Ненужная жена дракона. Игра на развод

Я спрятала кисть в футляр и завинтила крышку чернильницы. Красный след на странице подсыхал медленно, буквы расплывались в желтоватой бумаге. Палец мой, скользнувший по подписи, остался чистым. Хорошо. Мне не нужно, чтобы кто-то из дома тронул эту страницу и стер отметку.

За стеной загрохотала кухонная посуда. Кухарка командовала обедом. Сегодня общий стол, общий обед. Варден вернул себе привычку есть со всеми после возвращения Инеи, и теперь каждый полдень весь дом сидел в одном зале, от младших конюхов до старшего управляющего, а Инесса Соль сидела во главе на правах хозяйки. Я должна была сидеть через три места от мужа, рядом с Эльной, и смотреть, как Инесса передает ему соль.

Я вышла из подвала по черной лестнице, прижимая к боку тетрадь. В узком коридоре у выхода в кухонное крыло меня остановил Рос. Он стоял у стены, скрестив руки на кожаном переднике, и жевал репку.

— Леди, — сказал он тихо, — Брэн у входа в зал. Он вас ждет.

— Зачем?

— Чтобы записать, когда вы войдете. И во сколько выйдете. И сколько раз потянетесь за хлебом.

Я поправила передник, одернула серое платье и пошла к залу. У двустворчатой двери стоял Брэн, молодой стражник без шрама, с не обветренным еще лицом. При моем появлении он вытащил из-за пояса тетрадь и обмакнул перо.

— Леди Тавия Эр-Ларт, время — полдень с четвертью, — сказал он вслух.

— Брэн, — сказала я, — вы пишете в казенную тетрадь?

— В казенную, леди.

— Тогда пишите ровнее. Хранителю печати такая запись покажется смешной.

Он покраснел и промолчал. Я вошла.

Зал был полон. Длинный дубовый стол, тридцать два места, два ряда скамей, на стенах оленьи головы и старое зеркало, в котором отражался весь обед. За главным столом на возвышении сидел Варден Арт в темно-сером, волосы стянуты на затылке, на правой руке свежая белая повязка. Нить у меня на запястье потеплела и тут же остыла. Он поднял глаза, увидел меня и ничего не сказал. Рядом с ним по левую руку сидела Инесса Соль в платье цвета осенней воды. Напротив них Марвен Кай, прямой как свеча, с пером за ухом.

Я села на свое место рядом с Эльной. Ключница ела медленно и смотрела в тарелку. Тори сидела через два места и не поднимала головы. Рос занял место у двери, где обычно сидели конюхи, и снова жевал.

Суп подали горячий, с клецками и луком. Я взяла ложку. Инесса заговорила первой.

— Леди Тавия, — сказала она, и зал притих. — Я слышала, вы сегодня утром принимали мальчика-посудомойку. Как его рука?

Тридцать пар глаз. Эльна рядом со мной замерла.

— Заживает, — сказала я. — Через три дня сниму повязку.

— Хорошо. У нас в доме все должны быть здоровы. — Она повернулась к Вардену. — Милый, ты ведь тоже переживаешь?

Варден посмотрел на меня. Нить на запястье стала горячей.

— Я переживаю за руки слуг, — сказала я, не дожидаясь его ответа. — Особенно за те руки, которые мешают и заживают плохо. Если у кого-то в этом зале есть старый ожог, который гноился больше недели, подойдите ко мне после обеда. Я посмотрю бесплатно.

Тишина стала другой. Эльна медленно подняла голову. Марвен перестал жевать. Инесса положила ложку.

— У нас в доме лекарь дома — это лорд Варден и его аптекари, — сказала она ровно. — Другого лекаря совет не утверждал.

— Совет не утверждал. Но гильдия целителей утвердила меня три года назад. Мой жетон действует до конца сезона, и он не требует подтверждения совета, пока я не открываю лавку за пределами замка. — Я повернулась к Марвену. — Управляющий, подтвердите, что я права.

