12 ЖИЗНЕЙ ЛИЛИТ

Она не походила ни на северных женщин, ни на обычных рабынь. Смуглая, тонкокостная, с огромными тёмными глазами, она казалась слишком хрупкой, словно могла сломаться от первого же порыва ветра. Рорек раздражённо отвернулся. Такая не переживёт зиму.

Рорек уже собирался уйти, когда раздался грубый смех. Ульф схватил пленницу за волосы и резко притянул к себе. Девушка побледнела от боли, но не вскрикнула — лишь смотрела с тихим, гордым отчаянием.

В груди Пепла что-то дрогнуло. Мёртвая зола внутри шевельнулась.

Рорек не заметил, как оказался рядом. Его рука сомкнулась на запястье Ульфа, как капкан.

— Отпусти, — тихо сказал он. В голосе звякнула сталь.

Ульф нахмурился.

— Она из моей доли, Пепел.

— Теперь она моя. — Рорек бросил под ноги воину тяжёлый кошель с серебром. — Забираю как трофей.

Племя удивлённо замолчало. Пепел никогда не брал себе женщин.

Рорек привёл пленницу в свою холодную хижину. Добыча сжалась в углу, дрожа и кутаясь в рваную шаль, ожидая привычного насилия. Пепел стоял посреди избы, глядя на свои огромные, покрытые шрамами руки.

Забрал её не из похоти и не ради власти. Просто глядя на эту хрупкость, в нём впервые проснулась незнакомая нежность. Вдруг до боли захотелось защитить её тонкую шею от ветра, стать стеной между ней и миром.

Рорек не подошёл к девушке. Молча опустился на колени у очага и высек огонь. Пленница смотрела на него с недоверием, как он бережно раздувает пламя.

Пока очаг разгорался, внутри Лилит тоже что-то дрогнуло. После долгих лет холода вернулся Огонь — но уже не тот дикий, всёпожирающий огонь гордыни, что когда-то убил отца. Это было тёплое, спокойное пламя домашнего очага. Огонь Защитника.

Пепел обернулся к ней. В свете огня его лицо стало чуть мягче.

— Как тебя зовут? — хрипло спросил он, сам удивляясь, что боится напугать её голосом.

Она не ответила. Только сильнее вжалась в стену, дрожа от холода и страха. Девушка не понимала ни слова на грубом северном наречии.

Рорек тяжело вздохнул, бросил ей тёплую медвежью шкуру и указал на место у огня. Потом вышел в ночь, оставив пленницу одну.

Так и жили двое — как два чужих в одной берлоге. Девушка почти не говорила. Освоившись, пленница молча брала на себя все заботы по дому. Когда Рорек возвращался с охоты или с тренировок, хижина всегда была чистой, а очаг — жарко натопленным.

Рорек забрал пленницу не из похоти и не ради власти. Просто глядя на эту хрупкость, в нём впервые проснулась нежность. До боли захотелось защитить её от ветра и от мира.

Пепел не подходил к девушке. Варвар молча разжигал очаг, а пленница смотрела, как этот огромный мужчина бережно раздувает пламя.

Вечерами, когда метели запирали двоих в хижине, Рорек начал показывать на вещи и называть их по-своему. Девушка повторяла, а потом отвечала своими, мягкими словами. В эти минуты в груди Пепла разгорался живой огонь — не гордыня, а тихая, глубокая привязанность. Такая, какую Рорек когда-то видел у отца, смотревшего на Ирсу.

Но когда однажды пленница случайно коснулась руки Рорека, варвар испугался. Гордыня Овна, дремавшая под пеплом, подняла голову.

«Она — рабыня. Трофей, купленный за серебро», — повторял Рорек себе.

Пепел начал отстраняться, пряча нежность за холодной суровостью. Племя только подливало масла в огонь. Пьяные воины кричали вслед:

— Эй, Пепел! Твоя южная тростинка ещё не сломалась? Зачем вообще держишь эту бесполезную тварь?

— Сломается пополам, если ты просто чихнёшь на неё! — кричали воины у костра. — Отдай её собакам и возьми нормальную бабу!

Рорек молча сжимал кулаки.

Но хуже всего была мать. Ирса без стука вошла в хижину, вырвала у девушки недоштопанную тунику и встретила сына у порога.

