Куда ведут карты

Он замолчал, и по лицу его скользнула лёгкая тень.

— Им непросто без неё. Особенно младшей. Она всё ещё ждёт, что мама вернётся. Вчера я нашёл её под лестницей — она разговаривала с маминой перчаткой, как с живым человеком.

Это было неожиданно. Я приготовилась к холодной сделке, к разговору о состоянии и положении, а он вдруг рассказал о дочери, которая разговаривает с перчаткой.

«Смогу ли я заменить им мать?»— мелькнула мысль. Я представила, как играю с Эми, читаю ей на ночь, слежу, чтобы Томас не забывал надевать шарф в холод. И тут же увидела другое: чужой дом, я стою у окна, смотрю на такую же яблоню, а дети зовут меня мамой — и я не знаю, кто я теперь: женщина, мать или просто человек, взявший на себя чужую роль.

— А чем вы занимаетесь? — спросила я, отгоняя эти мысли.

— У меня текстильная фабрика. Производим шерсть и лён. Также владею небольшой долей в судоходной компании. — Он говорил спокойно, без хвастовства, как человек, перечисляющий обычные вещи. — Дела идут неплохо, но требуют постоянного внимания. Если не следить за делом, оно начинает следить за тобой.

Я кивнула, хотя ничего не знала о делах. Но он говорил так, что хотелось кивать.

Отец предложил прогуляться по саду. Я не хотела идти, но отказаться при нём не могла. Мы вышли на улицу. Сад был мокрым после дождя, солнце уже начинало пригревать. Трава блестела, воздух пах свежестью и влажной землёй.

Мы шли медленно. Он говорил о детях, о доме, о делах — всё это звучало уверенно, упорядоченно. Я слушала, кивала, но почти не слышала. На куст рядом с нами села бабочка — ярко-оранжевая, с тёмными пятнами на крыльях. Раскрыла и закрыла их — раз, другой, будто проверяя, — а затем взмыла и улетела за пределы сада.

Я проводила её взглядом и почувствовала укол зависти. Вот она — свобода. Лёгкая, мгновенная, ничем не связанная.

— Вы молчаливы, — заметил он.

— Задумалась.

— О чём?

Он смотрел с любопытством, будто я была загадкой, которую ему предстояло разгадать. А может, то было просто вежливое внимание человека, знающего правила игры.

— Я думала о том, что здесь когда-то был красивый сад, — сказала я. — Мать ухаживала за ним. Я видела старые зарисовки2[6]: розы вдоль дорожек, клумбы с лавандой, беседка, увитая плющом. Теперь всё заросло.

Он оглядел сад, потом снова посмотрел на меня — внимательно, будто впервые увидел.

— Всё можно исправить. Сад восстанавливают. Нужно только время и немного заботы.

— И семена, — добавила я тихо. — Без семян ничего не вырастет.

Он улыбнулся — на этот раз чуть шире, будто оценил мою реплику. Я не знала, понял ли он, что я имела в виду. Или подумал, что это просто девичья метафора о саде.

— Надеюсь, мы найдём общий язык, — сказал он. — Для детей важно, чтобы в доме была гармония.

Он уехал через час. Я стояла у окна и смотрела, как его тёмный экипаж скрывается за поворотом. Дождь размывал силуэт, но тот всё равно оставался чётким, словно выгравированным на фоне серой улицы.

***

Я прошла на кухню. Мэри перебирала бобы за столом, её пальцы двигались с механической точностью — так двигаются руки человека, который делает одно и то же тридцать лет. Увидев моё лицо, она отложила бобы и упёрла руки в бока:

— Ну, рассказывайте. Что за джентльмен?

— Его зовут мистер Харгривз, — сказала я, опускаясь на табурет. — Вдовец. У него текстильная фабрика, двое детей и ботинки, на которые дождь не смеет упасть.

— Ботинки — это важно, — серьёзно сказала Мэри. — Грязные ботинки выдают слабый характер. А каков он сам?

— Он… правильный.

— Правильный? — Мэри скривилась так, будто я сказала «протухший». — Это худшее, что можно сказать о мужчине. Правильный — значит, всё делает как положено. Но сердце на это не кладёт. Правильный женится, потому что так заведено, а не потому что душа просит. Это не комплимент, мисс Лиззи. Это приговор.

Я невольно улыбнулась. Мэри умела высказывать мысли так, что они становились похожи на пословицы — только более честные.