Марвен посмотрел на Вардена. Варден молчал. Нить жгла.

— Леди Тавия права, — сказал Марвен наконец. — Жетон гильдии действует без подтверждения совета.

— Спасибо, — сказала я. — Я продолжу.

Инесса улыбнулась. Улыбка у нее была маленькая, аккуратная, как у фарфоровой куклы.

— Как мило. В нашем доме теперь есть свой лекарь. Без утверждения совета, без жалованья, без комнаты для приема. Только с жетоном и тетрадкой. — Она повернулась к Вардену. — Милый, ты ведь не будешь против, если она займет комнату под лечебный прием? Ту, что рядом с кухней? Там удобно.

Варден пошевелился. Белая повязка на его руке сползла, и я увидела край бинта.

— Займет, — сказал он. — И скамью, и стол. Марвен, выделите ей ключ от замка.

Марвен кивнул и записал что-то в свою тетрадь. Инесса посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах то, что узнала еще вчера: она не запрещала. Она оформляла.

Я доела суп, положила ложку и промокнула губы салфеткой. Нить остыла. Эльна подвинулась ко мне и тихо сказала:

— Леди, за вторым блюдом придет Брэн. Он запишет, сколько раз вы взяли хлеба.

— Я знаю, — сказала я.

— Возьмите два куска. Пусть совет видит, что вы едите как все.

Я взяла два куска. Записали.

После обеда я вернулась в подвал, достала из-за банки меда ключ на медном кольце и поднялась по черной лестнице к комнате рядом с кухней. Замок был старый, с тугой скважиной. Я открыла его, вошла и остановилась.

Комната была узкая, с одним окном во двор, с каменным полом и очагом в углу. У стены стояла старая скамья без спинки, на ней соломенный тюфяк, присыпанный золой. В углу ведро с водой и пустой горшок без ручки. На гвозде у двери висела грязная тряпка. Все.

Я положила ключ на подоконник, сняла передник и начала. Сначала вымела золу, потом вытерла пол мокрой тряпкой, потом перевернула тюфяк и выбила из него пыль над двором. Потом поставила скамью к окну, подвинула под нее горшок, повесила тряпку сушиться на гвоздь у очага. Ведро наполнила свежей водой из кухонного желоба. Вернулась к двери, достала из-за пояса тетрадь, положила на подоконник рядом с ключом.

Комната была готова. Не лечебница, не кабинет, угол с камнем, водой и светом. Достаточно, чтобы посадить больного, снять повязку, записать имя. Достаточно, чтобы Брэн записал у двери, что я работаю.

Я села на скамью и открыла тетрадь на чистой странице. Записала дату, имя мальчика-посудомойки, чем перевязала, что сказала ему на прощание. Под записью подвела черту и добавила: «Комната под прием открыта ключом на медном кольце. Брэн у двери. Марвен знает. Варден подписал. Инесса оформила. С этого дня прием».

Тетрадка пахла травами и клеем. Я закрыла ее и положила ладонь поверх. Где-то наверху скрипнула половица, тяжело, с ленцой. Я узнала шаг.

Дверь открылась без стука. Варден стоял на пороге, правая рука на перевязи, левая в кармане домашней куртки. От него пахло Инессой, розовой водой и миндальным маслом. Нить на моем запястье стала горячей и не остыла.

— Здесь будет прием? — спросил он.

— Здесь будет стол, скамья и вода, — сказала я. — Больше мне пока не нужно.

Он вошел. Остановился у очага, посмотрел на мокрую тряпку, на пустой горшок, на чистый пол. Потом посмотрел на меня.

— Зачем вы обвели запись о мяте?

— Чтобы совет знал, что я видела.

— Вы не доверяете моему дому?

— Я доверяю своей тетради. Дому я пока не могу.

