12 ЖИЗНЕЙ ЛИЛИТ

Её душа должна была стать чистой, как хрусталь, прозрачной, как эфир. Только тогда она войдёт в это лёгкое тело, не разрушив его.

Лилит трудилась: вытягивалась в струну, настраивала частоты, сбрасывала последние частицы тяжести. Готовилась стать ветром.

— Боже правый — прошептал Кристиан, поднимая на неё потрясённый взгляд. В его глазах стоял настоящий шок. — Это гениально. Ритм, метафоры Я не могу поверить, что это написала ты. Женщина! Это невероятно.

Сесиль не обиделась. Вместо этого внутри вспыхнул холодный, трезвый азарт. Она забрала у него листы, села в кресло, подтянув колени к подбородку, и начала читать вслух.

Читала всю ночь. Голос — низкий, вибрирующий — наполнял тесную мансарду, рисуя перед Кристианом миры, которых он прежде даже не представлял. Он сидел на полу у её ног, забыв о вине, и жадно ловил каждое слово. Смотрел уже не как на любовницу, а как на божество, сошедшее с небес.

Когда за окном забрезжил рассвет, Сесиль опустила бумаги и взглянула на него спокойно.

— У тебя есть имя, Кристиан, — тихо сказала она. — Есть лицо, связи, право стоять перед толпой. А у меня — гений, запертый в женском теле.

Кристиан молчал, заворожённо глядя на её тонкие пальцы.

— Давай заключим сделку, — её губы тронула хитрая улыбка. — Я буду писать. Так, как ещё никто в этой стране не писал. Ты будешь публиковать всё под своим именем. Деньги поделим пополам. Слава достанется тебе. А мне — свобода видеть, как мои слова меняют мир.

Ослеплённый перспективами, он согласился сразу.

Сначала это казалось блестящей игрой.

План сработал безупречно. Первая же поэма взорвалась, как бомба. Потом — пьеса, собравшая аншлаги во всех театрах. Кристиан в одночасье стал кумиром поколения.

А Сесиль наслаждалась своей тайной. На пышных приёмах, куда он приводил её как «скромную спутницу», она пряталась в тёмной нише за бархатными портьерами. Пила шампанское и сквозь полуприкрытые веки смотрела, как толпа аплодирует «гениальному Кристиану». Как плачут дамы. Как жмут ему руки те самые издатели, что когда-то выставили её за дверь.

Она смотрела на них и тихо смеялась. «Каждое слово, над которым вы рыдаете, написала я. Вы поклоняетесь пустышке, манекену, в которого я вдохнула жизнь».

Но золотой Ген, рождённый для света и истины, не мог долго жить в вакууме лжи. Талант, отвергнутый миром и загнанный в тень, начал искажаться. Он стал уравновешиваться тяжёлой, тёмной силой.

Сесиль уже мало было просто писать стихи. Она ощутила свою власть. Если она может заставить толпу плакать над выдуманной любовью, что мешает заставить её ненавидеть?

Перо стало ядовитым. Наряду с одами из-под её быстрых, нервных пальцев начали появляться подметные письма. Она плела интриги, запуская в гостиные тонкие, убийственные сплетни, рушащие репутации и разбивающие браки. Писала анонимные пасквили, стравливая министров и банкиров. Изучала их слабости на приёмах, а ночью, в мансарде, хладнокровно уничтожала их на бумаге.

Эфирная струна, которую когда-то настроил Халем на чистый резонанс, теперь вибрировала низко и хищно, вплетая в воздух узлы хаоса.

Однажды ночью, запечатывая очередное анонимное письмо, способное довести человека до дуэли, Сесиль взглянула в зеркало. Оттуда смотрели огромные, лихорадочно блестящие глаза на измождённом лице. Голубые вены на висках пульсировали.

Глубоко внутри, под слоями гордыни и тёмной энергии, золотой жгут Истинности болезненно дёрнулся. Иллюзия контроля таяла незаметно, как истончается бумага от частых стираний. То, что начиналось как пьянящий танец у края пропасти, превратилось в медленную, изощрённую пытку.

Яд, которым Сесиль поила общество, отравил её саму.

Кристиан изменился. Сначала он ещё смущался оваций и бросал на неё извиняющиеся взгляды. Но лесть толпы — страшный наркотик. Вскоре он поверил в собственную гениальность. Стал править её тексты, морщить лоб и говорить: «Здесь рифма грубовата, мой читатель этого не поймёт». Обращался уже не как с тайным гением, а как со служанкой, которой поручено переписывать его «великие» мысли.

