Таксидермистка

Она поехала в мастерскую, чтобы проверить свои записи и подготовиться к завтрашнему визиту. По дороге она позвонила Соколову, но капитан не ответил. Она оставила короткое сообщение: "Ищу связь между первым и вторым убийством. Есть новые данные по пуговицам. Перезвони"

В мастерской её ждал сюрприз. На пороге, под дверью, лежал конверт. Белый, плотный, без марок и обратного адреса. Только её имя, написанное тем же каллиграфическим почерком, что и на листке из конверта Александра Игоревича. Она подняла его, открыла и достала оттуда фотографию. На ней был изображён мужчина — лет тридцати, бледный, с тёмными волосами и глазами, которые смотрели прямо в объектив с пугающей ясностью. Он стоял у входа в морг, держа в руках папку с документами, и улыбался — спокойно, почти свято. Сзади на фотографии, от руки, было написано: "Новый носитель. Встреть его. Узнай его. Он не такой, как другие"

Агата перевернула фотографию. На обороте был адрес — тот же морг на Октябрьской, кабинет номер 14. И подпись: "Спроси его о вине. Он знает, что такое вина. Он носит её с гордостью"

Она положила фотографию на стол и долго смотрела на неё, пытаясь понять, кто и зачем прислал это. Если Александр Игоревич хотел найти носителя, зачем ему присылать эту информацию анонимно? Или это была не его рука? Может быть, сам носитель хотел встречи? Или кто-то из "Чистильщиков" пытался направить её по правильному пути, не раскрывая себя?

Она решила не ждать завтрашнего утра. Взяла фотографию, скальпель, пуговицу и поехала в морг.

Морг на Октябрьской выглядел одинаково в любое время года и в любое время дня — серым, холодным, пахнущим смертью. Агата вошла через главный вход, предъявила удостоверение криминалиста (старое, но ещё действительное) и прошла в корпус, где располагались рабочие кабинеты. Кабинет номер 14 находился в конце длинного коридора, за дверью с матовым стеклом, на котором было выведено: "Северин Борисович Тихомиров, патологоанатом".

Она постучала. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге стоял тот самый человек с фотографии — бледный, с тёмными волосами и ясными, почти прозрачными глазами. Он был одет в белый халат, поверх которого была накинута тёмная кофта. На его шее, под воротником рубашки, виднелся тонкий шрам — старый, почти незаметный, но Агата заметила его сразу. Он смотрел на неё без удивления, как будто ждал её визита.

— Агата Воронцова, — сказал он, и голос его был мягким, текучим, как вода. — Я знал, что вы придёте. Заходите.

Она вошла в кабинет, и дверь за ней тихо закрылась. Внутри было светло, чисто и уютно — на столе стоял цветок в горшке, лежали стопки документов, аккуратно разложенных по папкам. Стены были украшены анатомическими рисунками, старыми, в деревянных рамках. В углу висело зеркало — небольшое, в тяжёлой бронзовой оправе, которое отражало комнату странно, с лёгким искажением, как будто стекло было чуть вогнутым.

— Вы знаете, зачем я пришла? — спросила Агата, садясь на стул напротив его стола.

— Догадываюсь, — ответил Северин, садясь на своё место и складывая руки перед собой. — Вы ищете Зеркальщика. И вы считаете, что я — его носитель.

Она не стала отрицать. Она смотрела на него, изучая его лицо, его жесты, его запах. Запах был… другим. Не тем, что шёл от пуговицы или от заказчика. Он был чистым, почти стерильным, с лёгкой ноткой тех же анатомических препаратов, которые она использовала в работе. Но под ним, глубоко, угадывался тот самый запах старого зеркала — слабый, почти неразличимый, но присутствующий.

— Вы не похожи на убийцу, — сказала она тихо.

— Убийцы редко бывают похожими на себя, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Но вы правы, я не убиваю из ненависти или злобы. Я делаю это из милосердия.

Агата замерла.

— Что значит "из милосердия"? — спросила она.

Северин встал, подошёл к маленькому шкафчику и достал оттуда две чашки и чайник. Он налил зелёный чай, поставил одну чашку перед Агатой, другую взял себе и сел обратно.