Он помолчал. Потом достал из кармана куртки сложенный вчетверо лист, положил на подоконник рядом с ключом и тетрадью. Я развернула. Это было письменное разрешение на переправу через мост для меня на шесть лун, с печатью рода Арт, драконья лапа с короной.

— Я подписал на рассвете, — сказал он. — Марвен передаст Брэну копию.

Я положила лист обратно на подоконник, не складывая.

— Зачем?

— Чтобы вы могли съездить в Нижний город за травами.

— Я не просила разрешения.

— Вы просили отдельную спальню, ключ от аптечной и допуск к записям. Я дал вам третье и четвертое. Разрешение пятое.

— Пятое право подписи закупок от имени замка, — сказала я. — Это не разрешение на мост.

Он посмотрел на меня. Нить жгла.

— Тогда это шестое, — сказал он тихо.

Я сложила разрешение, убрала в тетрадь между страниц с рецептами и закрыла. Он все еще стоял у очага.

— Варден, — сказала я, — когда вы в последний раз были у камня Первого Огня?

— На свадьбе, — сказал он.

— И камень загорелся?

— Загорелся.

— Сейчас он загорится?

Он не ответил. Повернулся и вышел, не закрыв двери. Я слышала его шаги по черной лестнице, тяжелые, медленные, как у больного. Нить на моем запястье остыла и перестала жечь, но не стала холодной. Я подождала, пока стихнет последний скрип, встала, подошла к двери и закрыла ее на ключ.

Замок щелкнул глухо, как кошелек с мелочью. Я вернулась к столу и открыла тетрадь на новой странице. Записала время, имя вошедшего, что принес, что сказал, что не ответил. Под записью подвела черту. Ниже добавила: «Шестое условие не разрешение на мост. Шестое условие подпись закупок. Варден знает. Инесса знает. Марвен запишет».

Тетрадка лежала передо мной, пахла травами и клеем. За стеной загрохотала кухонная посуда. Через два часа придет Тори с беременной кухаркой, и снова будет шум, и снова Брэн запишет у двери, что я работаю. Я закрыла тетрадь, положила ладонь поверх и стала ждать.

Стукнула дверь черного хода. Легкие шаги Тори, племянницы кухарки, с узелком в руках и бледным лицом. За ней тяжелее шла сама кухарка, поддерживая живот обеими ладонями, и с каждым шагом ее лицо становилось серым.

— Леди, — сказала Тори. — Марте плохо.

Я подвинула скамью к очагу, накрыла чистой тряпкой, налила в горшок воды из ведра. Марта села, вытянула ноги, закрыла глаза. Под платьем я увидела то, что видела у рожениц: напряженную, каменную тяжесть.

— Когда последний раз шевелился? — спросила я.

— Утром, — сказала Тори. — Потом перестал.

Я положила ладонь на живот Марты. Кожа была сухой и горячей. Ребенок не отвечал. Я считала удары сердца через стенку, и сердце билось, медленно, через два моих, но билось.

— Тори, — сказала я, — банку меда из-за банки с мазью. И чистую тряпку. И соли.

Тори убежала. Я повернулась к Марте.

— Слушай меня, Марта. Сейчас будет больно. Сейчас будет страшно. Я знаю, что делать. Ты мне веришь?

Она открыла глаза и посмотрела на меня тем взглядом, которым слуги смотрят на хозяев, когда уже не ждут милости. Я не стала ждать ответа. Взяла ее руку, повернула ладонью вверх, посмотрела на линии. Нить на моем запястье не шевельнулась: Марта не была ни моей, ни его, ничьей по этой печати.

— Тори, — сказала я, когда та вернулась с медом и солью, — беги к Росу. Скажи ему: серая кобыла, третья сбруя, повозка к черному выходу. Сейчас. Не спрашивай зачем.

Тори убежала, и я услышала, как забухали ее башмаки по черной лестнице. Я обмакнула чистую тряпку в соленую воду, обтерла Марте лицо и шею, потом положила ей ладонь на поясницу и стала считать схватки. Через каждые семь вдохов. Регулярно, но редко. Это было хорошо. Время еще было.