— Принеси кофе, Сесиль, и не скрипи стулом, ты пугаешь мою музу, — бросал он небрежно, любуясь своим отражением в зеркале.

Сесиль писала всё больше, сжигая себя. Её собственное имя окончательно стёрлось. Утром она была «гениальным Кристианом», днём — таинственным мсье Х., вечером — ядовитой мадам Л. Она плодила псевдонимы, маски, фальшивые биографии. Разум, сотканный из Воздуха, превратился в ураган, запертый в тесной комнате. Он не знал покоя: сутки напролёт лихорадочно переваривал чужие слова, высчитывал чужие слабости, плёл всё более сложные сети обмана.

Друзей не осталось. Золотой Ген стонал, задыхаясь под толстым слоем фальши. Сесиль больше никому не доверяла — ведь сама создала мир кривых зеркал. Однажды, уставившись в чистый лист, она с ужасом поняла, что не помнит, от чьего лица пишет. Где заканчивалась маска и начиналась она сама? Осталось ли от Сесиль хоть что-то, кроме синяков под глазами и чернильных мозолей?

В этот момент отчаяния, когда тело задрожало от истощения, она решилась на бунт.

Влетев в роскошные апартаменты Кристиана, она бросила на стол новую рукопись. Гонорары от последней пьесы позволяли ему жить здесь, но она не стала об этом напоминать.

— Довольно, — выдохнула хрипло. — Я больше не хочу быть твоей тенью. Эта книга выйдет под двумя именами. Мы объявим о соавторстве. Я хочу вернуть хотя бы часть своей жизни.

Кристиан медленно отложил серебряный нож для бумаг. Посмотрел на неё — растрёпанные волосы, лихорадочный румянец на впалых щеках, платье, давно вышедшее из моды. В глазах не было ни благодарности, ни вины. Только холодный расчёт.

— Соавторство? — усмехнулся он снисходительно. — С тобой? Не сходи с ума, Сесиль. Ты просто переписчица. Моя секретарша.

— Я написала каждую строчку! — сорвалась она на крик. В горле больно сжалось то самое серое кольцо, о котором предупреждал Халем.

— И кто тебе поверит? — мягко спросил он.

Он ударил первым. И ударил её же оружием.

Кристиан оказался хорошим учеником. Уже на следующий день по лучшим гостиным города, как лесной пожар, пополз пущенный им слух. Тонкий, точный, бьющий в самое сердце.

Общество зашепталось: «Бедный мсье Кристиан Эта нервная девица из разорившегося рода де Втерлась к нему как переписчица, а теперь в припадке истерии ворует его черновики и кричит, что это она написала его поэмы. Сумасшедшая старая дева. Жалкое зрелищеВ Междумирье не было ни темных коридоров, ни чистилищ. Душа Лилит проявилась там мгновенно.».

Когда Сесиль пришла к издателю с черновиками, доказывающими её авторство, её даже не пустили на порог.

— Нам не нужны скандалы с сумасшедшими воровками, мадемуазель, — процедил швейцар и с брезгливостью закрыл перед ней тяжёлую дубовую дверь.

Мир с облегчением и злорадством сделал свой выбор. Обществу было куда приятнее верить красивому, обаятельному мужчине, чем признать, что их обвела вокруг пальца угловатая, резкая, странная девица.

Её выбросили из игры.

Она оказалась заперта в четырёх стенах ветшающего дома. Сидела на полу в холодной отцовской библиотеке, сжимая горло руками. То, что Халем называл физическим апноэ в Междумирье, здесь обернулось социальной смертью. Воздух не шёл. Гениальные слова переполняли её, золотой Ген пульсировал внутри, но она не могла издать ни звука. Голос, добровольно отданный чужим устам, теперь душили сплетни, которым она сама же научила общество.

Лилит поняла страшную истину: тяжёлые оболочки нельзя просто сбросить. Не проработав гордыню и агрессию, она втащила их в новую жизнь. Багровый спазм Овна разорвал её связь с миром, а упрямство затянуло серую петлю на шее. Она сама выстроила себе тюрьму.

Сесиль заперла дверь крошечной комнаты на тяжёлый засов. Больше в её мир никто не войдёт.