— Я был патологоанатомом уже восемь лет, — начал он, глядя в чашку, как будто читал по ней свою историю. — Я видел тысячи смертей. И с каждым годом я понимал, что многие люди уходят с тяжестью на душе. Они совершали ошибки, подлости, предательства, и не успели искупить их, не успели попросить прощения. Они умирали с виной, которая грызла их изнутри. А Зеркальщик… он пришёл ко мне три года назад, когда я навестил свою мать в больнице. Она умирала от рака. И я понял, что я тоже виноват — я слишком мало времени проводил с ней, я отдал свою жизнь работе, а не ей. И в тот момент, когда она умерла, я почувствовал, как в меня входит что-то тёплое, что-то, что обещает забрать эту вину и превратить её в силу.

— И вы стали убивать, — сказала Агата, сжимая чашку пальцами.

— Я стал забирать вину, — поправил он. — Я нахожу людей, которые чувствуют себя виноватыми, но не могут избавиться от этого чувства. И я предлагаю им сделку. Я забираю их вину на себя, я делаю её своей, а они уходят свободными. Физически это выглядит как убийство, и я не отрицаю, что беру на себя эту тяжесть. Но я не убиваю невиновных. Я убиваю тех, кто уже мёртв внутри. Я просто дарю им покой.

Агата поставила чашку на стол и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы говорите это так, будто это нормально. Будто вы имеете право выбирать, кому жить, а кому умирать.

— Я имею право, потому что меня выбрала сущность, — ответил он спокойно. — И я не пытаюсь от неё избавиться. Я пытаюсь использовать её для блага. Да, я совершаю зло. Но я делаю это ради добра. Разве это не то же самое, что вы делаете со своими чучелами? Вы забираете жизнь, чтобы сохранить её в другой форме. Я делаю то же самое — я забираю вину, чтобы сохранить душу.

Агата почувствовала, как внутри неё закипает что-то, что она не испытывала давно — гнев. Но это был не слепой гнев, а холодный, расчётливый, который помогал ей думать ясно. Она поняла, что Северин не лгал. Он действительно верил в то, что говорил. И его вера делала его опаснее любого маньяка, потому что он не чувствовал ни малейших угрызений совести.

— Я не даю вам права судить других, — сказала она. — Но я даю вам шанс. Я могу помочь вам избавиться от Зеркальщика без боли. Я могу "препарировать" его, найти его слабости и разорвать связь, не убивая вас. Вы согласны на это?

Северин улыбнулся — той же спокойной, почти святой улыбкой, что была на фотографии.

— А если я скажу "нет"? — спросил он.

— Тогда я сделаю это по-своему, — ответила Агата. — И вы можете пострадать.

Он засмеялся — тихо, без злобы, как будто она рассказала ему забавный анекдот.

— Агата, — сказал он, — вы не представляете, насколько я рад, что вы пришли. Я хочу вам кое-что показать. — Он встал, подошёл к зеркалу в бронзовой оправе и повернул его так, чтобы она могла видеть своё отражение. — Посмотрите в это зеркало. Что вы видите?

Агата подошла и посмотрела. В отражении она увидела себя — усталую, с резкими тенями под глазами. Но что-то было не так. Её отражение смотрело на неё с выражением, которое она не могла понять — не злым, не сочувственным. А каким-то пустым, как у человека, который ждёт, когда она осознает нечто важное.

— Я вижу себя, — сказала она.

— А теперь посмотрите внимательнее, — сказал Северин. — На ваш шарф.

Она опустила глаза — на ней не было шарфа. Но в зеркале, на её отражении, был шарф. Тот самый, который она потеряла в пожаре пять лет назад — шерстяной, тёмно-красный, который ей подарила дочь на день рождения.

Агата отпрянула от зеркала, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— Что это? — спросила она.

— Это отражение прошлого, — ответил Северин. — Зеркальщик оставляет следы в зеркалах. Он живёт не только в людях, но и в отражениях. И иногда, если знать, как смотреть, можно увидеть то, что было или что могло бы быть. Я хочу показать вам кое-что ещё.

