12 ЖИЗНЕЙ ЛИЛИТ

Мальчик замер. Радостный блеск в его глазах мгновенно потух, плечи поникли. Он покорно бросил сачок в траву и поплёлся обратно, в густую тень безопасной, но такой душной террасы. Нора тут же накинула на его поникшие плечи теплый плед, хотя солнце уже припекало вовсю, и с шумным облегчением выдохнула. Опасность миновала. Ребенок снова возвращен в «раковину». Снова под контролем.

И так было абсолютно во всем. За обедом она коршуном стояла за спиной младшего, шестилетнего Эдварда, гипнотизируя взглядом каждую ложку, которую тот подносил ко рту. Стоило мальчику чуть быстрее глотнуть и слегка поперхнуться, как Нора бледнела как полотно, бросалась к нему, хлопала по спине и отбирала тарелку. Кухарки внизу со смешком и содроганием шептались: слава богу, старая Нора еще не начала пережевывать мясо за юных господ. А ведь она, окажись это в рамках приличий, с радостью сочла бы это высшим проявлением безопасности!

Лилит в теле Норы тщательно, с маниакальным усердием выполняла задачу — она «заботилась» о других. И делала это так, как умела. Ее неразвитый в прошлых жизнях эмоциональный центр теперь работал на пределе, выдавая вместо любви животный, гипертрофированный инстинкт сохранения.

Она искренне верила, что всё делает правильно. Халем велел привязаться? Она привязалась! Она отдала этому слабовольному вдовцу и его детям всю свою жизнь, всю свою энергию, отказавшись от собственных интересов, от внешнего мира, от себя самой. Разве это не высшая форма служения?

Но сквозь искаженную, паническую призму знака Рака Нора не замечала катастрофы. Она напрочь забыла урок Высшей Матери. Забыла, что любовь — это расширение и доверие. Ее же любовь была похожа на щупальца спрута — вязкая, липкая, не оставляющая пространства для вздоха.

Защищая детей от каждой царапины, от каждого дуновения ветра и от каждого самостоятельного шага, она не понимала, что совершает страшное преступление против их душ. Она воровала их выбор. Она крала их право на ошибку, на набитые шишки, на собственный опыт — а значит, крала их взросление.

Под ее неусыпным оком Томас рос тревожным, пугливым подростком, не умеющим принять ни одного решения, а Эдвард — капризным, и абсолютно беспомощным. Нора выстроила вокруг них идеальную, безопасную крепость. Но она не заметила, как эта крепость стала тюрьмой, а она сама — ее преданным, несчастным надзирателем.

Как и предупреждал Халем в Междумирье, энергетические слои Лилит, не способные на «отпускание», захламлялись. Энергия заботы, не находя естественного выхода во внешний мир, циркулировала по замкнутому кругу поместья, густела, скисала и превращалась в удушливое, безжизненное болото. Нора всё туже затягивала шаль на плечах, уверенная, что спасает свою семью, хотя на самом деле медленно топила их всех в своей безграничной, слепой тревоге.

Апофеоз, который переполнил чашу и безжалостно высветил всю уродливую тяжесть ситуации, случился в день шестнадцатилетия Томаса.

Обычно праздники в поместье проходили тихо и чинно, но в этот раз в дом ворвался свежий ветер: кузина юноши, Клара, приехала не одна, а привезла с собой всю свою семью. Для мрачного, затянутого паутиной тревог дома это было сродни вторжению солнечного света.

Мать и сестры Клары были воплощением открытой, живой женственности — элегантные, смеющиеся, не скованные ни корсетами предрассудков, ни страхами. Глава семьи, достойный и спокойный мужчина, держался с уверенной легкостью. Девочки были абсолютно свободны. Они порхали по гостиной, их голоса звенели, они легко поддерживали любую беседу.

Томас был абсолютно опьянен. Он сидел, затаив дыхание, и ловил каждое слово Клары. Эта яркая, щебечущая девушка казалась ему гостьей из другой вселенной — она рассказывала о вещах, граничащих с фантастикой.

— Мы собираемся на озеро, на весь месяц, — легкомысленно бросила Клара, накручивая на палец светлый локон. — Поедешь с нами, Томас?

— На озеро? — эхом отозвался он.

— Ну да! — она искренне распахнула глаза. — Разве ты там не был? Мы уже объездили все реки и пруды в округе, да и далеко за ее пределами!