— Но он говорил о покойной жене, — возразила я. — И о детях. О том, как младшая разговаривает с маминой перчаткой.

Мэри замолчала. Пальцы её замерли над бобами.

— Это другое, — сказала она тише. — Человек, который видит, как дочь говорит с перчаткой, — он не просто правильный. Он что-то чувствует. — Она помолчала. — Но это не значит, что вы должны идти за него.

— Отец считает иначе.

— Ваш отец — хороший человек. — Мэри снова принялась за бобы. — Но он из тех мужчин, кто думает, будто женщине нужен дом, а не любовь. Он не понимает, что дом без любви — это просто стены. А стены греют только от камина.

Я смотрела на неё и думала: вот Мэри — служанка, никогда не бывшая замужем, без фабрики, без экипажа, без серебряного набалдашника. И она понимает жизнь лучше, чем все мои родственники вместе взятые.

— Что же мне делать?

— То, что вы уже делаете. — Подмигнула она. — Доверять себе. Это редкое качество, мисс Лизз. Не теряйте его.

***

Я вышла в сад. Дождь перестал, но воздух ещё был влажным, и с листьев срывались ленивые капли. Уильям сидел на скамейке под яблоней, вытянув ноги и глядя в небо.

— Ну что, — сказал он, не поворачивая головы, — поздравляю.

— С чем?

— С женихом. Я видел его из окна. Трость, ботинки, седина на висках — прямо картинка. Тебе не кажется, что он слишком хорош, чтобы быть настоящим? Может, он фарфоровый? Ты проверяла?

Я села рядом:

— Очень смешно.

— Я старался. — Он наконец повернулся ко мне. — И что? Свадьба в июне? Или в мае, пока розы цветут?

— Я не собираюсь выходить за него.

— О. — Уильям изобразил задумчивость. — Значит, ты отвергла лучшего жениха в Норфолке. Второго лучшего, если считать мельника. И третьего, если считать сына судьи. Впечатляющая последовательность.

— А ты, я погляжу, в ударе.

— Это единственное развлечение в нашем доме. — Он пожал плечами. — Кроме наблюдения за тем, как отец читает газету. Вчера он перевернул страницу — я, признаюсь, затаил дыхание.

Я рассмеялась. Уильям иногда бывал невыносим, но сегодня он был невыносим именно так, как мне требовалось.

***

Вечером я вошла в гостиную. Отец сидел в своём кресле. Газета лежала на коленях, и он даже не делал вид, что читает. Дурной знак. Если уж отец отложил газету — разговор предстоит серьёзный.

— Он хороший человек, — сказал отец. — У него есть дом, состояние, положение. Он ищет жену.

— Я знаю.

— Он ищет мать для своих детей. Это хорошая партия.

Я смотрела на его руки, сжимавшие подлокотники. Лицо ничего не выражало, но в глазах стояло что-то похожее на отчаяние — отчаяние человека, который не знает, что делать с собственной дочерью.

— Ты хочешь, чтобы я вышла за него?

Отец поднял голову, посмотрел на меня:

— Я хочу, чтобы ты была обеспечена. Чтобы у тебя был дом. Чтобы о тебе заботились.

— А как же любовь?

— Любовь приходит со временем. — Помолчал он. — Или не приходит. Но это не главное.

Я смотрела на него и думала: вот человек, который женился на женщине, любившей другого. Который знал об этом — и всё равно женился. Яблоню посадила мать, за несколько лет до моего рождения, но все эти годы её молча и терпеливо поливал отец, пока мать смотрела в окно и ждала другого. Я не знала, что сказать. Я знала только, что не хочу повторить их судьбу.

— А если я не хочу такой жизни? Если я хочу сама решать, что для меня главное?

Отец вздохнул:

— Лизз, мир устроен иначе. Есть правила, которым нужно следовать.

— Но почему? — Поднялась я. — Почему я должна жертвовать своей жизнью ради чьих-то правил? Почему ты пожертвовал своей?

Он замолчал. Пальцы его дрогнули, но он ничего не ответил. Он никогда не отвечал на такие вопросы — и на этот раз я не ждала ответа.

Я развернулась и вышла. В коридоре прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и стояла так, пока дыхание не выровнялось.

В голове было пусто — и от этой пустоты делалось только страшнее. Но где-то глубоко, тихо и упрямо, жило одно знание — твёрдое, как семечко под землёй, что ждёт своего часа. Сад не восстановится сам — его нужно сажать заново. А для этого нужны семена. И я их найду. Даже если пока не знаю, как сделать первый шаг.