Он провёл пальцем по стеклу, и отражение Агаты исказилось, пошло рябью, а затем показало другую сцену — комнату, залитую огнём, фигуру человека, стоящего у окна, и маленькую девочку, которую он держит на руках. Агата узнала свою дочь. Она хотела крикнуть, но голос пропал. Картинка исчезла так же быстро, как появилась, и зеркало снова показало её собственное лицо — испуганное, бледное, с широко открытыми глазами.

— Вы знали? — прошептала она. — Вы знали, кто убил мою семью?

Северин наклонился к ней ближе и сказал шёпотом, который прозвучал в тишине кабинета как удар колокола:

— Я знаю всё, Агата. Я знаю, что это был не пожар. Я знаю, что это был ритуал, и что ваш бывший напарник Ян был в нём замешан. Я знаю его имя, его мотивы, его слабости. И я могу вам всё рассказать. Но только при одном условии.

— Каком? — спросила она, чувствуя, как внутри неё рушатся все стены, которые она выстраивала пять лет.

— Вы не будете пытаться меня остановить. — Он сказал это так же просто, как сказал бы "вы будете пить чай". — Я продолжу своё дело, а вы получите правду. Мы можем быть партнёрами. Вы ищете правду, я ищу спасение чужих душ. В этом нет противоречия.

Агата смотрела на него, и в её голове проносились мысли. Она могла согласиться, узнать правду о смерти своей семьи, о том, как Ян предал её. Но она знала, что если согласится, то станет такой же, как он — той, кто оправдывает зло ради высшей цели. А она не хотела становиться чудовищем. Она хотела остановить чудовищ.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Я не стану вашим партнёром. Я найду правду сама. А вас я остановлю. Вы либо соглашаетесь на мою помощь и избавляетесь от Зеркальщика, либо я сделаю это без вашего согласия.

Северин вздохнул, с сожалением, как будто она подвела его.

— Жаль, — сказал он. — Я думал, мы сможем понять друг друга. Но, видимо, нет. Тогда я буду ждать вас в клубе завтра утром. Вы придёте на встречу с барменом, и мы поговорим ещё раз. А пока — прощайте.

Она вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются от напряжения. В коридоре она прислонилась к стене и перевела дыхание. Внутри неё всё кричало, всё требовало действия, но она знала, что сейчас самое важное — сохранить ясность. Она достала пуговицу из кармана и сжала её в ладони. Руна Ансуз нагрелась, но на этот раз не от сущности — от её собственного гнева, от боли, которая пять лет лежала под слоями работы и равнодушия.

Она вспомнила лицо дочери в зеркале, шарф, который она потеряла, и решила, что сделает всё, чтобы узнать правду. Даже если для этого придётся идти по тонкому льду и балансировать между светом и тьмой.

Вернувшись в мастерскую, она села за стол, достала блокнот и записала всё, что узнала: бармен, венецианское зеркало, Северин, его сделка, отражение прошлого. Она посмотрела на волка, который смотрел на неё стеклянными глазами, и прошептала:

— Я не стану таким, как он. Я не позволю прошлому управлять мной. Я найду правду, но не ценой своей души.

Волк молчал. Но в его стеклянных глазах, в отражении настольной лампы, Агата увидела себя — ту, которая была до пожара, ту, которая верила в справедливость. И она решила, что не позволит этому огню погаснуть окончательно.

Она встала, подошла к треснутому зеркалу у входа, посмотрела в его осколки и произнесла громко, чётко, словно принося клятву:

— Завтра я приду в этот клуб. Я найду правду. И я остановлю Зеркальщика. Клянусь.

Зеркало ничего не ответило, но Агате показалось, что в одном из осколков, в самом дальнем, на секунду блеснула золотая нить Шва, а за ней — улыбка человека, который не боялся ни смерти, ни жизни. Человека, который был её главным врагом и одновременно ключом ко всему.

Глава 4. Запах гари

Ночь не принесла покоя.

Она лежала на узкой кровати в своей пустой квартире, глядя в потолок, и пыталась собрать разрозненные куски головоломки в единую картину. Перед глазами стояло лицо Северина — его спокойная, почти святая улыбка, его прозрачные глаза, в которых не было ни капли сомнения. Он верил в свою правоту так же абсолютно, как Агата верила в то, что чучела сохраняют душу животного. Но там, где её вера была направлена на сохранение и уважение к смерти, его вера требовала новых жертв.