Она взахлеб заговорила о заграничных поездках, заснеженных горах, шумных городах и людях, говорящих на чужих языках. Для Томаса, ни разу в жизни не покидавшего ограды поместья, это была не география, а магия. Он сидел, завороженный этой звенящей, огромной Жизнью. Оказывается, она всегда пульсировала совсем рядом — только руку протяни.

И тут сработал рефлекс. Многолетняя, въевшаяся в подкорку привычка искать «безопасность». Искать разрешения на вздох.

Томас инстинктивно обернулся к дверям. Ему нужен был взгляд Норы. Её одобрительный кивок, разрешающий ему просто помечтать.

Нора стояла на пороге. Бесформенная, затянутая в глухую броню серых тканей, она намертво вцепилась узловатыми пальцами в шерстяную шаль. Лицо под вдовьим чепцом казалось гипсовой маской, мертвенно-бледной и искаженной. А в глазах плескался чистый, ошалевший животный ужас.

«Моих мальчиков забирают?! — кричала каждая морщинка на её лице. — Куда?! В этот грязный, смертоносный мир?! К воде, где они утонут?!»

В это мгновение пелена спала.

Взгляд Томаса метнулся от Клары, сияющей и живой, к Норе — серой, трясущейся от слепого эгоистичного страха. Контраст ударил наотмашь. Он был настолько чудовищным, что иллюзия безопасного дома разлетелась в пыль. Томас посмотрел на экономку и впервые увидел не любящую няню.

Он увидел тюремщика. Он увидел свои кандалы.

Юноша проснулся. На тонком плане это выглядело как взрыв: словно одним мощным, яростным рывком он сбросил с себя тяжелые, пыльные одеяла, в которые Нора пеленала его всю жизнь, день за днем лишая воздуха.

Его плечи расправились. Голос, прежде всегда тихий и извиняющийся, вдруг зазвучал звонко, с незнакомой, пугающей силой: — Я поеду, — сказал Томас, не отрывая взгляда от Клары. — И мы пробудем на озере столько, сколько захотим.

Нора в дверях коротко, сдавленно ахнула. Она шагнула вперед, инстинктивно вскидывая дрожащие руки — схватить, удержать, спрятать обратно в кокон: — Мастер Томас... но как же... кто же проследит за вами...

Томас медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было привычной покорности. — А Нора останется дома, — отчеканил он холодным, по-настоящему взрослым тоном. — На хозяйстве.

В гостиной повисла звенящая тишина. Экономка замерла, напоровшись на этот тон, как на невидимую стену. Ее вселенная с треском рухнула. Тот, кого она годами поглощала своей удушливой заботой, перерезал пуповину одним безжалостным ударом.

Если бы в тонких слоях Междумирья было принято кричать от радости, кураторы Томаса сейчас аплодировали бы стоя. Душа юноши мощным рывком вырвалась из вязкой паутины застойной энергии Рака. Он сдал свой главный экзамен на инициацию — отстоял право на собственную жизнь!

Эта древняя, сильная душа, воплощенная в теле мальчика, еще не раз пересечется с Лилит. Она пройдет красной нитью сквозь многие ее инкарнации, становясь то суровым катализатором, то нежданным спасителем. Но узнать этого духа и постичь всю глубину их кармической связи Лилит предстоит еще очень нескоро.

А пока... пока старая Нора просто стояла в дверях залитой солнцем комнаты, физически ощущая, как сквозь намертво сжатые пальцы песком утекает весь смысл ее существования. Урок «отпускания» начался для нее самым жестоким, невыносимым образом.

И когда несколько дней спустя за экипажем Томаса со звоном сомкнулись тяжелые кованые ворота, поместье окончательно погрузилось во мрак. И теперь страдать предстояло абсолютно всем.

Оставленная «на хозяйстве», заживо погребенная в своей раковине, Нора стремительно мутировала в домашнего тирана, упоенно играющего роль великомученицы. Каждый новый день давался ей с чудовищным надрывом, словно она в одиночку тащила на своих сгорбленных плечах каменные своды особняка.

