиту скрипки больше, чем любая экспертиза.

Я ощутила, как мое тело начинает дрожать. В голове что-то напряженно сжималось, а все вокруг словно расширялось, увеличивалось в размере. Внешний вид мой не скрывал внутреннего состояния. Я поняла это, когда испуганные Коля и Андрей Михайлович заговорили.

– Настя, ты нас видишь? – взывал ко мне Коля.

– Что с ней? – шептал Андрей Михайлович.

– Она больна. Возможно Вероятнее всего смертельно.

Коле повезло, что в усадьбе Виктора Виттельбрандта именно такой экскурсовод. Они оба добры и наивны, оба верят в невероятное. Рядом с такими людьми приятно быть хорошим человеком или, наоборот, возникает большой соблазн совершить какую-нибудь алчную подлость. Вспоминая те события, я оправдываюсь тем, что болезнь часто делает нас капризными. Меня раздражало, что, быть может, это последние минуты моей жизни, и я никогда не услышу, как звучит причина моей смерти. Так ли был талантлив Виктор Виттельбрандт? Посмеявшись над его портретом, с осуждением взглянув на его могилу, теперь мне хотелось раскритиковать его чертову музыку.

– Прошу вас! Сыграйте! – из последних сил просила я.

– Может, лучше доктора?

- Мне уже лучше. Я нервничаю, потому что вы не хотите уступить мне.

- Что вы такое говорите?.. Ну, хорошо, – сдался Андрей Михайлович. Осуждая и заставляя себя, он открыл футляр и замер, как юноша, внезапно влюбившийся с первого взгляда. Дрожавшими руками, затаив дыхание, он прикоснулся к скрипке.

Нет, это он не Андрей Михайлович взял ее в руки. Это она, величественная и надменная, позволила дотронуться до себя, согласилась сыграть с ним. Коля тревожно посмотрел на скрипача и скрипку, а затем испуганно оглянулся и сказал: «Осторожно». Он не волновался за скрипку, что вполне могло быть в логике Коли, он боялся за Андрея Михайловича.

– Что вам сыграть?

– В коробке ноты, – напомнила я. Коля сверкнул глазами.

– Благодарю, – ответил Андрей Михайлович, достал нотную тетрадь и, положив ее на землю, опустился на одно колено. – Что ж

Он внимательно всмотрелся в пожелтевшие листы, расположил инструмент между левым плечом и подбородком, провел смычком по струнам, издав несколько странных звуков, недовольно покачал головой, встряхнул плечами, вновь расположил скрипку в позиции готовности и заиграл мелодию, по которой до сих пор томится мое сердце.

Я почти физически ощущала, как звуки проникают в грудь, отыскивая давно застывший там ком боли и распутывая его в длинную прямую линию, мягкую и тонкую, вибрировавшую под влиянием музыкальных волн справа, из-за спины, витавших над головой, вдали. Звуки становились сильнее и чаще. Мелодия взлетала вверх и падала вниз: то плавно и витиевато, то острыми, метающимися из стороны в сторону углами. Я перестала слышать музыку, вместо нее зазвучал женский шепот, походивший на змеиное шипение: «Ты можешь отомстить. Согласна ли ты отомстить? Хочешь ли ты жить?»

– Хочу, – отвечала я, до конца не определив, на какой именно из вопросов.

Музыка вновь превратилась в слова: «Я год даю тебе, дитя, чтобы навечно все исправить. Ты укради, похить меня. И будешь жить, и правду славить. Но только сердца, только мыслей, дум вольных, разума не тронь. В них нет спасенья, нет в них жизнь. В них смерть, падение, огонь. Молчать теперь тебе опасно. Так отвечай мне. Ты согласна?»

– Да.

Шепот исчез. Я обнаружила себя стоящей крепко на ногах под прицелом настороженных взглядов Коли и Андрея Михайловича.

– Ты с кем-то говорила, – сообщил Коля. Глаза его спрашивали, насколько я понимаю, что помешалась.

– Да, потому что со мной кто-то говорил.

Коля выдохнул и обреченно отвернулся. Мои слова не свидетельствовали о моем здоровье.

– Вы слышали голоса? – спросил Андрей Михайлович, аккуратно укладывая скрипку.

– Нет – я запнулась. – То есть Мелодия, которую вы играли, она была чудесна, словно голоса хора в монастыре, куда я обычно хожу по воскресеньям. Они звучат так, точно поют ангелы.

– Верно, – Андрей Михайлович закрыл футляр и внимательно посмотрел на меня.

Скрипка напоминала саркофаг. Я здорово испугалась и начала заикаться. С каждой новой мыслью о случившемся речь становилась все более невнятной и лихорадочной. Я действительно слышала женский шепот... жуткий шепот.

– Нам пора, - я постаралась улыбнуться. - Завтра к вам приедет Коля, чтобы чтобы скрипка начала свой путь к исторической экспертизе. Что же могила? Вы так ничего нам про нее не рассказали.

Развернувшись, я не обнаружила могильной плиты. Осмотревшись, так и не нашла ее.

– Где она?