Агата перевернулась на бок и посмотрела на часы — 3:47 утра. До встречи с барменом оставалось чуть больше двух часов. Она знала, что не уснёт, поэтому села, накинула халат и прошла на кухню, чтобы заварить крепкий чай. Горячий напиток обжёг горло, и она зажмурилась от резкого, терпкого вкуса, который напомнил ей о тех временах, когда она ещё не была таксидермисткой, когда мир был проще и понятнее. Но те времена ушли, оставив лишь воспоминания, которые теперь всплывали из зеркал и фотографий.

Она достала блокнот и принялась записывать всё, что узнала за последние два дня. Чётко, структурированно, как учили на криминалистике.

Факт 1: Зеркальщик — сущность, питающаяся чувством вины. Вселяется в людей, которые когда-то совершили подлость, но не были наказаны. Заставляет их убивать невиновных, чтобы вина носителя росла и питала сущность.

Факт 2: Александр Игоревич — бывший носитель Зеркальщика. Он убил свою жену десять лет назад. Сущность покинула его, когда он перестал чувствовать вину (оправдал себя). Теперь он хочет не уничтожить сущность, а вернуть её и контролировать, чтобы получить бессмертие. Он солгал ей.

Факт 3: Северин Тихомиров — текущий носитель Зеркальщика. Патологоанатом. Считает себя святым мучеником, который "забирает вину" других людей, убивая их. Он знает правду о пожаре, уничтожившем её семью, и предлагает сделку: информация в обмен на свободу действий.

Факт 4: В клубе "Тёмная вода" есть венецианское зеркало, в котором можно увидеть отражение Зеркальщика и, возможно, прошлое.

Она перечитала свои записи, и внутри неё закипала холодная ярость. Александр Игоревич использовал её, манипулировал её желанием помогать. Северин тоже использовал её — предлагал правду, которую она так отчаянно искала, в обмен на молчаливое согласие с его убийствами. Оба были её врагами. Оба были готовы пожертвовать ею ради своих целей. И только она, Агата Воронцова, стояла между ними и теми, кого они могли уничтожить.

Она выпила чай, собрала вещи: скальпель, фонарик, пуговицу в платке, блокнот, запасные перчатки. Она не знала, что её ждёт в подвале клуба, но предпочитала быть готовой ко всему. Надела чёрные джинсы, плотный свитер, лёгкую ветровку, которая не шуршала при движении. В карман положила маленькую лупу и зажигалку — на всякий случай. Иногда пламя помогало увидеть Швы там, где глаза отказывались их замечать.

К пяти часам утра она уже стояла у входа в клуб. Город ещё спал, лишь редкие такси проносились по мокрым от ночной росы улицам, да дворники гребли пожухлую листву, собирая её в чёрные мешки. Небо начинало светлеть на востоке, но фонари ещё горели, отбрасывая длинные тени на асфальт.

Дверь клуба была приоткрыта. Агата толкнула её и вошла внутрь.

В холле было темно, только тусклый красный свет дежурной лампы освещал барную стойку. За ней стоял бармен — тот самый худощавый мужчина с длинными пальцами, который уже ждал её. Он был в той же белой рубашке, но без жилета, и выглядел более уставшим, чем вчера.

— Вы пришли, — сказал он без удивления. — Я думал, вы передумаете после разговора с ним.

— Вы знаете о моём разговоре с Севериным? — спросила Агата, приближаясь к стойке.

— Я знаю, что вы были у него в морге, — ответил бармен, протирая бокал уже привычным жестом. — Я знаю, что он показал вам зеркало. И я знаю, что вы не согласились на его сделку. Это делает вас либо очень смелой, либо очень глупой.

— И то, и другое, — сухо ответила Агата. — Где зеркало, о котором вы говорили?

Бармен поставил бокал на стойку и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул и вышел из-за стойки, жестом приглашая следовать за собой. Он открыл дверь за сценой, и они оказались в узком коридоре с каменными стенами, который вёл вниз, в подвал. Воздух здесь был прохладным, с запахом сырости и старого бетона, и Агата чувствовала, как её дар начинает вибрировать, реагируя на что-то мощное, что скрывалось в глубине.