— Марта, — сказала я, — ты мне скажешь правду. Когда последний раз ты была у травницы?

— Зимой, — сказала она. — У Эльны. Она дала отвар, но я его вылила.

— Почему?

— Потому что леди Инесса сказала, что Эльна травит слуг. Я испугалась.

Я ничего не сказала. Положила обе руки ей на живот и стала ждать следующую схватку. Когда та пришла, я нажала обеими ладонями вниз и почувствовала, как ребенок повернулся. Марта закричала сквозь зубы, и я увидела в дверях Тори, бледную, с руками, прижатыми к груди.

— Не стой, — сказала я. — Вода горячая. Сейчас будет принимать.

Тори принесла горшок. Я подставила его под Марту, и на тряпку пошла темная вода, и я увидела в ней то, чего боялась: зелень. Старый отвар Эльны, который Марта вылила, не ушел из нее. Он стоял, и ребенок сидел в нем, как в луже.

Я работала руками. Поворачивала, ждала, снова поворачивала. На третьей схватке Марта закричала в голос, и я увидела голову, синюю, в слизи, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Я подцепила пуповину пальцем, ослабила, и ребенок скользнул мне в руки. Девочка. Маленькая, синяя, хрипло дышит.

Я обтерла ей рот, перерезала пуповину ножом из-за пояса, положила Марте на грудь. Марта плакала беззвучно, одной рукой держа ребенка, другой мою кисть. Я сжала ей пальцы и отпустила.

— Живая, — сказала я. — Хрипит. Будет жить.

Тори стояла в дверях, и по ее лицу я видела, что она считает: одна, две, три. Это считала и я. Это запишет Брэн.

Я встала, вымыла руки в ведре, сняла передник. Ребенок хрипел. Марта плакала. За дверью стоял Варден, я слышала его дыхание через щель, тяжелое, ровное, с тем присвистом, который бывает у мужчин, когда они сдерживают себя. Нить жгла. Я подошла к двери и закрыла ее на засов.

— Леди, — сказал он из-за двери.

— Потом, — сказала я.

— Кровь на рукаве.

— Не ваша, — сказала я. — И не моя. Я не впущу.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ребенок?

— Живой. Девочка. Сейчас будет кричать.

Он не ответил. Шаги его ушли по черной лестнице, и я слышала их долго, пока они не стихли у дверей его кабинета. Нить на моем запястье остыла и перестала жечь, но не стала холодной.

Я вернулась к Марте. Ребенок закричал, тонко, жалобно. Тори заплакала. Я села рядом, положила ладонь на лоб Марты и сказала:

— Сейчас будет послед. Не бойся. Все хорошо.

Я ждала. За дверью слышались шаги Роса, скрип колес повозки, тихий голос Эльны. Я не открывала дверь. Я записывала в тетрадь имя, дату, время, что приняла, чем перевязала, что сказала. Под записью подвела черту и добавила:

«Кухарка Марта. Девочка. Жива. Пуповина обмотана. Отвар Эльны зимний, вылит по слову Инессы. Рос с повозкой у черного хода. Эльна у двери. Варден слышал крик, стоял у двери, не впущен. Брэн запишет».

Скамья под Мартой скрипнула, и я подвинула ей под поясницу свернутое одеяло. Ребенок кричал уже в голос, сипло, обиженно, и я слышала, как за дверью Тори всхлипывает в голос. Я не стала утешать. Не было времени. Я взяла у Эльны чистую миску, облила кипятком из котла, слила, налила из ведра холодной воды, положила в нее чистую тряпку и отжала. Марта плакала беззвучно, глядя в потолок, и я видела, как у нее под платьем снова поднимается живот.

— Послед, — сказала я. — Это скоро. Тужься, когда скажу.

Она кивнула. Я положила обе ладони ей на живот и считала. Через семь вдохов снова напряглось, и я нажала вниз, помогая. Марта охнула сквозь зубы.