Глава VIII

Через несколько недель после визита мистера Харгривза я получила от него записку. Он писал, что хотел бы показать мне своё поместье — небольшое, но уютное, в часе езды от города. «Вы увидите сад, о котором я говорил, и, возможно, передумаете насчёт моего предложения».

Я не хотела ехать. Но отец, прочитав записку, сказал: «Поезжай. Дай ему шанс». И я поехала — не потому, что хотела дать шанс, а потому, что устала спорить.

Экипаж ждал у калитки — тот самый, тёмно-коричневый, с гербом на дверце. Теперь я разглядела его внимательнее: два льва, обращённые друг к другу, а между ними — узор, похожий на поток воды. Слишком нарядный для простой поездки за город. Но тогда я не придала этому значения. Я вообще много чему не придавала значения — и напрасно.

Поместье оказалось больше, чем я ожидала. Не «небольшое и уютное», а внушительное: колонны у входа, подъездная аллея, обсаженная дубами, фонтан во дворе. Струя воды взлетала высоко и рассыпалась брызгами — работал фонтан исправно, не то что у нас в городе. В солнечном свете это выглядело почти красиво. Почти.

Харгривз встретил меня у дверей. Он был в светлом сюртуке, без трости, и улыбался той самой улыбкой, которая никогда не касалась глаз.

— Мисс Асквит. Рад, что вы приняли приглашение.

— Мой отец настоял.

— Ваш отец — мудрый человек. — Он подал мне руку. — Позвольте показать вам дом.

Дом оказался под стать хозяину: правильный, богатый и холодный. Высокие потолки, мраморные полы, картины в золочёных рамах. Всё на своих местах. Ни единой вещи, которая лежала бы не так. Я шла через анфиладу1[7]комнат и думала: этот дом похож на музей. На музей человека, который умер и оставил после себя только вещи.

В гостиной нас ждал накрытый стол: фарфор, серебро, свежие цветы. Слишком торжественно для обычного визита.

— Вы очень постарались, — заметила я.

— Для вас — всё самое лучшее. — Он отодвинул стул. — Прошу.

Обед прошёл в разговорах, которые я едва запомнила. Он говорил о фабрике, о ценах на шерсть, о планах расширить дело. Я кивала, ела и думала только о том, скоро ли можно будет уехать. После обеда он предложил прогуляться по саду.

Его сад, в отличие от нашего, был образцовым: розы, подстриженные кусты, ровные дорожки. Но в нём не чувствовалось жизни. Как и во всём этом поместье. Мы шли по аллее, когда он вдруг остановился.

— Мисс Асквит. Лизз. — Он взял меня за руку. — Я должен сказать вам кое-что.

Я попыталась высвободиться — он держал крепко.

— Я не могу больше ждать. Я думал о вас каждый день. С того самого дня, как увидел вас впервые. Я знаю, что вы молоды. Я знаю, что вы не любите меня. Но я могу дать вам всё. Дом. Деньги. Положение. Детей, которых вы будете любить.

— Мистер Харгривз…

— Дайте мне закончить. — Его пальцы сжались сильнее, впиваясь в кожу, и я почувствовала тупую, ноющую боль. — Я не требую ответа сейчас. Но я хочу, чтобы вы знали: я не отступлю. Вы станете моей женой. Рано или поздно. Вы слишком хороши, чтобы провести жизнь в нищете. Я могу дать вам всё. Подумайте об этом.

Он притянул меня ближе. Я почувствовала его тяжёлое дыхание и отвернула лицо. Его рука легла мне на талию — собственнически, уверенно, будто я уже принадлежала ему.

— Вы не понимаете своего счастья. Любая другая на вашем месте…

— Я не любая другая. Отпустите меня.

Я оттолкнула его — сильно, обеими руками. Он пошатнулся, но устоял. По лицу его скользнуло удивление, а следом — злость. Та самая, которую он, должно быть, долго прятал за улыбками.

— Вы пожалеете, — проговорил он. — Вы ещё вспомните этот день.

— Возможно. — Я поправила платье. — Но не так, как вы думаете.

Я не стала ждать, что он скажет дальше. Развернулась и пошла — сперва быстро, потом почти побежала. Через его безупречный сад, мимо его безупречных роз. Сердце колотилось у самого горла, ноги скользили по мокрой траве.

В экипаже меня била дрожь — то ли от холода, то ли от страха. Рука, которую он сжимал, всё ещё болела. Но сильнее боли было понимание: он не отступит. Это был не визит. Это была ловушка. И я в неё попалась.

