Ненужная жена дракона. Игра на развод

Тори. Племянница кухарки. Я помнила ее по вчерашнему дню, гноящийся ожог предплечья, испуганные глаза, быстрый лепет. Сейчас передо мной сидел мальчик ее возраста, никакого родства, просто мальчик из кухонной прислуги, которого тоже звали Тори, потому что в доме Артов всех маленьких кухонных звали коротко и одинаково. Я промолчала, аккуратно срезала ножницами края обожженной кожи, положила на рану чистую тряпицу, смоченную в отваре коры, и перевязала тонкой полоской льна.

— Через два дня придешь, — сказала я. — Если начнет тянуть и бить в висок, придешь раньше. Жар тоже придешь. Уксусом больше не прижигать, уксус для бочек, а не для мяса.

Он кивнул, сунул руку под рубаху и убежал, оставив на лавке мокрый отпечаток ладони. Я сняла тряпицу с камня, где она лежала со вчерашнего вечера, кинула в воду, вытерла стол и села писать в тетрадь. Пациент, прием, что использовала, чем платит. Платить ему нечем, это я уже знала.

За стеной загрохотало. Стража, видимо, решила, что подвальная приемная нуждается в утреннем обходе, и для убедительности прошлась по доскам сапогами. Я замерла, прислушалась. Шаги удалились, но в замочной скважине что-то звякнуло, словно кто-то проверял, заперто ли. Я подошла к двери, приложила ухо к холодному железу. За дверью было тихо, только пахло сырым камнем и чужим одеколоном, не Варденом, не Росом.

Это был тот новый стражник у моста, без шрама, из людей Марвена. Я узнала запах, потому что вчера возле Инессы проходил именно такой. Его послали проверить, не вышла ли я из аптечной ночью, не вынесла ли расписку или записи. Засов у двери держался, но замок ключницы был привешен к петле рядом с моим, и если у Марвена есть второй ключ, он мог войти и уйти, а я бы узнала только по сдвинутой крышке на камне.

Я сняла замок, осмотрела. Царапин свежих не было, но и уверенности у меня не было. Я вернулась к камню, нащупала пальцами наперсток, вытащила свернутую расписку, спрятала за пазуху, ближе к телу. Если обыщут, найдут, но для обыска нужен приказ и печать, а Инесса еще не подписала ни одного документа, который позволил бы снять с меня платье. Это была единственная моя защита, и я цеплялась за нее.

Снизу, из-под двери, потянуло холодом. Я засучила рукав, посмотрела на нить. Нить лежала ровно, цвет темно-алый, не теплая и не холодная, вчерашнего разговора хватило ровно на одну ночь. Это означало, что Варден либо спал, либо не думал обо мне в эту минуту, либо думал так, что нить не считала это за правду. Последнее было обиднее всего, но я давно научилась не путать нить с собой.

Я вернулась к столу, открыла тетрадь, дописала запись о мальчике Тори и поставила точку. Под точкой осталось место для цены. Цены не было, была только мокрая тряпка на полу и серый свет, который проникал в подвал через узкое окошко над столом.

Тогда я услышала, как где-то наверху хлопнула дверь, и по лестнице спустился Рос. Он вошел без стука, потому что Рос никогда не стучал, он просто приходил, как ходит лошадь, которую не спрашивают.

— Третий камень, — сказал он коротко. — Я накрыл соломой.

— Хорошо, — ответила я. — Перепрячешь после обеда, я принесу.

Он кивнул и ушел, а я села на лавку, на которой час назад сидел обожженный мальчик, и положила ладонь на то место, где у Вардена вчера была скула. Место было уже холодным. Это меня не обрадовало и не огорчило. Я знала, что к концу недели мне нужна его подпись, и я ее получу, потому что цена, которую я назначила, была ему по карману и не по совести.

Первый пациент после мальчика пришел, когда я уже убрала мокрую тряпку и перевернула страницу в тетради. Женщина лет тридцати, в застиранном сером платье, с рукой, перевязанной грязной лентой. Лента пахла квашеной капустой и медной монетой, я отметила это раньше, чем увидела лицо. Под лентой оказался порез, рваный, старый, с краснотой вокруг, но без гноя. Кто-то уже промывал, видно было по чистым краям, просто не до конца.

— Кто промывал? — спросила я.

— Сестра, — ответила она. — Она знает.

Это означало, что в замке есть еще одна женщина, которая умеет обращаться с раной. Я записала имя: сестра. Потом подумала и стерла. Не мое дело. Промыла заново, наложила чистую повязку, дала ей с собой горсть сухой коры в тряпице и велела заваривать утром и вечером, пока краснота не уйдет. Женщина положила на стол монету, мелкую, медную, с дыркой посередине. Я накрыла монету ладонью и качнула головой.

— Не беру, — сказала я. — Первый раз.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то странное, сунула деньги обратно за пояс и ушла, а я села и выписала себе в тетрадь отдельной строкой: «Не брать. Первые три дня». Это было условие, которое я поставила себе сама, потому что если я начну брать сейчас, Марвен запишет меня в торговки без жетона, а у меня жетон временный, на экстренную практику, и торговать я им не имею права.