Она маниакально изводила прислугу. Спускаясь в полумрак кухни, Нора часами изливала яд жалоб несчастной кухарке, невротично перебирая истерзанную бахрому своей вечной шали:

— У меня ведь совершенно не осталось своей жизни! Всю себя, до последней капли, на них извела! — шипела она, брызгая слюной. — Хозяин — сущий младенец, слабый, безвольный, он же без меня шагу ступить не смеет, даже счет от мясника свести не в состоянии! А эти... женщины? — ее лицо уродливо кривилось при одном воспоминании о семье Клары. — Вы слышали, как они гогочут? Визгливые сороки! Ни чести, ни воспитания, ни грамма достоинства!

Лишенная своей главной «жертвы», Нора маниакально вцепилась в быт. Она душила дом своим контролем: устраивала истерики из-за лишнего пенни, потраченного на мясо, изводила кухарку за неумение торговаться, параноидально проверяла пыль на каждой ступеньке.

Но в самой темной глубине души она и не думала расставаться с Томасом. Ее искаженный тревогой разум выстроил спасительную, железобетонную иллюзию: «Мальчик просто играет в самостоятельность. Скоро он всё поймет. Жестокий, чужой мир напугает его, обдерет до нитки, и он прибежит обратно, в мое тепло. Он останется здесь! Приведет в дом тихую, покорную жену, а я... я буду нянчить его детей. Я снова стану им всем необходима».

Но шли недели. За ними — месяцы. От Томаса не было ни весточки. Ни единого слова.

Смертельный удар настиг ее промозглой осенью, посреди шумного городского рынка. Выискивая на прилавках овощи подешевле, Нора нос к носу столкнулась с болтливой стряпухой, служившей на богатой вилле у озера. Та сходу узнала экономку из мрачного поместья.

— Ох, Нора, а ваш-то молодой мастер Томас! — радостно защебетала женщина, не замечая, как каменеет собеседница. — Видела его на днях. Расцвел-то как! Глаза так и горят, смеется поминутно. Они с этой барышней, племянницей хозяев, так милуются — загляденье! Говорят, дело верное, к свадьбе идет. Уж и жилье себе присматривают. Пока в долгий наем, конечно. Светлое шале ищут. Его избранница, видите ли, предпочитает жить только у водоемов. Хочет, чтобы окна — прямо на большую воду, на самый простор смотрели!

Мир вокруг Норы остановился. Гвалт торговцев, ржание лошадей, стук колес — всё это мгновенно слилось в глухой, пульсирующий гул в висках.

На большую воду. Простор. Свобода. Как можно дальше от ее душных, безопасных стен.

В эту самую секунду старая Нора умерла. Физически она все еще стояла посреди грязной базарной площади, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в корзину с дешевой морковью. Но та невидимая конструкция, на которой держалась вся ее личность, с хрустом переломилась. Великая иллюзия рухнула.

В ее угасающее сознание ледяным лезвием вошла абсолютная, безжалостная ясность: он не прибежит обратно в тепло. Он ушел насовсем.

Вернувшись в поместье, Нора слегла. Ее накрыла такая черная, беспросветная тоска, словно она своими руками опустила в землю собственное дитя. Сердечный центр ее нынешнего воплощения пульсировал от боли и был переполнен. Халем оказался прав: кармический урок Рака заставил ее выработать колоссальный объем эмоциональной энергии. Вот только качество этой энергии оказалось убийственным. Это была не любовь. Это было мутное, зловонное болото собственничества, липкой привязанности и удушающего эгоизма.

Но именно сквозь эту толщу человеческого отчаяния вдруг начала пробиваться истинная суть.

Душа прорвала кокон угасающей личности. Лилит лежала в темной, холодной спальне, вслушиваясь в монотонный стук дождя по стеклу, и к жалкому горю старой экономки постепенно примешивалась иная, древняя, поистине космическая скорбь.

Лилит вспомнила всё. Промелькнула Сесиль с ее холодным расчетом, пронеслись лица других ее воплощений — мужчин и женщин. Она вспомнила каждую недостроенную связь, каждый пустой роман, где она всегда оставалась лишь отстраненным зрителем. Жизнь за жизнью она выстраивала вокруг себя глухие стены, смертельно боясь привязанности. А теперь, впервые попытавшись полюбить, породила чудовище.

Казалось, ни в одной из жизней она так и не узнала настоящей взаимности. Не познала того чистого, расширяющего Вселенную чувства, которое излучали Высшая Мать и Младенец. Сейчас ее Душа изнывала. Она кричала от невыносимой жажды по истинной, безусловной связи — связи, в которой нет ни тюремщиков, ни кандалов.