— Что за позор? — процедила Ирса. — Твой отец завоёвывал меня, чтобы рожать сильных воинов. А эта хрупкая тварь не выносит даже одного ребёнка. Ты кормишь пустоту, сын. Выгони её. Если нужна девка — возьми любую другую, но не смей делать из этой калеки хозяйку дома.

Слова матери ударили сильнее, чем удары врагов. Рорек посмотрел на девушку, которая, не понимая слов, уже знала, что её обсуждают как ненужную вещь. В груди столкнулись два огня: один требовал доказать племени и матери, что Рорек — настоящий варвар. Другой — тихий, живой — кричал, что предать пленницу значит предать себя.

Рорек шагнул вперёд и встал между матерью и девушкой.

— Она не грязь! — рявкнул Рорек, и пламя в очаге вздрогнуло. Впервые за годы Пепел показал, что внутри ещё горит магма. — Это мой дом. Мой трофей. И если кто-то — Ульф, ты или сами боги — тронет её, я вспомню, как рубить головы.

Ирса отшатнулась. В глазах сына она увидела то же первобытное бешенство, что когда-то погубило его отца. Только теперь оно защищало.

Мать сплюнула на пол.

— Ты слаб, Рорек. Ты умер вместе с отцом. — Она хлопнула дверью и ушла.

В хижине повисла тишина. Варвар тяжело дышал, чувствуя, как отрезал себя от племени и семьи. Гордость Пепла была растоптана.

Тогда Рорек ощутил лёгкое прикосновение к руке. Девушка стояла рядом. Она всё поняла. В глазах пленницы больше не было страха — только глубокая благодарность. Айя встала на цыпочки и коснулась губами его колючей щеки.

— Айя, — прошептала она.

Ледяной панцирь в груди Рорека треснул. Он осторожно обнял девушку огромными руками и уткнулся лицом в тёмные волосы.

«Я буду твоим щитом», — молча пообещал Пепел.

Их счастье оказалось коротким, как северное лето. За дверями хижины они создали свой мир. Айя стала его сердцем. Огромный, покрытый шрамами зверь учился касаться её кончиками пальцев, боясь оставить синяк.

Когда Айя поняла, что носит ребёнка, в глазах Рорека вспыхнула дикая радость. Он поднял её на руки, смеясь так громко, что испугал собак на улице.

Но Плотный Мир не щадит хрупких. Ребёнок рос слишком быстро — тяжёлое, огненное семя, которое вытягивало из неё жизнь. Айя угасала на глазах. Живот стал непомерно огромным для её тонкого тела, а сама она не могла даже встать. Каждый поворот плода внутри причинял ей нестерпимую боль.

Рорек сидел у ложа днями и ночами. Он мог убить любого врага, мог защитить её от матери и племени, но не мог спасти от того, что разрывала её изнутри его собственная кровь. Варвар гладил осунувшееся лицо жены и шептал, целуя мокрые виски:

— Прости меня, Айя

Она лишь слабо улыбалась, уже не в силах говорить.

Развязка пришла глубокой зимней ночью. Роды начались раньше срока. Айя кричала так, что у Рорека стыла кровь. Повитухи мрачно качали головами.

— Плод слишком велик. Она не разродится, Пепел, — процедила повитуха, вытирая пот. — Кости не разойдутся.

Часы превратились в сплошной кошмар. Айя кричала, пока голос не сорвался в хрип. Рорек сжимал её руку, умоляя богов забрать его жизнь вместо неё. Боги молчали.

Вдруг она резко выгнулась и обмякла. Рука выскользнула из его пальцев. Жизнь ушла.

Но огромный живот дернулся. Внутри кто-то яростно толкался.

— Девка мертва, но дитя живо! — крикнула повитуха. — Нож!

Окровавленным ножом для свежевания она распорола живот умершей. Влажный хруст разрываемой плоти. Грубые руки по локоть в крови раздвинули разрез и вытащили огромного, багрового младенца.

Мальчик издал оглушительный, яростный крик.

Повитуха перерезала пуповину и вложила скользкий комок в дрожащие руки Рорека.

— Сын. Жизнь забрала жизнь.

Рорек опустился на колени посреди залитого кровью пола. Одной рукой прижимал к груди новорождённого, а перед ним лежала мёртвая Айя.

Рорек опустился на колени посреди залитого кровью земляного пола. Одной рукой он прижимал к груди новорождённого сына — плод их любви, яростный Огонь, прорвавшийся в мир через смерть. Перед ним же, с изуродованным, распоротым телом, лежала Айя — разорванный сосуд, не сумевший вместить эту силу.