— Здесь мы храним старые вещи, — сказал бармен, идя впереди и освещая путь маленьким фонариком. — Всё, что связано с теми, кого мы называем "Чистильщиками", но не можем уничтожить. Артефакты, документы, фотографии. Иногда сущности оставляют свои следы в предметах, и мы не знаем, как от них избавиться. Так что мы просто прячем их.

— И венецианское зеркало — один из таких предметов?

— Не просто предмет. Это якорь. Самый сильный из тех, что я видел. — Бармен остановился перед массивной деревянной дверью, обитой ржавым железом. — Оно было у Александра Игоревича. Он притащил его после того, как сущность покинула его. Он хотел уничтожить его, но не смог. Зеркало слишком старое, слишком сильное. В нём живёт отражение Зеркальщика — не сама сущность, но её тень. И если знать, как смотреть, можно увидеть то, что было, и то, что будет.

Он отодвинул засовы, и дверь со скрипом открылась. Комната, которая открылась перед ними, была небольшой, квадратной, без окон. В центре стоял стол, покрытый белой тканью, а на столе — зеркало. Огромное, в тяжёлой бронзовой оправе, с потемневшим от времени стеклом, в котором отражались их фигуры в искажённом, странном виде. Агата подошла ближе и почувствовала, как пуговица в её кармане нагревается, пульсирует в такт её сердцу. Запах старого зеркала, тот самый, который преследовал её со вчерашнего дня, здесь был таким сильным, что у неё закружилась голова.

— Осторожно, — сказал бармен. — Не смотри в него слишком долго. Оно может показать то, что вы не готовы увидеть.

Агата кивнула, но не отступила. Она подошла к зеркалу вплотную и посмотрела в его тёмную глубину. Сначала она увидела только своё собственное лицо — бледное, с тенями под глазами, с седой прядью в волосах. Но потом, в глубине отражения, начало что-то происходить. Очертания её фигуры задрожали, расплылись, как если бы смотрела сквозь воду, а затем показалась другая сцена.

Она увидела комнату, которую никогда не видела раньше. Старый кабинет, с массивным письменным столом и книжными шкафами до потолка. На столе горела лампа с зелёным абажуром, и за ним сидел человек — мужчина лет сорока, с резкими чертами лица и короткой стрижкой. Он что-то писал, и на его лице было выражение сосредоточенности. Потом он поднял голову и посмотрел прямо на неё — сквозь зеркало, сквозь время и пространство, прямо в глаза. Агата узнала его. Это был Ян. Её бывший напарник. Тот самый, с которым она работала в криминалистике, который был рядом в самые тяжёлые дни, который знал о её даре и о её семье. Тот, кого Северин назвал убийцей.

Ян встал из-за стола, подошёл к окну и раздвинул шторы. За окном был город — тот же город, но другой, не такой шумный, с более старыми машинами и более тёмными улицами. Десять лет назад, поняла Агата. Ян стоял и смотрел на небо, и на его губах была лёгкая улыбка — не злая, не торжествующая, а задумчивая, почти мечтательная. Потом он повернулся, подошёл к книжному шкафу и достал с верхней полки книгу. Когда он открыл её, Агата увидела страницы, исписанные рунами — теми самыми рунами, которые были на пуговицах. Ян знал их. Он изучал их. Он использовал их.

Картинка исчезла, и зеркало снова показало её собственное лицо, но теперь оно было другим — испуганным, растерянным, с широко открытыми глазами. Она отступила на шаг, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Вы видели что-то? — спросил бармен, стоявший в дверях.

— Я видела человека, — ответила Агата. — Своего бывшего напарника. Он знал руны. Он использовал их.

— Значит, он был связан с Зеркальщиком. Или с кем-то, кто знал о нём.

— Или он сам был носителем, — прошептала Агата.

Бармен подошёл к ней и положил руку на плечо — невесомо, почти по-отцовски.

— Зеркало показывает не только прошлое, — сказал он. — Оно показывает правду, которую вы ищете. Если вы увидели Яна с рунами, значит, он действительно был в этом замешан. Вопрос в том, как именно. Он был лишь инструментом, или он был заказчиком?