В одну из таких ночей непогода разыгралась не на шутку. Ледяной осенний ливень неистово хлестал по крыше, а ветер тягуче, по-волчьи выл в каминных трубах умирающего поместья. И сквозь эту симфонию разрушения вдруг прорвался звук.

Стук. Глухой, но властный стук в парадную дверь.

Прислуга давно спала, спрятавшись от бури под одеялами. Нора, словно сомнамбула, поднялась с постели. Механически намотав на себя тяжелые шали — свою вечную броню от внешнего мира, — она взяла подсвечник и, шаркая, побрела вниз по скрипучим ступеням.

Как только она отодвинула тяжелый ржавый засов и приоткрыла створку, порыв ветра мгновенно задул пламя свечи.

На пороге стоял Странник.

Нора уставилась на него сквозь пелену дождя широко распахнутыми, испуганными глазами. На госте не было ни плотного дорожного плаща, ни поклажи. Лишь легкая, совершенно неуместная в такую бурю куртка да гладкий деревянный посох в руке.

Но парализовало экономку не это. От незнакомца, стоящего под проливным дождем, веяло абсолютным, нечеловеческим спокойствием. От него исходила энергия той самой звенящей, неподкупной Свободы — того самого пугающего, безграничного и живого Мира, который навсегда забрал у нее Томаса.

...тем самым ледяным сквозняком большого Мира, от которого Нора так истово отгораживалась всю свою жизнь.

Луна на мгновение вырвалась из плена туч, осветив лицо гостя. Он поднял глаза. И где-то на самом дне сознания съежившейся, постаревшей женщины проснулась Лилит. Она безошибочно узнала этот взгляд.

Это был Халем. Наставник из Междумирья спустился за ней в Плотный мир.

Она беззвучно отступила в тень, освобождая проход. Ветер тут же швырнул на паркет охапку мокрых листьев, но Нора даже не шелохнулась. Как во сне, она провела Странника в холл и бросила несколько поленьев в огромный камин. Вспыхнувшее пламя выхватило из полумрака странную сцену.

Гость остановился у очага. Опершись на посох, он стоял абсолютно расслабленно — не дрожал, не тянул озябшие ладони к спасительному теплу, словно земные стихии вообще не имели над ним власти.

Нора же застыла поодаль. Натянутая как тетива, она настороженно следила за каждым его вздохом, готовая насмерть биться за свой дом и спящих наверху хозяев. Она судорожно куталась в бесконечные слои шерсти, и ее до одури раздражала эта его безмятежная, нездешняя легкость.

Но тишина, исходившая от незнакомца, не таила угрозы. Она обволакивала. Затягивала в себя, как глубокий омут. И душа Лилит, измученная вековым одиночеством, сдалась. Неожиданно для самой себя, растаптывая собственные незыблемые правила, Нора шагнула к хозяйскому буфету. Звеня стеклом в дрожащих руках, она достала пузатую бутылку хереса и два бокала.

Ей до физической боли, до спазма в горле захотелось эмоциональной близости. Оказалось, что вывернуть душу наизнанку перед ночным бродягой, который наутро растворится в тумане, куда безопаснее, чем проронить хоть слово правды тем, с кем она делила крышу десятилетиями.

Она всучила ему бокал, а свой осушила одним глотком, как воду. Огненный напиток обжег горло, и многолетняя плотина с треском рухнула.

— Вы не понимаете! — вдруг вырвалось у нее. Голос, сначала хриплый, сорвался на отчаянный, надрывный шепот. — Я отдала им всё! Всю свою жизнь, до последней капли! Я тащу их на себе! Если я уйду, если закрою глаза хоть на миг — они же сгинут! Этот дом рассыплется в прах! Я так их жалею... Господи, как же я их жалею!

Странник не смотрел на пламя. Он смотрел на нее. Его тяжелый, спокойный взгляд легко пробивал плотную вуаль чепца, прошивал насквозь колючую шерсть, жесткий лиф и бесчисленные нижние юбки, безошибочно целясь в самую суть.

Он медленно, с глубокой печалью покачал головой. Нора вскинула на него глаза — и утонула. В отблесках очага зрачки гостя вдруг расширились, и в их бездонной глубине плеснуло то самое, до боли знакомое Лилит бесконечное пространство цвета индиго. Истинный цвет Междумирья.