Крик младенца смешался с глухим, звериным воем, вырвавшимся из груди варвара. В этом звуке была вся скорбь мира.

Именно в этот миг юная искра внутри Рорека впервые осознала самый жестокий урок Плотного Мира.

Огонь не бывает добрым или злым. Он — чистая, безмерная Сила. И если не знать меры, если не учитывать хрупкость сосуда, в который эту силу помещают, любовь способна разорвать и уничтожить всё, к чему прикоснётся.

После той ночи жизнь для Рорека закончилась, хотя его тело продолжало дышать.

Он не смог взять сына на руки. Каждый взгляд на багрового, крикливого младенца возвращал его к окровавленному ножу повитухи и растерзанному телу Айи. Сломленный варвар молча завернул мальчика в шкуры и отнёс в хижину матери.

Ирса приняла внука с торжествующим блеском в глазах. Она растила его по суровым законам племени, вылепляя из него безжалостного воина Севера. Мальчик рос крупным, жестоким и властным. В нём не осталось ни одной черты хрупкой южанки — словно сильное семя варвара выжгло всякую память о матери. Рорек стал для собственного сына лишь мрачной, пьяной тенью, бродящей по деревне.

Сам Пепел угасал. Скорбь и двойная утрата — отца и любимой женщины — окончательно раздавили его. Он перестал ходить в набеги. Великий воин, когда-то мечтавший покорить мир, теперь искал утешения лишь на дне рога с тяжёлым, мутным элем.

Но Плотный Мир не прощает тех, кто отказывается от своей энергии. Огонь, который Рорек залил элем и слезами, не исчез. Он ушёл внутрь. Загнанная, невыраженная ярость начала пожирать сосуд, в котором была заперта.

К душевной боли добавилась физическая. Старые раны напоминали о себе, но хуже всего была голова. Тот самый удар вражеского молота в висок, когда-то погубивший его отца, словно запустил в черепе Рорека тикающий механизм.

С годами боль стала невыносимой.

— Разряды молний бьют в голове — тяжело ворочая языком, жаловался постаревший, обрюзгший Рорек собутыльникам у костра. Он с силой тер виски огромными кулаками, словно пытался раздавить череп. — Прямо здесь Как будто Тор бьёт молотом изнутри по костям. Никакой эль эту боль не берёт.

Соплеменники лишь презрительно отворачивались. Для них он давно перестал быть воином.

Конец первой земной жизни Лилит наступил так же буднично и бесславно, как у любого забытого инструмента.

Был холодный, промозглый осенний вечер. Очередная пьянка в длинном доме вождя подошла к концу. Рорек, тяжело пошатываясь, вышел во тьму, под ледяной, секущий дождь. Ноги скользили по размокшей глине.

Внезапно он остановился. Внутри черепа словно взорвалась сверхновая. Это была не просто боль — это была ослепительная, багровая вспышка, разорвавшая сосуды мозга. Та самая «молния», о которой он говорил. Невыраженный, скованный Огонь Овна прорвал плоть изнутри.

Рорек даже не успел вскрикнуть. Огромное тело, лишенное управления, рухнуло лицом вниз прямо в холодную, грязную лужу.

Он лежал там, под проливным дождем, пока из него по капле уходила жизнь. Великий воин, носитель первобытной силы, умер не с топором в руке на поле боя, а захлебнувшись в грязи от того, что его собственное тело не выдержало внутреннего давления.

Лишь под утро, когда первые лучи тусклого северного солнца коснулись деревни, соплеменники нашли его окоченевший труп. Они перевернули его на спину, равнодушно стерли грязь с мертвого лица и молча унесли, чтобы предать огню.

Но Лилит этого уже не видела.

Как только сердце Рорека сделало последний, судорожный удар, юная искра с огромным облегчением выскользнула из тяжелого, больного тела.

Резкий переход оглушил её. Исчез запах перегара, гнилой листвы и сырости. Исчезла разрывающая боль в голове. Вернулась звенящая, невесомая легкость и чистый, перламутровый свет.

Она снова была в Междумирье.

Лилит замерла, сбрасывая с себя остатки земного наваждения, как грязную воду. Она посмотрела на свои духовные «руки» — они больше не были огромными, покрытыми шрамами ладонями варвара. Она снова была Светом.