***

Два дня я ходила по дому как тень. Помогала матери на кухне, перебирала бельё, чистила овощи. Руки двигались, но мысли были далеко — где-то между улицами Лондона и этим домом. Я должна уехать. Скоро. Пока Харгривз не вернулся. Пока отец не уговорил меня дать ему «ещё один шанс».

В пятницу вечером я сидела в гостиной с книгой. Не читала — просто смотрела на страницу, но слова не доходили. Мать появилась через час. Села в своё кресло, взяла вязание. Спицы задвигались ровно и быстро. Но я заметила: смотрит она не на вязание. Смотрит в окно, на яблоню.

— Мама, — позвала я.

— Да, — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Ты когда-нибудь хотела уехать?

Мать замерла. Спица остановилась в её руке. Она медленно повернулась ко мне — так, будто я постучала в дверь, которую никто не открывал восемнадцать лет, а теперь внутри вдруг кто-то шевельнулся.

— Уехать? — переспросила она.

— Да. Уехать из этого города. Начать новую жизнь. Уехать туда, где никто тебя не знает.

Она молчала долго. Я слышала, как тикают часы в коридоре, как шумит ветер за окном. Мать смотрела на меня, и лицо её постепенно менялось — с холодно-отрешённого на осмысленное, живое.

— Я хотела, — сказала она наконец. — Когда-то хотела.

— А теперь?

Она опустила глаза на вязание. Пальцы сжали спицы, но вязать она не стала — просто держала их, будто они были единственной опорой.

— Теперь я думаю: место не меняет человека. Можно уехать далеко, но остаться той же.

— А что, если я хочу убежать не от себя, а от этой жизни? — спросила я. — От этой тишины. От этого дома. От человека, который считает, что я стану его женой, хочу я того или нет.

Мать подняла глаза. Смотрела на меня долго — так долго, что я отвела взгляд.

— Ты о Харгривзе?

— Да. Он не слушает. Он думает, что я передумаю. И он не остановится.

Мать помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:

— Некоторые мужчины не останавливаются. Они привыкли получать то, что хотят.

— И что мне делать?

— То, что я не сделала. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Уехать.

Я замерла. Мать, которая никогда не говорила о побеге, которая восемнадцать лет сидела у окна и ждала другого, — только что сказала мне: уезжай. И в этот миг я поняла: она знает. Знает, каково быть пойманной. И не хочет, чтобы я повторила её судьбу.

— Ты ещё молода, — добавила она, и голос её дрогнул. — Ты не знаешь, чего хочешь. Но ты знаешь, чего не хочешь. Иногда этого довольно.

Я встала и вышла, не сказав больше ни слова. Но на этот раз моё молчание было другим — не горьким и обиженным, а решительным.

***

Я поднялась к себе, закрыла дверь и села на кровать. Слова матери всё ещё звучали в ушах: «Ты знаешь, чего не хочешь. Иногда этого довольно».

Я открыла шкатулку и развернула конверт. «Лондон. Улица Грейт-Портленд, 47». Адрес, который привёл меня к правде о матери. А теперь — адрес, который может увести меня отсюда.

Я сняла платье, сложила его на стул и легла спать. Но перед тем как закрыть глаза, ещё раз посмотрела на конверт. Я уеду. Не сейчас — сейчас мне всего шестнадцать, и ни один дилижанс не примет несовершеннолетнюю без сопровождения. Но как только мне исполнится восемнадцать — я уеду. Я дала себе это слово.

Глава IX

В которой я получаю письмо

В то утро я проснулась от стука дождя. Он барабанил по крыше, по стёклам, по мокрой земле — ритмично, настойчиво. Холод просачивался в комнату сквозь щели в окне. Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только лежать в этой тишине, где никто не смотрит на меня как на задачу, которую нужно решить.

Но тишина не помогала. Она только усиливала то, что я пыталась заглушить. Я снова и снова прокручивала в голове тот день: его руку на моей талии, его дыхание, его слова — «Вы станете моей женой. Рано или поздно». И мой побег через сад, мимо ровных роз, которые теперь казались не цветами, а свидетелями — всё видели и молчали.

Я оделась и спустилась вниз. Мать стояла у плиты, опершись руками о край стола, и смотрела в окно. На столе, рядом с маслёнкой, лежало письмо. Белый конверт, аккуратный почерк, сургучная печать.