Пространство вокруг было погребено под сугробами исписанных листов и смятых черновиков. В этой душной бумажной крипте она решила дать последний бой. Написать книгу, на обложке которой будет стоять только её имя. Текст такой силы, чтобы никто не посмел усомниться: перед ними — настоящий автор, а Кристиан — жалкий вор.

Она макала перо в чернильницу. Но истощённая нервная система начала сдавать. Пальцы, исхудавшие до птичьих когтей, дрожали. Чернила капали, размазываясь по пергаменту грязными кляксами. Слова, ещё минуту назад казавшиеся гениальными, вдруг теряли смысл и рассыпались на пустые слоги.

Бессонница и подступившая лихорадка сделали своё. Граница между реальностью и вымыслом истончилась, а потом рухнула. Начался бред.

Голова раскалывалась от какофонии. Это были уже не мысли — голоса. Тысячи голосов. Говорил надменный Кристиан, шептались злые сплетницы, выкрикивали лозунги придуманные ею политики, плакали

героини её пьес. Все маски, псевдонимы и иллюзии, которые она плодила годами, теперь вернулись, чтобы разорвать своего создателя.

В Междумирье Халем с горечью покачал бы головой. То, что в Плотном мире назвали бы тяжёлым сумасшествием, на тонком плане выглядело как катастрофа. Энергетические оболочки Души, не выдержав чудовищного напряжения между золотым Геном Истины и океаном порождённой ею же лжи, затрещали и лопнули, рассыпавшись на тысячи самостоятельных осколков-личностей.

Сколько прошло времени — дни, недели, — Сесиль уже не знала. Время для неё перестало существовать.

Сначала она писала в бреду, яростно царапая бумагу сухим пером, не замечая, что чернила давно кончились. Потом и это движение прекратилось. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и немигающим взглядом смотрела в выцветшую стену. Перо выпало из рук, но в сознании она продолжала писать. Ей казалось, что буквы сами выжигаются на обоях, складываясь в величайшие строки.

Связь с телом оборвалась. Багровый блок на горле отрезал физиологию. Она забыла о голоде, жажде и холоде. Хрупкий сосуд угасал, отдавая последние капли энергии бушующему, расколотому уму.

Она умирала среди гор бумаги, сжимая в посиневших пальцах сломанное гусиное перо. Никто в огромном городе не знал, кто уходит в эту минуту. Для всех она оставалась сумасшедшей истеричкой. А вскоре, когда взломают дверь, красивый и скорбящий Кристиан войдёт в комнату, брезгливо перешагнёт через тело и заберёт последние, самые гениальные черновики, чтобы издать их под своим именем. Плотный мир возьмёт своё.

Но в последние секунды, когда буквы на иллюзорном пергаменте окончательно расплылись в чёрные пятна, а дыхание превратилось в прерывистый хрип, Сесиль исчезла.

Очнулась Лилит.

Она смотрела на мир сквозь тускнеющие глаза умирающего тела. Задыхаясь в агонии, душа Лилит не испытывала ни гнева, ни обиды на Кристиана, ни сожаления об утраченном таланте. Она чувствовала лишь колоссальное облегчение.

Её последней мыслью, её Последней Мечтой в этом воплощении стала жажда Тишины. Она поняла, как невыносимо устала. Устала от бесконечного шума, от суеты смыслов, от миллионов пустых слов, от изматывающей гонки мысли, в которую её втянула стихия Воздуха.

— Никаких больше слов — одними пересохшими губами прошептала она в пустоту комнаты.

Тело Сесиль сделало последний, судорожный вздох и замерло навсегда. А сквозь расколотые серые оболочки увядшей жизни в эфир Междумирья начала подниматься Душа, унося с собой нетронутый, сияющий золотой Ген, готовый к новому, совсем иному звучанию.

Сесиль открыла глаза в пространстве индиго. Вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина. Никакого шелеста бумаги, никакого шепота. Она попыталась что-то сказать, оправдаться, придумать хитрую фразу — но изо рта не вырвалось ни звука.

Наставник появился внезапно и просто молча смотрел на неё.

Сесиль запаниковала, замахала руками: «Они украли мой голос! Он присвоил мою жизнь!»

Переход дался тяжело. Сбросив измученное тело Сесиль, душа Лилит вынырнула по ту сторону — и едва не задохнулась снова.