Рядом с ней бесшумно соткался Наставник Халем. В этот раз он не был ни воином, ни старцем — лишь ровный, безграничный покой, в котором так нуждалась истерзанная душа.

— С возвращением, дитя, — мягко произнёс он.

Лилит задрожала. Воспоминания о Рореке, об отце, об Айе и кричащем младенце в луже крови обрушились разом.

— Это было ужасно, Халем! — завибрировала она, не сдерживая душевных слёз. — Я всё испортила! Хотела познать Огонь, но не справилась. Убила отца своей глупостью. Потом так испугалась силы, что заперла её внутри, и она убила мою любовь. А потом разорвала мне голову. Зачем зачем нужна такая энергия, если она приносит только боль?!

Архитектор Судеб спокойно выслушал отчаяние. Он подошёл ближе и мягко, по-отечески окутал её своим теплом.

— Ты не испортила ничего, Лилит. Ты прошла идеальный Первый Урок, — ответил Наставник. — Ты познала знак Овна. Этот знак управляет головой, амбициями и первым импульсом. Именно через голову Плотный Мир нанёс тебе удар, показав, что происходит, когда сила лишена мудрости.

Халем взмахнул рукой. Перед Лилит возникла полупрозрачная энергетическая проекция тела, в котором она только что прожила жизнь. Огромный силуэт варвара медленно вращался в перламутровом свете Междумирья, состоящий теперь не из плоти, а из потоков энергии.

— Та багровая сила, которую ты выбрала видишь, как она текла? — Халем указал на голову фантома.

В черепе проекции багровая энергия яростно пульсировала, закручиваясь в колючие, жестокие вихри.

— Она била в голове каждый раз, когда ты рвалась в бой, когда разум кипел от амбиций и непрожитого гнева. Именно она в итоге разорвала сосуды мозга, — пояснил Наставник.

Затем он указал на низ живота и ноги силуэта. Там багровое свечение вспыхивало резкими, рваными толчками.

— Она пульсировала внизу тела, когда ты совершала резкие, животные действия, повинуясь лишь инстинкту и ярости.

Халем замолчал, давая Лилит осознать увиденное. Разорванные потоки верха и низа выглядели пугающе. Но затем Наставник тепло улыбнулся и протянул ладонь к центру груди фантома.

— Однако ты всё равно нашла баланс, — произнёс он с тихой гордостью. — Пусть и ненадолго.

Повинуясь движению руки, область сердца в проекции ожила. В отличие от жёсткой багряности головы и ног, там затеплился мягкий, живой золотой огонёк. Он не обжигал. Он пульсировал ровно, расходясь из центра груди тёплыми, согревающими лучами.

— Ты испытала эту багровую силу через сердце, — сказал Халем. — В те зимние вечера, когда укрывал Айю. Когда встал между ней и матерью. Твой огонь перестал быть оружием и стал очагом. Это и есть высшая форма первой энергии — Защита и Тепло.

Лилит заворожённо смотрела на золотой свет в груди своего земного воплощения. Боль начала отступать, уступая место пониманию.

— Но почему тогда всё разрушилось? — тихо спросила она, словно боясь спугнуть этот свет. — Если я нашла баланс почему он не продлился?

Халем вздохнул, и в этом вздохе послышался шелест веков.

— Потому что, дитя моё, когда энергии в Плотном Мире не находятся в равновесии — а тем более такая дикая стихия, как Огонь, — Мир всегда стремится всё уравновесить. Это закон физики душ. Твой огонь был слишком силён и импульсивен в начале пути, и он начал сжигать саму ткань судьбы.

Наставник посмотрел прямо в её сияющую суть.

— Вселенная всегда пытается потушить пожар, вышедший из-под контроля, чтобы он не сжёг душу дотла. А чем мы тушим пожары, Лилит?

Юная искра замерла. В памяти всплыли долгие ночи после смерти Айи, тяжёлый эль, которым она пыталась залить горе, и холодный дождь в день собственной смерти.

Рядом с ней бесшумно соткался Наставник Халем. В этот раз он не был ни воином, ни старцем — лишь ровный, безграничный покой, в котором так нуждалась истерзанная душа.

— С возвращением, дитя, — мягко произнёс он.

Лилит задрожала. Воспоминания о Рореке, об отце, об Айе и кричащем младенце в луже крови обрушились разом.