— Хорошо, — сказала я. — Еще раз.

За дверью послышались тяжелые шаги, и я узнала Марвена по тому, как он ступал, не доходя до порога, чтобы слышать, но не показываться. Нить на моем запястье кольнула, коротко, предупреждающе. Не жжением, не правдой, а присутствием. Я подождала, пока шаги отступят, и снова нажала.

Послед вышел на третьей попытке. Темная тяжелая масса в миску, и я увидела в ней то, что записала: ни зелени, ни крови. Чисто. Я осмотрела Марту, промокнула тряпкой, перевернула ребенка на живот у нее на груди, чтобы откашлялся. Девочка чихнула, закричала громче и уже не сипела.

— Будет жить, — повторила я. — Пуповина перерезана чисто. Перевязала льняной ниткой, кипяченой.

Эльна вошла без стука. Посмотрела на ребенка, на Марту, на меня. Подошла, ощупала живот кухарки, кивнула мне, не словами, а тем коротким кивком, которым ключницы благодарят за работу, которую сами не доделали. Потом накинула на плечи Марты чистую шаль и сказала тихо:

— Я заберу в кухню через час. Сейчас она там отлежится.

Я кивнула. Марта смотрела на меня снизу вверх, и я впервые увидела в ее глазах не страх, а то, что видела у рожениц, когда все кончилось: тихое облегчение, похожее на долг. Я не стала его принимать.

— Марта, — сказала я. — Молчи о том, что было зимой. О том, что ты вылила отвар. Если спросят, скажи: я приняла, помогла, послед вышел чисто. Все.

Она кивнула. Я подумала и добавила:

— И скажи спасибо Росу. Он с повозкой стоял у черного хода. Серая кобыла, третья сбруя.

Марта попыталась встать, я придержала ей локоть. Эльна подставила плечо. Вдвоем мы подняли ее, и она пошла к двери, тяжело, мелкими шагами, прижимая к груди завернутую в шаль девочку. У порога Марта остановилась, обернулась. Я ждала. Она сказала:

— Леди, спасибо.

— Иди, — сказала я. — Благодари не меня. Благодари дочь.

Она вышла. Тори юркнула следом, прижимая к себе узелок. Эльна задержалась на пороге, посмотрела на меня, потом на пол, где осталась темная тряпка, потом на ведро.

— Я заберу, — сказала она. — И запишу в книгу.

Я кивнула. Она вышла, и в подвале стало тихо. Только вода капала с потолка в каменный лоток. Я сняла передник, закатала рукава, вымыла руки в ведре, дважды, с мылом, до локтя. Потом вытерла чистой тряпкой, той, что сама сшила, и положила на край стола.

Я села за стол, открыла тетрадь. Записала: «Кухарка Марта. Девочка. Жива. Послед чист. Эльна подтвердила. Тори присутствовала. Марвен стоял за дверью, слышал крик, не вошел. Брэн запишет». Под записью подвела черту. Потом открыла вторую страницу, чистую, и написала:

«Право подписи в аптекарской книге отказано. Подмена стража у моста: молодой без шрама, люди Марвена. Письменное разрешение Вардена на переправу на руках, печать рода, шесть лун. Расписка прежней ключницы о поставке сухой мяты с печатью Вересов у Роса, под третьим камнем от кормушки».

Замок в двери щелкнул снова, и на этот раз я узнала шаг. Тяжелый, неровный, с той короткой задержкой перед порогом, которая выдавала остановку. Варден. Нить на запястье нагрелась, но не обожгла, тепло стало ровным, спокойным. Я закрыла тетрадь, положила ладонь сверху, прижала и стала ждать.

Он не постучал. Подождал. Потом сказал из-за двери, тихо, без привычного командного нажима:

— Я слышал крик.

— Ребенок кричал, — сказала я. — Сейчас уже не кричит.

— Я могу войти?

— Нет. Я не одета по дому.