Никто не встречал её. Халема не было. Вокруг висело глухое, невероятно плотное, почти вязкое пространство, похожее на застывшую серую смолу. По старой привычке, где разум привык безостановочно генерировать тексты и смыслы, Лилит попыталась «заговорить». Она попыталась выплеснуть вопрос, позвать Наставника.

Но вместо слов из неё вырвались острые, хаотичные, режущие пространство частоты — наследие отравленного эфирного звучания. Эти волны, похожие на лезвия, ударились о плотность окружающего вакуума, застряли в нём и срикошетили обратно. Удар был болезненным и нанёс ощутимый урон и без того истрёпанным тонким телам. Лилит сжалась. Она снова оказалась в изоляции, запертая в глухой камере собственного искажённого излучения.

Здесь не существовало времени. Лилит провела в этом сером желеобразном ничто целую вечность, учась молчать. Ей приходилось заново откалибровывать себя. Путём проб и мучительных ошибок она училась сглаживать пики своих частот, гасить агрессивную пульсацию гордыни и отчаяния. Училась излучаться так, чтобы не вспарывать пространство, а мягко с ним соприкасаться.

И только когда её частота наконец выровнялась, плотность вокруг дрогнула — и Лилит провалилась в Комнату Исцеления.

Здесь не было стен, лишь бескрайнее матовое свечение. Пространство наполняли мягкие, плавные, невероятно длинные волны. Они были «рассыпчатыми», словно состояли из мельчайшей золотистой пыльцы. Эта структура позволяла им беспрепятственно просачиваться сквозь самые глухие, искорёженные оболочки Лилит, проникая в самую суть её Души.

Ощущение было двойственным. С одной стороны — расслабляющее, обволакивающее тепло, снимающее судорогу прожитой жизни. С другой — невыносимо неприятное чувство. Мягкие волны света, проходя сквозь неё, высвечивали и заставляли болезненно пульсировать тёмные, плотные комки энергии, намертво застрявшие в структуре. Это были сгустки лжи, тщеславия, злобы и сплетен, которыми она отравляла мир через свои подметные письма. Исцеление оказалось сродни вскрытию нарывов.

Пока волны продолжали свою работу, у Лилит было время подумать.

Она смотрела на пульсирующие в ней тёмные узлы. В той жизни у неё не было ни одного друга. Ни единой души, которой она могла бы довериться. О расщеплении разума на тысячи голосов вспоминать не хотелось вовсе — от этой мысли оболочки инстинктивно сжимались в панике. То, что сценарии с мужчинами снова и снова оборачивались предательством или катастрофой, сейчас волновало её меньше всего. Мужчины были лишь декорацией. Главной задачей оставалось привести в порядок саму себя.

Но один вопрос не давал покоя: почему ничего не получается раз за разом? Могла ли она поступить иначе в той, уже закрытой реальности? Ведь золотой Ген, вшитый Халемом, требовал выхода. Гений должен был звучать. Если общество не принимало женщин-творцов, если издатели смеялись ей в лицо, как ещё она могла проявить свой дар, не прибегая к обману и манипуляциям? Был ли вообще другой путь?

Воздух в Комнате Исцеления чуть заметно уплотнился.

Лилит открыла глаза. Перед ней стоял Халем. На его лице не было ни упрёка, ни разочарования — лишь спокойная, понимающая полуулыбка. В руках он держал небольшой, изящно переплетённый томик.

— Здравствуй, Лилит, — его голос прозвучал как глубокий, чистый аккорд. Он протянул книгу вперёд. — Смотри. Твой Ген остался в веках.

Лилит недоверчиво посмотрела на обложку.

— Ты всё-таки сотворила произведение, которое передаётся, читается и перепечатывается дальше, — продолжил Халем. Он легко провёл рукой над книгой, и в воздухе развернулась голографическая проекция: типографский станок, пахнущий краской, стопки книг, люди в одеждах другой эпохи, зачитывающиеся текстом.

— Между прочим, — Наставник удовлетворённо кивнул на проекцию, — эта книга напечатана спустя три поколения после твоей смерти. Пока ты тут «отдыхала» в изоляции и исцелялась, время там не стояло на месте.

Лилит замерла, глядя на страницы. Это была её самая глубокая пьеса. Та самая, в которой было меньше всего яда и больше всего чистого света её таланта.