— Ты не жалеешь их. Ты связываешь их по рукам и ногам, — негромко произнес он.

Эта жестокая правда ударила наотмашь. Словно пощечина, в которой таилось горькое, но абсолютно полное исцеление.

— Как можно помочь живой душе, проживая всё вместо неё? — голос Наставника не повышался ни на полтона, но вибрировал, заполняя собой весь холл. — Ты лишаешь их силы. Воруешь их право на собственные ошибки. Твоя великая «жалость» — это лишь твой личный, животный страх оказаться ненужной. Ты так обросла слоями контроля и паники, что за ними уже давно не видно тебя самой.

Его слова сработали как древнее заклинание, снимающее вековой морок. Энергетический панцирь, намертво сковавший сердечный центр Лилит, с оглушительным хрустом пошел трещинами. Великая иллюзия «спасительницы» осыпалась серым прахом.

Нора замерла посреди полутемного холла, хватая ртом воздух. Хрустальный бокал выскользнул из ее ослабевших пальцев и глухо, не разбившись, стукнулся о ворс ковра.

Ее руки, скрюченные годами нервного напряжения, медленно потянулись к лицу. Алкоголь и внезапно обрушившаяся истина бросили ее в жар. Трясущимися пальцами она распутала тугие тесемки под подбородком. Сорвала с головы душный чепец с его вечной, траурной вуалью — и позволила ему упасть к ногам.

Затем вцепилась в края своей тяжелой шали. Рванула узел. Колючая шерсть тяжелой змеей сползла со сгорбленных плеч на пол, следом за чепцом.

Она физически, кожей ощущала, как вместе с каждым куском сброшенной ткани с ее Души сползает пласт многолетней паранойи, диктатуры и леденящего ужаса перед большим миром. Плечи, привыкшие быть сжатыми под гнетом чужих жизней, вдруг со щелчком расправились. Грудь сделала первый за многие десятилетия по-настоящему глубокий, чистый вдох.

— Отпустить... — пересохшими губами прошептала она. Ее мутный от слез взгляд вдруг стал кристально ясным. — Отпустить... Просто отпустить...

«Отпустить» — она повторяла это слово как мантру, как самую искреннюю молитву, пробуя его на вкус, впуская его исцеляющую вибрацию в каждую напряженную клетку тела.

В этот самый миг сверху, со второго этажа, раздался капризный, тягучий крик. Слабовольный вдовец проснулся среди ночи. — Но-о-о-ра! — заныл он, разрезая тишину спящего дома. — Нора, я хочу пить! Подай мне воды!

Раньше этот голос дернул бы ее за невидимые нити. Она бы уже неслась вверх по скрипучим ступеням, путаясь в подолах юбок, задыхаясь от панической тревоги: а вдруг он пересохнет, подавится, заболеет? Но сейчас Нора замерла лишь на мгновение. Она глубоко вдохнула влажный ночной воздух, тянущийся из приоткрытой входной двери, и совершенно спокойно, не повышая тона, но так, чтобы ее было отлично слышно наверху, произнесла:

— Графин на столе. Вы вполне сможете налить ее сами.

Наверху повисла оглушительная, недоуменная тишина. Хозяин, привыкший, что по первому его писку земная ось начинает вращаться вокруг его спальни, должно быть, лежал с открытым ртом. Нора не шелохнулась. Спустя минуту-другую сверху донесся тяжелый вздох, скрип матраса, шлепанье босых ног по половицам, а затем — тихий, отчетливый звон хрусталя о стекло.

Он налил себе воды. Сам. И мир не рухнул. Дом не сгорел. Никто не умер.

Нора обернулась к камину. По ее щекам текли горячие, освобождающие слезы — она хотела сказать гостю спасибо за то, что он вернул ей саму себя. Но у очага никого не было. Лишь на буфете стоял нетронутый бокал с хересом, а в воздухе отчетливо пахло озоном — пронзительной свежестью грозы и бескрайним ночным небом. Странник ушел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь распахнутую в новую жизнь дверь.

На следующее утро поместье проснулось в совершенно иной реальности.

Кухарка со звоном выронила половник, когда на кухню спустилась экономка. Без вдовьего чепца, без удушливой брони из колючих шалей, с гладко зачесанными волосами и абсолютно прямой спиной. Первым делом Нора подошла к окнам и распахнула их настежь, впуская в затхлые, пропахшие пылью и страхом комнаты ослепительное осеннее солнце и резкий ветер с озера.