Пауза. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу. Потом сказал:

— Утром я подписал разрешение на мост. Марвен принесет.

— Знаю, — сказала я. — Я его видела.

— Тавия.

Я не ответила. Он помолчал. Потом сказал, и голос у него был тот, который я не любила больше всех, тихий, почти человеческий:

— Я не успел подписать право подписи.

Писец поднял перо. — Я знаю.

— Инесса сказала после совета.

Радан не перебил. — Я знаю.

— Я поговорю с ней.

— Не надо. Я поговорю сама.

Он снова замолчал. Я ждала. Нить грела ровно, без всплесков, и я впервые подумала, что это может быть хуже, чем когда она жгла: когда она говорит правду и когда соглашается. Я убрала ладонь с тетради, положила на стол. Поднялась, подошла к двери, но не открыла.

— Варден, — сказала я в щель. — Я приму у вас ожог. Когда вы придете за ним. Не раньше.

Он не ответил. Шаги его ушли, и я слышала их долго, пока они не стихли наверху. Нить на моем запястье остыла, и я впервые подумала, что она не обманывает. Он говорил правду. Каждый раз. Этого было мало. Этого было слишком много.

Я вернулась за стол, открыла тетрадь на чистой странице и написала сверху:

«Четвертый пункт договора общий обед. Подписать или отказать». Подчеркнула дважды. Потом добавила пятый: «Право подписи закупок трав от имени замка». И шестой: «Разрешение на учеников, Тори и любых других». Положила перо, посмотрела на список. Три из шести. Достаточно, чтобы начать торг. Недостаточно, чтобы перестать считать.

В дверь постучали. Коротко, с паузой, как будто человек боялся, что его услышат. Тори. Я встала, подошла, приоткрыла.

— Леди, — сказала она, бледная до губ. — Вас к Эльне. Там книга.

Глава 5. Сломанная дверь

Засов на двери аптечной подался с третьего раза, и я стукнула ладонью по железу, чтобы он сел ровно. Зимний воздух тянул из щели снизу, пах сырым камнем и подгоревшей кашей. Я вытащила из-под передника расписку прежней ключницы, расправила на столе, прогладила пальцами складку и поднесла к свечке ровно настолько, чтобы разобрать дату и печать. Почерк Вересов, круглая печать с вороном, сухая мята вместо перечной. Закупка, которой в замке пользовались для слуг, а платили за нее как за перечную. Эту бумагу нельзя держать в аптечной и нельзя нести в свою комнату, где уже рылся Марвен. Я сложила расписку вчетверо, сунула в медный наперсток и спрятала за камень у стены, где прежняя ключница держала запасные ключи. Завтра Рос перепрячет под третий камень у кормушки. Там не ищут женщины с перьями и чистой совестью.

Шаги в коридоре я узнала раньше, чем увидела тень. Варден не стучал, никогда не стучал, но сегодня остановился у порога и постучал костяшкой о косяк, словно вспомнил, что в чужом доме так положено. Я успела отойти от стены, вытереть руки о передник и встретить его на середине аптечной, чтобы он не успел разглядеть, куда я нагнулась.

Он вошел, пригибаясь, и сразу стало тесно. От него пахло Инеей, дымом и железом, а на левой скуле, ближе к уху, я заметила красную полосу свежего ожога. Плохо зажитая, сальная, кто-то пытался прижечь сам. Нить на моем запястье потеплела, но не обожгла, значит, в эту минуту он говорил правду или хотя бы не врал в глаза.

— Проверяю, не позоришь ли род, — сказал он, и голос у него был такой, будто он оправдывался заранее.

— Аптечная закрыта, господин, — ответила я ровно. — Инесса запретила пускать сюда посторонних без ее печати. Вы без печати.

— Я не посторонний.

— Вы муж, и потому первый посторонний.