К полудню в подвале стало тесно. Пришла кухарка с младшим на руках, ребенок хрипел и весь был покрыть красной сыпью, я осмотрела и сказала, что это от новой каши, что варили на пробу, и посоветовала вернуться к старой. Кухарка кивнула и не заплакала, и я поняла, что она уже знала. Потом пришел мужчина в кожаном фартуке, молчаливый, с трещиной на пятке, которая гноилась. Я промыла, заложила мазью из гусиного жира, забинтовала, он молча положил на стол серебряную монету. Я подумала и взяла. Это была плата за мазь, не за работу, и серебро я могла принять.

Он ушел, а я услышала шаги на лестнице. Не стража, не Рос. Шаги были тяжелые, мужские, и пахло дымом и железом. Я встала из-за стола, потому что дверь открылась без стука, и это мог быть только один человек, который входил без стука в любое помещение замка.

Варден Арт стоял в дверях подвала, и я сразу увидела, что с ним что-то не так. Левая рука, та, которой он вчера придерживал скулу, была спрятана под полу плаща, и он держал ее неестественно прямо. Лицо было спокойным, но я научилась читать его спокойствие, как читают плохой почерк.

— Я на минуту, — сказал он.

— Вы на минуту уже вчера были, — ответила я.

Он не улыбнулся. Медленно вытащил руку из-под плаща, и я увидела, что ладонь и пальцы обожжены, красные, с лопнувшими пузырями. Он подержал руку на свету, чтобы я увидела, и это был жест человека, который привык показывать рану как довод.

— Кузнец, — сказал он коротко. — Молодая лошадь.

Я посмотрела на его лицо, потом на руку, потом на его лицо снова. Нить на моем запястье не потеплела, и это было странно, потому что он пришел ко мне за помощью и это была правда. Но нить молчала, и я поняла, что для нити это не считалось за чувство. Это считалось за расчет.

— Сядьте, — сказала я и указала на лавку, где час назад сидел мальчик.

Он сел, и я впервые оказалась к нему так близко при ярком дневном свете. Я видела каждую морщинку у рта, каждый седой волос в брови, и запах его кожи смешивался с запахом гари и конюшни. Это был запах мужчины, который сам работает, и я ненавидела себя за то, что мне это нравится больше, чем вчерашний запах Инеи.

Я взяла его руку, повернула ладонью вверх. Кожа на пальцах снялась тонкими полосками, под ней было розовое мясо, и я знала, что через час он не сможет сжать кулак, а через два дня у него начнется жар, если не промыть и не наложить мазь.

— Это плата? — спросил он тихо.

— Это условие, — ответила я. — Я промою, наложу мазь, и вы подпишете мне бумагу о праве работать в аптечной без печати Инессы.

Он смотрел на меня, и я видела, как он прикидывает цену. Потом сказал:

— Подпишу.

Я промыла его руку теплой водой с солью, как мальчика, и он не шипел, только смотрел, как я работаю. Я положила мазь, перевязала чистой льняной полоской, закрепила узлом. Его пальцы под моими были горячими, и нить наконец дрогнула, но не потеплела, а наоборот, стала холоднее, как будто считала каждое мое прикосновение как долг.

Я отпустила его руку, вытерла свои о полотенце и сказала:

— Я подпишу, — сказал он тихо, и это было не обещание, а сдача.

Засов лязгнул, и я еще секунду держала ладонь на железе, чтобы убедиться, что пальцы не дрожат. Дрожали. Я вытерла их о передник, потом о полотенце, потом просто сжала в кулак, чтобы спрятать. Это была не горячка и не страх, это была злость на собственные руки, которые только что держали его ладонь так бережно, будто это была не его кожа со снятыми полосками, а что-то мое.

Я села за стол, открыла тетрадь и записала короткой строкой: «В. Арт, ожог левой кисти, кузня, лошадь. Промыто соленой водой, мазь гусиная с ноготками, повязка. Следующий осмотр через три дня». Под строкой добавила: «Бумага о праве работы — до конца недели». Условие было записано, и это означало, что я имела право напомнить ему о нем при Марвене, при Эльне, при ком угодно.

В подвале пахло мазью, нагретой жаровней, и медными монетами, которые приносили люди. Я пересчитала: одна серебряная, лежала отдельно, за мазь, не за работу. Это была первая настоящая оплата за сегодня, и я чувствовала себя так, будто мне заплатили за то, чего я еще не сделала.

Ступени скрипнули, и я подняла голову, потому что шаги были женские, легкие, и пахло хлебом и луком. В дверях стояла Эльна с корзиной, накрытой полотенцем, и вид у нее был такой, будто она несла не хлеб, а приказ.

— Госпожа велела передать, — сказала она и поставила корзину на край стола, не разворачивая. — До заката никого не принимать.