Завтрак начался как обычно. Младший, Эдвард, по привычке закапризничал, отодвигая тарелку и требуя, чтобы Нора нарезала ему блинчики. Экономка не бросилась к нему с уговорами. Она спокойно положила перед опешившим мальчиком нож и вилку.

— У тебя очень сильные и ловкие руки, Эдвард, — с легкой, небывалой доселе полуулыбкой ответила она. — Нарежь сам. Я в тебя верю.

— Нож лежит справа от тебя, Эдвард, — невозмутимо произнесла она, отпивая чай. — У тебя сильные руки. Пора учиться ими пользоваться. Мальчик опешил. Он по привычке попытался заплакать, но, не встретив ожидаемой паники и суетливых уговоров, лишь насупился и неуклюже, но самостоятельно взялся за приборы.

Хозяин дома несколько недель ходил мрачнее тучи, пытаясь вернуть прежнюю, удобную Нору упреками, вздохами и театральными жалобами на здоровье. Но экономка лишь мягко улыбалась и советовала ему либо вызвать врача, либо пройтись пешком до деревни — «говорят, свежий осенний воздух творит чудеса».

Лишившись привычного энергетического «костыля» в виде тотальной гиперопеки, обитателям поместья пришлось учиться ходить самостоятельно. Это было больно и непривычно. Поначалу дом буквально лихорадило от возмущения и обиды, но постепенно, шаг за шагом, в этих стенах начала зарождаться настоящая, а не искусственно поддерживаемая жизнь. Убедившись в этом, Нора поняла: ее работа здесь окончена.

В одно из утр, с первыми лучами солнца, пока грузный дом еще спал, оцепенелый в своих привычках, Нора собирала вещи.

Ей не понадобилось много времени. Щелкнул замок крошечного, потертого саквояжа — внутрь легло лишь самое необходимое: сменное шерстяное платье, кусок мыла, краюха хлеба и несколько монет. Она спокойно окинула взглядом свою комнату. Никаких громоздких сундуков, набитых фарфором, бархатом и серебром — тяжеловесный урок Тельца был усвоен ею навсегда. Никаких чужих писем, пыльных дневников и сплетен — суетливый урок Близнецов был пройден. Осталось только чистое намерение. Только звенящая свобода.

Она спустилась по ступеням, не скрипнув ни единой половицей, и вышла из поместья на рассвете. Воздух был резким, свежим и пах мокрой землей. Нора не обернулась. Она не оставила на столе писем с долгими наставлениями, не стала устраивать слезных прощаний. Она просто перерезала последнюю невидимую пуповину, позволяя им наконец жить своей жизнью, а себе — своей.

Эта жизнь Лилит не закончилась трагически, как случалось в ее прошлых воплощениях, где смерть неизменно приходила от яда, кинжала, болезни или чужого безумия. Оборвав удушающий кармический узел Рака, она подарила себе нечто невиданное — время для самой себя.

Остаток своих земных дней Нора прожила как свободная странница. Поначалу ее, привыкшую к четырем стенам, до дрожи пугали открытые пространства, но с каждым новым пройденным километром, с каждым встреченным рассветом многолетний страх выветривался из ее тела. Она путешествовала налегке, опираясь на гладкий деревянный посох — точно такой же, какой был у ночного Странника. Ночевала на постоялых дворах, работала в полях за кусок хлеба и ночлег, и впервые в истории своих воплощений просто жила. Она с интересом слушала истории случайных попутчиков, не пытаясь никого спасти. Она улыбалась чужим детям, не пытаясь их присвоить. Энергия ее сердечного центра больше не гнила в стоячем болоте собственничества — она текла свободно, как полноводная река, омывая мир любовью и возвращаясь к ней самой.

Она слушала истории случайных попутчиков у ночных костров, ни к кому не привязываясь, но щедро согревая каждого, кто садился рядом.

Сама того не осознавая, в эти годы вольного бродяжничества ее душа уже начала настраиваться на высокие, независимые вибрации будущих воплощений — на неутомимую жажду горизонтов Стрельца и космическую, ничем не скованную свободу Водолея. Она полностью исцелилась от животного страха перед реальностью. Мир оказался не враждебной стихией, от которой нужно было прятаться в нору, а огромным, гостеприимным домом.

Свой Переход она встретила глубокой, седой старухой.