Он усмехнулся, усмешка вышла не злой, а усталой. Я не люблю, когда он устает рядом, это сбивает мне злость, а без злости я плохо торгуюсь. Он поднял руку, будто хотел опереться о столешницу, и полоса ожога натянулась, из нее выступила сукровица.

— Это от чего? — спросила я, не делая шага.

— Свеча опрокинулась.

— Свечи у вас не опрокидываются, их роняют люди, которым вы не даете спать.

Он промолчал, и это молчание стоило ему больше, чем любое признание. Я подошла, взяла его за подбородок, повернула лицо к свету и ощупала край ожога. Кожа горячая, под ней уже стягивает, к утру пойдет корка, а через три дня трещина. Я достала с полки плошку с гусиным жиром, добавила туда щепотку порошка из коры, который сама молола вчера, размешала кончиком ножа и показала ему плошку.

— Ляжете, — сказала я. — На лавку. Сейчас.

— Зачем?

— Затем, что к утру у вас половина лица пойдет волдырями, и совету будет не до проверок, им будет не до вас, и они впервые за неделю вспомнят, что я здесь не для того, чтобы рожать в подвале.

Он не двинулся, и я добавила тише:

— Я лечу ожог. Плата — разрешение работать в этой аптечной до конца недели без печати Инессы. Устное. Свидетели не нужны, мне достаточно, что нить на моей руке сейчас теплая, а не холодная.

Варден посмотрел на меня так, будто я впервые за эти дни сказала то, что он действительно хотел услышать, и это мне не понравилось. Он сел на лавку, я взяла чистую тряпицу, зачерпнула мазь и аккуратно наложила на ожог. Под пальцами кожа была горячей и незнакомой, я старалась не думать, что в последний раз я вот так же прижимала тряпицу к его виску, когда он вернулся с охоты с раной, а он тогда не двигался и не дышал.

— Вы сегодня не ели, — сказала я, не отрываясь от работы.

— Вы тоже.

— Я занята.

— Я тоже занят.

Мы помолчали, и в этом молчании было больше правды, чем во всех его клятвах. Я сняла тряпицу, посмотрела на рану, добавила мази, наложила свежую повязку и завязала узел у него под ухом.

— Завтра снимите, промоете теплой водой, снова мазь. Через три дня покажетесь мне, и если я скажу, что заживает, вы подпишете мне бумагу о праве работать в аптечной без печати Инессы. До конца недели.

Он встал, навис надо мной, и я почувствовала, что нить на запястье снова стала теплой. Я отступила на шаг, потому что мне не нужно было, чтобы он сейчас стоял так близко и пах так, будто он мой.

— Я подпишу, — сказал он тихо, и это было не обещание, а сдача.

Он вышел, а я закрыла за ним засов и долго смотрела на собственные пальцы, которые пахли гусиным жиром и его кожей.

Первый пациент постучал в подвал еще до рассвета, пока я не успела убрать со стола следы вчерашнего. На пороге стоял мальчик-посудомойка лет двенадцати, в рваной рубахе, с левой кистью, обмотанной мокрой тряпкой. Тряпка пахла прогорклым жиром и железом, на досках пола оставались мелкие розовые капли, которые он старательно затирал босой пяткой.

— Котел, — сказал он, не глядя мне в лицо. — Масло кипело, я придержал рукой крышку, крышка вывернулась.

Я размотала тряпку. Кожа на тыльной стороне ладони снялась чулком, под ней было розовое сырое мясо, кое-где уже пошла сероватая пленка. Не гной еще, но к полудню будет гной, если промыть как обычно уксусом. Я посадила его на лавку, налила в миску теплой воды из кувшина, добавила туда щепотку соли из мешка, что стоял у стены под замком ключницы, и стала промывать. Мальчик шипел сквозь зубы и не плакал, только смотрел, как я работаю, будто запоминал.

Это меня почти рассмешило. Почти.

— Звать как? — спросила я.

— Тори меня кличут, — ответил он и тут же поправился: — Я Тори, тетя послала, она сама не может, у нее младший на руках.