— Это было ужасно, Халем! — завибрировала она, не сдерживая душевных слёз. — Я всё испортила! Хотела познать Огонь, но не справилась. Убила отца своей глупостью. Потом так испугалась силы, что заперла её внутри, и она убила мою любовь. А потом разорвала мне голову. Зачем зачем нужна такая энергия, если она приносит только боль?!

Архитектор Судеб спокойно выслушал отчаяние. Он подошёл ближе и мягко, по-отечески окутал её своим теплом.

— Ты не испортила ничего, Лилит. Ты прошла идеальный Первый Урок, — ответил Наставник. — Ты познала знак Овна. Этот знак управляет головой, амбициями и первым импульсом. Именно через голову Плотный Мир нанёс тебе удар, показав, что происходит, когда сила лишена мудрости.

Халем взмахнул рукой. Перед Лилит возникла полупрозрачная энергетическая проекция тела, в котором она только что прожила жизнь. Огромный силуэт варвара медленно вращался в перламутровом свете Междумирья, состоящий теперь не из плоти, а из потоков энергии.

— Та багровая сила, которую ты выбрала видишь, как она текла? — Халем указал на голову фантома.

В черепе проекции багровая энергия яростно пульсировала, закручиваясь в колючие, жестокие вихри.

— Она била в голове каждый раз, когда ты рвалась в бой, когда разум кипел от амбиций и непрожитого гнева. Именно она в итоге разорвала сосуды мозга, — пояснил Наставник.

Затем он указал на низ живота и ноги силуэта. Там багровое свечение вспыхивало резкими, рваными толчками.

— Энергия пульсировала внизу тела, когда ты совершала резкие, животные действия, повинуясь лишь инстинкту и ярости.

Халем замолчал, давая Лилит осознать увиденное. Разорванные потоки верха и низа выглядели пугающе. Но затем Наставник тепло улыбнулся и протянул ладонь к центру груди фантома.

— Однако ты всё равно нашла баланс, — произнёс он с тихой гордостью. — Пусть и ненадолго.

Повинуясь движению руки, область сердца в проекции ожила. В отличие от жёсткой багряности головы и ног, там затеплился мягкий, живой золотой огонёк. Он не обжигал. Пульсировал ровно, расходясь из центра груди тёплыми, согревающими лучами.

— Ты испытала эту багровую силу через сердце, — сказал Халем. — В те зимние вечера, когда укрывал Айю. Когда встал между ней и матерью. Твой огонь перестал быть оружием и стал очагом. Это и есть высшая форма первой энергии — Защита и Тепло.

Лилит заворожённо смотрела на золотой свет в груди своего земного воплощения. Боль начала отступать, уступая место пониманию.

— Но почему тогда всё разрушилось? — тихо спросила она, словно боясь спугнуть этот свет. — Если я нашла баланс почему он не продлился?

Халем вздохнул, и в этом вздохе послышался шелест веков.

— Потому что, дитя моё, когда энергии в Плотном Мире не находятся в равновесии — а тем более такая дикая стихия, как Огонь, — Мир всегда стремится всё уравновесить. Это закон физики душ. Твой огонь был слишком силён и импульсивен в начале пути, и он начал сжигать саму ткань судьбы.

Наставник посмотрел прямо в её сияющую суть.

— Вселенная всегда пытается потушить пожар, вышедший из-под контроля, чтобы он не сжёг душу дотла. А чем мы тушим пожары, Лилит?

Юная искра замерла. В памяти всплыли долгие ночи после смерти Айи, тяжёлый эль, которым она пыталась залить горе, и холодный дождь в день собственной смерти.

— Водой? — неуверенно провибрировала Лилит.

— Слезами, — мягко поправил Халем. — Твоя потеря, твоя скорбь и бессилие стали тем океаном, которым Вселенная остужала твою раскалённую гордыню. Без этой боли, без этих слёз огонь Овна превратил бы тебя в чудовище, сжигающее всё на своём пути. Твои слёзы спасли душу и вернули её мне.

Услышав это, Лилит ощутила внезапное, глубокое освобождение. Её страдания оказались не напрасными. Боль стала лекарством. Вода Скорби уравновесила Огонь Гнева.

Она протянула руку к проекции Рорека и осторожно, кончиками духовных пальцев, коснулась маленького золотого огонька в его груди. Огонёк мягко впитался в её сияние, навсегда став частью её опыта. Теперь она знала, что значит любить и защищать.