— Твои черновики, Лилит, — мягко сказал Халем. — Да, Кристиан присвоил их себе. Но рукописи несут отпечаток создателя. Ложь Кристиана вскрылась спустя десятилетия после его кончины. Историки литературы нашли твои подлинные дневники, те самые обрывки мыслей из запертой комнаты, и сопоставили почерк. Справедливость в Плотном мире медлительна, но она существует. Твоё настоящее имя вернулось на обложку.

Он закрыл проекцию и внимательно посмотрел на светящуюся сущность Лилит.

— Твой Ген жил в Плотном мире всё это время. Он работал на тебя. Каждая слеза очищения, пролитая читателем над твоим текстом, гармонизировала пространство и распутывала те самые тёмные комки кармы, которые ты сейчас в себе чувствуешь. Твоё Истинное Слово исцеляло людей.

Халем протянул руку, и его энергия мягко коснулась её плеча.

— Так что не печалься, Лилит. Ты заплатила страшную цену, твой сосуд не выдержал, но семя Истины ты посадить успела. Вставай. Пойдём анализировать результаты твоей деятельности в деталях. Как говорят в том мире, который ты покинула: «Не бывает худа без добра». Нам предстоит много работы.

— Я не справлюсь, — резким, почти звенящим от отрицания тоном сказала Лилит.

Она отшатнулась от голографической сферы, в которой вращалась водянистая, перламутровая энергия её будущей инкарнации. Знак Рака. Стихия глубокой, тёмной Воды.

— Халем, ты же знаешь меня! — её оболочки вспыхнули тревожным багровым светом. — Другие стихии — Легкость, Воздух, Огонь — завораживали меня, давали азарт. А это это пугает до ужаса. Я не склонна к эмоциональным привязкам. Посмотри на мои прошлые жизни! У меня никогда не было ни настоящих друзей, ни истинной пары. Одни попутчики, зрители, инструменты. И то я всегда держала их на расстоянии. Как можно пустить кого-то в самую суть?

Халем слушал её панику со спокойствием древнего океана.

— Твой страх понятен, Лилит, — мягко ответил он. — Ты привыкла анализировать мир умом, а не чувствовать сердцем. Но без опыта истинной привязанности Душа остаётся сухой, как осенний лист. Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.

Они покинули Зал Планирования и скользнули в верхние, более тонкие слои Междумирья. Пространство здесь стало густым, бесконечно тёплым и вибрировало на частоте безусловной любви.

Они приблизились к Сущности, которую здесь называли Высшей Матерью.

Если бы человеческий мозг попытался перевести это в зрительные образы, перед глазами предстал бы оживший шедевр Микеланджело — «Мадонна с младенцем». Но здесь, в чистом эфире, это была величественная пульсирующая структура энергии.

От необъятного светящегося лона Высшей Матери отделялся небольшой мерцающий сгусток — «младенец». Всё происходило не физически, а информационно. Лилит завороженно наблюдала, как от Матери к Дитяти перетекают потоки данных: коды любви, безопасности, базового доверия к мирозданию. С каждой принятой волной «младенец» вспыхивал ярче, его структура усложнялась, обретая плотность и самостоятельность.

Вокруг, словно на экскурсии, роились сотни крошечных светящихся сфер — молодые души. Они благоговейно пульсировали, впитывая урок.

А затем произошло самое важное.

Высшая Мать не стала удерживать выросший сгусток. Её энергия не образовала вокруг него клетку. Напротив — вибрация перешла в стадию абсолютного, звенящего расширения, и она отпустила его. Сгусток легко оторвался от материнского поля и стремительно полетел в бескрайний космос, чтобы стать творцом собственной реальности.

— Отпускание — вот главное таинство, — негромко произнёс Халем, встав рядом с Лилит. — Обрати на этот механизм самое пристальное внимание.

Лилит неотрывно смотрела на пустое, но светящееся радостью место, где только что было дитя.

— Знак Рака, в который ты войдёшь, учит величайшей силе любви и заботы, — продолжил Наставник. — Но в этой стихии кроется и величайшая ловушка. Если установить слишком сильную, жёсткую эмоциональную привязку, если перепутать любовь с правом собственности — тебе будет невыносимо трудно отпускать.

Халем развернул перед ней схему тонких тел.