— Ты сегодня бледная, — сказала мать, не оборачиваясь.

— Не спала. Думала.

— О чём?

Я помедлила:

— О том, что сказала тебе вчера. О том, что я больше не могу здесь оставаться.

Мать обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом — не холодным, не осуждающим, а каким-то новым. Словно впервые увидела во мне не ребёнка, а взрослого человека, который принимает решения. Она ничего не сказала — только кивнула, едва заметно, и отвернулась к плите.

Я села за стол. Когда мать вышла, взяла конверт. Я знала, что не должна. Но я уже увидела имя: «Мистеру Асквиту от мистера Харгривза». Пальцы сами развернули лист.

«Уважаемый мистер Асквит,

Благодарю Вас за тёплый приём, оказанный мне в Вашем доме. Имев удовольствие познакомиться с Вашей дочерью, мисс Элизабет, я был весьма впечатлён её умом и манерами.

В связи с этим я хотел бы обсудить возможность нашего союза. Я намерен приехать в конце месяца, чтобы получить ответ — и, смею надеяться, ответ благоприятный. Дела мои требуют определённости, и я не хотел бы откладывать решение.

С совершенным почтением,

Генри Харгривз».

Я перечитала письмо дважды. «Возможность союза». «Ответ благоприятный». «Дела требуют определённости». Он писал об этом как о сделке. Потому что для него это и была сделка. Он даже не спрашивал, хочу ли я, — он спрашивал отца. Словно я была фабрикой, которую можно купить, если предложить хорошую цену.

Я положила письмо на место и стояла у стола, глядя на него. В голове крутилось: «Я не хочу быть его женой. Я не хочу жить в его доме, в его городе, в его мире». И ещё одна мысль, новая: «Я боюсь его. Я должна уехать».

На кухню вошла Мэри с корзиной белья. Увидев моё лицо, она остановилась:

— О Господи. Опять. Что на этот раз?

— Ничего.

— У вас такое лицо, будто вы только что прочитали собственный смертный приговор. — Она подошла к столу, взяла письмо, пробежала глазами. — «Возможность союза». Ну и словечки. Хуже, чем у нотариуса.

— Он хочет приехать в конце месяца. За ответом.

Мэри фыркнула:

— Пусть приезжает. Ответ — это не пирог. Его не нужно печь заранее. — Она отложила письмо и посмотрела на меня серьёзно. — Вы уже решили?

— Я решила, что не хочу, но этого мало. — Я сглотнула. — Он не примет «нет».

Лицо Мэри, обычно такое спокойное, стало жёстким.

— Тогда вам нужно уезжать. Пока он не вернулся и ваш отец не уговорил вас дать ему «ещё один шанс».

— Я знаю. Я скоро уеду.

— Вот и правильно. — Она взяла корзину. — Знаете, когда я была молодой, у меня был знакомый. Он всё мечтал уехать в Америку. Каждый день говорил об этом. В понедельник — про корабли. Во вторник — про Нью-Йорк. В среду — про широкие улицы. И знаете, что?

— Что?

— Он так и не уехал. Умер в Норидже в восемьдесят три года. И на могиле у него написали: «Он мечтал об Америке». — Она хмыкнула. — По-моему, это самая грустная эпитафия, какую я видела. Но знаете, что ещё грустнее? Он перестал мечтать задолго до смерти. Лет в тридцать. Просто продолжал говорить. Потому что привык.

Я молчала. Мэри взяла меня за руку — неожиданно, крепко:

— Вы не он, мисс Лиззи. Вы устали — это бывает. Но мечты не умирают от усталости. Если они настоящие — они ждут.

***

Я нашла Уильяма в библиотеке. Он сидел в отцовском кресле, положив ноги на подставку для дров, и читал книгу в потрёпанном переплёте. Увидев меня, даже не пошевелился, только поднял бровь.

— У тебя лицо человека, которого продают на аукционе, — заметил он. — Не говори, что это Харгривз.

Я протянула ему письмо. Он прочитал, хмыкнул и вернул:

— «Возможность союза». Звучит как заглавие дрянного романа. Ты уже придумала ответ?

— Я не хочу за него замуж.

— Отлично. — Он перевернул страницу. — Значит, ответ — нет.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— А что сложного? Он задал вопрос — ты даёшь ответ. Всё просто.

— Ты забыл про то, что он сделал. В саду.

Уильям замер. Медленно отложил книгу:

— Что он сделал?

Голос его изменился — ни усмешки, ни сарказма.