— Я поняла, Халем, — тихо произнесла Лилит. Её свет стал плотнее, тяжелее и спокойнее. — Я больше не хочу полыхать. И больше не хочу плакать. Я хочу твёрдой земли. Хочу того, что можно удержать в руках. Чего-то, что растёт медленно, а не сгорает в одночасье.

Наставник молча кивнул. Багровая сфера окончательно растворилась в воздухе.

Пространство Зала Синхронизации изменилось. Рядом с погасшим первым светом начала медленно и тяжеловесно разгораться вторая сфера. Она светилась густым изумрудно-зелёным сиянием, пахнущим влажной землёй, вспаханным полем и тёплым хлебом.

— Твоё желание услышано, — произнёс Архитектор Судеб. — Огонь проложил путь. Теперь пришло время укорениться. Вторая жизнь. Второй Дом. Знак Тельца.

Халем указал на изумрудную сферу.

— Там не будет войн. Ты познаешь Материю, накопление и комфорт. Но помни, дитя: у покоя есть своя тень — жадность и застой.

Уставшая от потрясений и жаждущая покоя, Лилит не колебалась. Она плавно скользнула навстречу зелёному свету.

Колесо Судьбы совершило свой второй оборот.

ГЛАВА 2. ВТОРАЯ ЖИЗНЬ. БЬЯНКА

Первый вдох не принёс ни холода, ни боли.

Лилит открыла глаза. Над ней не было закопчённого потолка хижины — только тяжёлый балдахин, расшитый золотом. Воздух пах розовой водой, миндальным маслом и тёплым воском.

Нежные руки омыли её в тёплой воде, завернули в тонкий, нагретый у огня лён и уложили на пуховую перину.

Это было блаженство.

Душа ликовала. После грубых мышц и рубленых ран Рорека новое тело казалось чудом. Даже новорождённой Бьянка — так назвали её родители — не была сморщенным красным комком. Она родилась пухлой, белоснежной, с густыми тёмными волосами.

«Красота, — пела внутри Лилит. — Я буду красивой».

Душа сознательно формировала новое тело. Она сделала его невысоким, чтобы крепче стоять на земле. Плечи — мягкие и округлые, грудь — полная, бёдра — плавные. Никакой резкости. Девочка двигалась медленно, словно плыла.

Она росла в доме богатого торговца шелком в южном городе.

Энергия в теле текла густо и сладко, как тёплый мёд. Лилит упивалась миром через прикосновения. Пальцы, прежде сжимавшие топор, теперь скользили по прохладному шелку, зарывались в тяжёлый бархат и гладили тёплые бока золотых кубков.

Бьянка смотрела на женихов так же, как и ее отец — как на рулоны персидского шелка. Насколько крепок его дом? Сколько кораблей в его флотилии? Сможет ли он сохранить для неё ту же сытую, спокойную жизнь?

Выбор пал на Антонио, наследника богатого банкирского дома. Он не был красив, не пел серенад и не совершал безумств. Зато у него были тяжёлые, уверенные руки, тугие кошели и особняк с лучшим садом в городе. Для неё это была идеальная сделка. Идеальная безопасность.

Жизнь потекла ровно и без встрясок. Дни сливались в месяцы, месяцы — в годы.

Но Плотный Мир коварен. И душа, расслабившись в тёплой ванне благополучия, не заметила, как захлопнулась золотая клетка.

Бьянка начала полнеть. Её мягкие формы налились тяжестью, но она а не желала отказывать себе в сладком вине и жирной пище. Двигаться стало трудно, а слуги всё равно принесут всё, что нужно. Затем почти перестала выходить из дома: на улице было грязно, шумно и непредсказуемо. Только в своих покоях, среди бархата и золота, она чувствовала себя в безопасности.

Потом пришёл страх. Тёмный, липкий страх Тельца — страх потери.

Она начала маниакально копить. В шкафах пылились десятки неношеных платьев. В шкатулках лежали драгоценности, которые она уже не могла надеть на распухшие пальцы.

— Это моё, — шипела она на служанку, случайно уронившую серебряный гребень, и, тяжело дыша, ударила её по лицу. — Не смей портить мои вещи!

Даже к мужу она относилась как к собственности. Когда Антонио решился вложить часть капитала в рискованную заморскую экспедицию, Бьянка устроила тяжёлый, глухой скандал. Она не кричала и не била посуду, а просто упёрлась, как гранитная скала.