— Эта привычка цепляться мёртвой хваткой коснётся не только людей — детей, любимых, родителей. Она перекинётся на всё остальное: на старые обиды, прошлые успехи, вещи, убеждения. Когда Душа отказывается отпускать, её энергетические слои захламляются. Энергия перестаёт циркулировать. Вода превращается в стоячее, гниющее болото. Слои становятся тяжёлыми и безжизненными.

Лилит вспомнила свою жизнь в роли Сесиль — как цеплялась за гордыню, как не могла отпустить обиду на непризнание, и как эта тяжесть в итоге задушила её саму.

— Рак научит тебя любить глубоко, до самого дна, — голос Халема стал низким и проникновенным. — Тебе придётся впустить других в своё сердце, Лилит. Тебе придётся стать уязвимой. Но помни то, что ты видела сегодня: истинная любовь не связывает руки. Отпускание — это высшая форма доверия к Мирозданию. А доверие — это и есть Жизнь.

Лилит долго молчала, глядя на Высшую Мать, которая уже принимала в своё поле новый росток энергии, готовясь повторить цикл вскармливания и расставания. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешалось крошечное, робкое любопытство.

Сможет ли она, вечный одинокий наблюдатель, стать для кого-то целым миром — а потом найти в себе силы разжать ладони?

ГЛАВА 4. ЧЕТВЕРТАЯ ЖИЗНЬ. НОРА

Детство и юность этой инкарнации остались скрыты в тумане нерассказанного. Быть может, когда-нибудь хроники Междумирья приоткроют эти страницы, а быть может, и нет. В конце концов, на тонком плане важен не сам запутанный путь, а точка, в которую он привёл. Душа Лилит сформировала именно такую реальность, и она была единственно возможной — закономерным итогом её внутренней готовности к уроку.

Мы находим её в Плотном мире в теле Элеоноры — или просто Норы — экономки и бывшей няни в большом, старом, изолированном от внешнего мира поместье.

Поместье было под стать ей самой: с плотно задёрнутыми тяжёлыми портьерами, скрипучими половицами и высокими заборами. Нора стала душой и бессменным стражем этого дома.

Душа Лилит, которой Халем велел научиться «впускать в себя» и «заботиться», восприняла задачу с пугающей, гипертрофированной серьёзностью. Ужас перед уязвимостью, присущий стихии Воды, заставил Нору выстроить вокруг себя глухую оборону. Она куталась. Физически и морально она постоянно возводила барьеры.

Даже в тёплые летние дни на ней всегда было несколько слоёв одежды, словно рыцарские доспехи: тяжёлые шуршащие нижние юбки, глухой плотный лиф, застёгнутый под самое горло, неизменная колючая шерстяная шаль на сгорбленных плечах. На голове Нора носила вдовий чепец с плотной тёмной вуалью, хотя никогда не была замужем. Этот чепец был её социальным щитом. Статус «вдовы» делал её неприкасаемой, отпугивал праздные расспросы и надёжно защищал от пронизывающего холода внешнего мира. Она была Раком, забившимся в самую глубокую раковину.

Для Норы вселенная сжалась до размеров поместья и строго поделилась на два лагеря. Были «Свои» — сам старый дом, её наниматель (слабовольный, меланхоличный вдовец, давно передавший ей все бразды правления) и его дети, которых она вырастила с пелёнок. И были «Чужие» — абсолютно все остальные. Весь внешний мир за воротами таил в себе болезни, обман, грязь и смертельную опасность.

«Забота» Норы была монументальной и удушающей.

Стояло теплое сентябрьское утро. Восьмилетний Томас, старший из подопечных, выбежал на залитую солнцем лужайку перед домом. В его руках был сачок, он смеялся, гоняясь за бабочкой, и его шаги уносили его всё дальше от крыльца.

Нора, наблюдавшая за ним с террасы, почувствовала, как горло перехватывает ледяной спазм паники. Лужайка! Там же неровная земля, скрытые в траве острые ветки, клещи, а главное — коварный, непредсказуемый сквозняк с озера!

— Мастер Томас! — её резкий, вибрирующий от ужаса голос разрезал утреннюю тишину.

Тяжело шурша своими многочисленными юбками, словно бронированный танк, Нора бросилась по ступеням вниз, на ходу натягивая шаль.

— Немедленно вернитесь! Вы вспотеете, а потом вас непременно продует! Бросьте эту палку, вы споткнётесь на бегу и свернёте себе шею!