Агата не знала ответа. Она чувствовала, как внутри неё разгорается пламя, которое она сдерживала пять лет — гнев, боль, чувство предательства. Ян был её другом, её коллегой, её опорой после смерти мужа и дочери. Он приходил к ней в больницу, приносил цветы, помогал ей с работой, когда она не могла встать с кровати. И он же, как, оказалось, был тем, кто организовал ритуал, который убил её семью. Зачем? Почему?

— Мне нужно больше информации, — сказала она, снова поворачиваясь к зеркалу. — Я должна увидеть, что произошло в ту ночь. Как это случилось.

— Я не советую вам смотреть глубже, — предупредил бармен. — Зеркало может показать вам не только правду, но и вашу боль. И она может сломать вас.

— Я уже сломана, — ответила Агата. — Я давно сломана, просто научилась скрывать это.

Она снова посмотрела в зеркало, сосредоточившись на том образе, который хотела увидеть. Ночь. Пламя. Её квартира на пятом этаже, где она жила с мужем и дочерью. Она видела, как кто-то поднимается по лестнице, как открывает дверь, как разливает что-то по полу — бензин, или масло, или что-то другое, пахнущее химией. Она не видела лица, но узнала походку. Широкие шаги, чуть раскачивающиеся плечи. Ян. Он был одет в тёмную куртку с капюшоном, и в его руке была книга в кожаном переплёте — та самая, которую она видела в его кабинете.

Ян открыл книгу, начал читать вслух. Слова были не на русском, не на английском — на каком-то древнем, шипящем языке, от которого у Агаты мурашки побежали по коже. И в тот момент, когда он произнёс последнее слово, в углу комнаты, где спала Зоя, зажегся огонь — не от спички, не от бензина, а из Шва, который разверзся прямо в воздухе. Из него вырвались фиолетовые языки пламени, они стремительно распространились по стенам, и в этом пламени Агата увидела лицо девочки, которая открыла глаза и закричала.

Агата хотела отвести взгляд, но не могла. Она смотрела на своё прошлое, застывшее в зеркале, и чувствовала, как слёзы начинают наворачиваться на глаза — слёзы, которые она не позволяла себе плакать все эти пять лет. Она видела, как она сама врывается в коридор, пытаясь добраться до комнаты, как Шов возникает под её ногами, и она падает, и её дар угасает. Она видела, как Ян стоит у окна и смотрит на пожар, и на его лице нет ни тени раскаяния — только холодное удовлетворение.

Картинка исчезла, и зеркало снова показало её собственное лицо, мокрое от слёз. Агата стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как стены комнаты сжимаются вокруг неё.

— Вы видели, — сказал бармен тихо. — Теперь вы знаете правду.

— Я знаю, — прошептала она. — Но я не знаю, зачем он это сделал. Почему он убил мою семью? Что ему было нужно?

— Может быть, это был ритуал, чтобы воскресить кого-то, — предположил бармен. — Мы знаем, что Зеркальщика можно использовать для подобных вещей. Его сила не только в питании виной, но и в способности менять реальность. Если правильно провести ритуал, можно вернуть умершего. Но плата за это — жизнь другого человека. Ян, возможно, хотел воскресить кого-то.

— Или он хотел ослабить меня, — сказала Агата. — Если я потеряю свой дар, я стану беспомощной. Я не смогу видеть Швы, не смогу бороться с сущностями. Он мог это сделать, чтобы устранить конкурента.

— Возможно. — Бармен вздохнул. — Но теперь вы знаете правду. Что вы собираетесь делать дальше?

Агата вытерла слёзы, взяла себя в руки и повернулась к нему.

— Я собираюсь остановить всех. Я остановлю Зеркальщика, и я остановлю тех, кто использовал его для своих целей. Ян ответит за то, что сделал. Александр Игоревич — за свою ложь. А Северин — за свои убийства.

Бармен посмотрел на неё с уважением и сочувствием.

— Вы знаете, что это может стоить вам жизни?

— Я знаю, — ответила Агата. — Но я не могу жить дальше, зная, что они останутся безнаказанными. Я должна сделать это. Для себя. Для моей дочери. Для всех, кто пострадал от них.

Она вышла из подвала, поднялась по лестнице и оказалась на улице. Начинался рассвет, небо розовело на востоке, и первые лучи солнца освещали мокрый асфальт. Она села на скамейку напротив клуба, достала сигарету, закурила и задумалась.