– Могила Виктора Виттельбрандта? Вот же. Прямо перед вами, – Андрей Михайлович вопросительно посмотрел на Колю.

– Вот она, – показывал рукой Коля на пустое место.

– А где же обелиск? – заметив напряжение собеседников, я притворно рассмеялась. – А! Вот же она, – и смотрела в сторону, куда показал Коля, делая вид, будто что-то там вижу.

– Вам совсем не хорошо, – Андрей Михайлович продолжал бросать на Колю предупредительные взгляды. С каждым разом все более настойчивые. – Приезжайте позже. Я здесь каждый день с девяти утра до восьми вечера.

1867 год

Коля настаивал уехать.

- Пожалуйста, дайте мне еще время.

Я подошла к месту, где должна была быть мраморная могильная плита. Провела руками в воздухе. Со стороны Коли и Андрея Михайловича я, должно быть, выглядела как слепая... или сумасшедшая. Зажмурила глаза. Может, дело и правда в моем зрении? Помотала головой. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Могила Виктора Виттельбрандта исчезла, словно была частью жестокого розыгрыша над больным человеком.

Коля двинулся в мою сторону, но прошел мимо, подойдя к пустому месту и обозначая на нем руками плечи, за которые кого-то обнимал. Он говорил со мной, но меня там не было.

- Коля, я здесь! С кем ты…

Затем все стало темным, словно бы наступила непроглядная ночь. Затем вновь день и вновь светло. И ночь… и… Я обернулась и увидела, как небо над нами ежесекундно затягивается тучами, озаряется солнцем: высыпает звездами ночь и вновь ясной синевой наступает день. Исчезли Коля и Андрей Михайлович. Вокруг появлялись и пропадали тени. Исчезала земля, становясь то белой, то темной, то мокрой, то сухой, я точно стояла на невидимой платформе, еле заметно спускавшейся вниз.

Я запаниковала и принялась бежать. Мир вокруг превратился в подвижные размытые образы. Очутившись у пруда, я взглянула на воду. Она единственная сохраняла спокойствие. Я двинулась вперед, по небольшому пирсу, чувствуя, как он рушится вслед за мной, кинулась с разбега в воду.

Кроме шума воды, больше ничего не помню. Следующее мгновение – слепящий свет, изнеможение во всем теле и потрясающее чувство свободы от боли. Мне было нехорошо, но недомогание теперь было иным, слабым и отступавшим. Приторное состояние моей болезни улетучилось, испарилось! Я будто очнулась от страшного сна. Громко вдохнула воздух. Я никогда так полно не дышала!

– Анастасия! Вы нас напугали! – Обратился ко мне красивый высокий мужчина. Рядом с ним, в бархатной тунике, стояла тоненькая светловолосая девушка с румяным молочного цвета лицом, большие голубые глаза ее с участием смотрели на меня. Я сразу вспомнила фотографии музея и узнала в девушке Марию Дмитриеву. В ответ не смогла подобрать ни слова и закашляла.

– Павел Яковлевич, это солнечный удар! – Воскликнула Мария в ответ на мой кашель. – Боже мой! Прошу вас!

– Прошу вас, держитесь, – сказал мужчина по имени Павел Яковлевич. Я почувствовала, как меня аккуратно поднимают и несут куда-то. Изображая бесчувственные страдания, под озадаченные и обеспокоенные разговоры о моем состоянии, я пыталась понять, кто эти люди и почему они меня знают. В последствии рассуждений о том, что на мне длинное легкое платье, куча нижнего белья и неудобные странные туфли, одна из которых слетела по дороге, мне в голову пришел странный, страшный вывод: «Я попала в прошлое», еще пришли более разумные мысли о том, что я сплю или что окончательно решилась. Иначе, что? Скрипка, голос, исчезновение могилы, лицо живой Марии Дмитриевой. Вряд ли я умерла и обнаружила, как на том свете мои предки проживают в усадьбе, проданной своему убийце. Впрочем, все могло быть, но я не чувствовала себя мертвой, хотя от боли не осталось и следа, а смерть всегда представлялась мне избавлением. Натирали ноги туфли, было жарко, болела голова, но все это не то, не та боль, все это существовали отдельно, скорее подчеркивая жизнь, а не безжалостно ее перечеркивая. Мысли роем жужжали в голове, но в итоге твердили одно – все, что было со мной во время странной сцены у могилы Виктора Виттельбрандта – не сумасшествие. Я должна верить, что получила возможность отомстить. На этом настаивала моя наивная молодость, мое отчаянное желание жить. Теперь, когда это было решено, возникали следующие, более реальные в подобных нереальных обстоятельствах вопросы. Кто я? И как мне следует себя вести?