— Он схватил меня. Сказал, что я стану его женой, хочу я того или нет.

Уильям молчал. Пальцы его сжались в кулак.

— Я убью его, — сказал он наконец.

— Не говори глупостей.

— Это не глупость. — Он посмотрел на меня. — Если он ещё раз приблизится к тебе, я…

— Что? Вызовешь его на дуэль? Ты даже стрелять не умеешь.

— Я умею говорить. — Он чуть усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — И могу говорить долго. Очень долго. Он устанет и уйдёт.

Я невольно улыбнулась.

— Но ты права, — сказал он тише. — Я не смогу тебя защитить. Поэтому ты должна спасти себя сама. Но если понадобится помощь — я здесь.

Я смотрела на него и не понимала: почему сейчас? После всех лет холода и насмешек? Почему он вдруг стал другим?

— Почему ты помогаешь мне?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я думал: если я буду достаточно хорошим сыном, мама полюбит меня. Если я буду на её стороне, она посмотрит на меня иначе. Но она никогда не смотрела. Ни на тебя, ни на меня. Ей всегда был нужен только он. Тот, кого она потеряла. Тот, кто оставил ей больше, чем память. — Он отвёл глаза. — Я устал быть хорошим сыном. Может быть, пора попробовать быть хорошим братом.

Я кивнула. Он снова взял книгу, но не раскрыл её. Просто держал, глядя куда-то в стену.

— Я буду скучать, — сказал он тихо. — Но не скажу тебе этого, когда ты будешь уезжать. Я скажу «наконец-то». Чтобы ты не передумала.

Он ушёл, оставив меня одну. Я смотрела ему вслед. Мэри и мать желали мне добра. Но Уильям… Уильям встал на мою сторону. А это совсем другое.

Глава X

На следующее утро я не спустилась к завтраку.

Снизу доносились приглушённые звуки: мать ставила чайник, гремела посудой. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. В комнате было холодно. Вставать не хотелось — не хотелось выходить за дверь, видеть кого-то, говорить. Хотелось, чтобы мир за стенами комнаты перестал существовать хотя бы на час.

Я думала о том, что скажу отцу. Не «я не могу» — это было бы неправдой. Сказать «я не могу» — всё равно что закрыть глаза и притвориться спящей. Сказать «я не хочу» — всё равно что открыть их и посмотреть в лицо тому, кого боишься. А это требовало большей смелости.

Я лежала и думала: вот так, наверное, чувствовала себя мать все эти годы. В пустоте. В тишине. С окном и яблоней за ним.

Через час в дверь постучали.

— Лизз. Ты не выходишь. Ты заболела? — Голос матери звучал глухо.

— Нет. Я просто хочу побыть одна.

Она помолчала. Я слышала её дыхание за дверью — прерывистое, будто она сдерживала слёзы.

— Отец хочет поговорить с тобой.

— Я знаю. Я спущусь.

Шаги удалились по коридору, затихли на лестнице. Пятая ступенька скрипнула громко, седьмая — почти беззвучно. Я закрыла глаза, глубоко вздохнула и заставила себя подняться. Это было похоже на то, как если бы я готовилась нырнуть в холодную воду. Только вода была горькой, и я не знала, выплыву ли.

Я оделась и спустилась в гостиную. Отец сидел в своём старом кресле, глядя в окно. Его отражение в стекле было неподвижным, словно портрет, который забыли снять со стены. Руки лежали на коленях ладонями вниз — большие, загрубевшие, с въевшейся древесной пылью, которую не смыть никаким мылом.

Он не обернулся, когда я вошла.

— Ты хотел поговорить со мной.

Отец кивнул. Потом тяжело вздохнул — так, будто этот вздох копился годами.

— Мистер Харгривз написал мне.

— Я знаю.

— Он хочет приехать в конце месяца. Надеется получить положительный ответ. — Отец помолчал. — Я думаю, тебе стоит согласиться. Он даст тебе дом, семью, безопасность.

Я смотрела на его отражение. Он говорил о доме и безопасности, но голос звучал так, будто он повторял заученное — и сам не верил в то, что говорит.

— Ты не знаешь, чего он хочет, — сказала я. — Ты не знаешь, что он сделал.

Отец медленно повернулся:

— Что он сделал?

— В своём саду он схватил меня. Сказал, что я стану его женой, хочу я того или нет. Сказал, что я слишком хороша, чтобы жить в нищете. Будто я вещь, которую можно купить.