Попыталась прикинуть, в какое время мне приходилось изображать обморок на руках некоего Павла Яковлевича. Если Мария Дмитриева выглядит так же, как на фотографии в музее, то сейчас шло примерно шестое десятилетие XIX века. Оставалось определить год, но уже и по заданному периоду можно было воспроизводить свои знания истории, применяя их на практике. В это мгновение в мою голову будто запустили дым, выкурив все жужжащие мысли. Помню, как рассуждение, с которым я пыталась примирить свой разум, неожиданно подкосили своей невероятностью. Я вновь оказалась без чувств, на этот раз, кажется, уснув. Очнулась на жестком диване, окруженная мягкими подушками. Кто-то аккуратно прикладывал к моему лбу что-то холодное. Пахло цветами и свежестью. Я открыла глаза. Передо мной сидела женщина средних лет, одетая в закрытое платье с вертикальными полосками, подпоясанное у талии, платье с пышной длинной юбкой и длинными рукавами, суженными к запястьям, под горло торчал белый воротничок. Русые волосы женщины были плотно собраны назад в пучок. Лицо выглядело нервным, угловатым, большие голубые глаза смотрели грустно, устало и мудро, оттенок кожи был бледен, почти болезнен. Увидев, что я очнулась, она оживилась.

– Настя, как ты себя чувствуешь? – Обратилась она ко мне с заботливым упреком. Ее голос звучал естественной повелительной интонацией, так что я сразу ощутила, будто всю жизнь он командовал мной. – Мы вызывали врача. Разве позволительно, скажи на милость, выходить в такую погоду, да еще и в полдень, без головного убора?

– Простите, – вырвалось у меня тихо и пискляво.

– Mama, что за нападение? Милая кузина рассчитывала на прогулку в тени, – я повернула голову и увидела, что моей заступницей была Мария. Еще надо признаться, что многое из их слов я не понимала, потому что они говорили на французском языке. Мне казалось, что я тоже должна была говорить так, но они будто не замечали моей излишней русскоязычности. Должно быть, тот шепот помогает мне, подумала я, и тут же словила сильнейший синдром самозванца. Значит, я кузина. Надо же… От происходившего захватывало дух. Мое сердце вновь начало биться чаще, когда я поняла, где и когда нахожусь. Опять побоялась говорить, испугалась показать себя странной.

Мы находились на веранде. В распахнутом окне виден был поздний вечер. Пока я осматривалась, удалось еще раз взглянуть на Марию. Она преобразилась, нарядившись в шелковое вечернее платье, по-видимому, из тюля, украшенное золотистой вышивкой. Волосы ее волнами были уложены назад, некоторые пряди спадали на красивое лицо белоснежными локонами.

– Настенька, как ты себя чувствуешь? – Спросила она меня, поймав мой любопытный взгляд.

– Я…

– Даже не думайте. – Вмешалась ее мама. – Настя никуда не поедет после случившегося.

– Но мама! Сегодня мое выступление. Я так хотела, чтобы Настя увидела его перед отъездом.

Мария пела в филармонии. Я помнила об этом и внутренне содрогнулась от мысли, что это может быть моим шансом увидеть Виктора Виттельбрандта.

– Со мной все хорошо, – я постаралась улыбнуться.

– Это очевидно всем, кроме нашей mama, – театрально вела диалог Мария. – Екатерина Александровна желает расстроить завтрашний прием отца.

– Ядовитая девчонка! – Повысила голос Екатерина Александровна, отчего я вжалась в диван. – Кто тебе это позволил?

– Но mama, Павел Яковлевич надеется на присутствие Насти сегодня. Ты знаешь…

– В этом доме скоро все погибнут от легкомыслия, – нервно всплеснула руками Екатерина Александровна, смерила взглядом наши виноватые лица и громко вышла из комнаты.

Мы переглянулись с Марией и рассмеялись. Я просто смеялась. Без кашля и боли в груди. Смех и все. Так естественно. Так просто. Ее живое, светлое лицо казалось мне родным и любимым. Конечно, Мария была моей далекой прабабушкой, но знать и чувствовала родство – разные вещи. Должно быть, она любила меня уже давно, и как же я рада была видеть ее такой счастливой. У счастливых бабушек счастливые внуки. Я обязана уберечь от проклятия ее и себя… всех нас.

Через час была готова смотреть на выступление Марии. Из бельевого шкафа, от которого приятно пахло деревом, за какие-то полчаса на мне оказалось легкое вечернее платье темно-фиолетового цвета. Попросила Марию аккуратно подобрать мне волосы, она настояла украсить их заколкой, которую тут же и подарила. Я посмотрела в зеркало на свой здоровый цвет лица, искрящиеся глаза, почувствовала силы внутри и приятное предвкушение вечера – здоровая молодость великолепна и преступники те, кто не замечают такого счастья. Накинув плащи, мы вышли на террасу, ожидая Екатерину Александровну и Константина Львовича. Также с нами должен был отправиться князь Павел Яковлевич Скрижин – из того, что на тот момент мне удалось узнать, он был состоятельным молодым человеком из Петербурга, другом семьи и по какой-то причине часто гостил у Дмитриевых этим летом.

– Как ты находишь Павла Яковлевича? – Спросила меня Мария, когда мы оказались на террасе перед садовым благоуханием цветов.

– Не знаю, – отвечала я растерянно. Слова Марии явно заключали в себе намек.

– Обычно он не бывает у нас так часто. Со следующей зимы он обещает быть способным постоянно жить в губернии и уже, кажется, покупает себе особняк в городе. К тому же винный завод, приказанный переместиться в одну из деревень, тоже будет принадлежать ему.