Год за годом. Одна война – разные судьбы

– Слышь, Славик, ты ж у нас Водовоз. Оправдай-ка своё доброе имя, подвези водички, а?

Фамилия Водовоз привлекла внимание Егора уже в начале службы. Сразу после знакомства он пропел первый куплет из популярного фильма „Волга-Волга“: «Удивительный вопрос: почему я водовоз? Потому что без воды – и ни туды, и ни сюды!» Такое начало явно польстило Славику. Он хмыкнул, смущённо пробормотав: «Ну, ты, это…». В тот момент наивный верзила ещё не знал, каким неисчерпаемым запасом творческой энергии обладает его новый товарищ.

Окрылённый первым успехом, Егор начал склонять звонкое имя на все лады, придумывать к нему самые немыслимые рифмы. От безобидного „паровоз“, он перешёл на личное „щетиною оброс“, а потом добрался до глубоко интимного „целуется взасос“. Но, сколько он ни старался – Славик лишь добродушно отмахивался: «Ну, ты, это, сильно-то не загибай».

Сейчас ему было совсем не до смеха, и он нехотя пробубнил:

– Ну, так, где ж я тебе водички-то возьму?

– А ты портянки выжми, – не унимался Егор.

– Ну, ты и пустобрёх, – Слава укоризненно покачал головой и вдруг вытянул шею, пристально вглядываясь в сизую дымку. – Да, это, кажись, лошадь.

– Лошадь? Какая лошадь?

Егор обернулся, встал на цыпочки, но ничего не увидел за вздыбившимися корнями и недоверчиво хмыкнул:

– Тебе, видать, темечко-то напекло, а? Уже привидения мерещатся.

– Привидения не щиплют траву, – отрезал Славик.

Он вытащил из земли пехотную лопатку, показал остриём в сторону поваленного дерева:

– Вон же она, вон. Неужто не видишь? Топчется между воронками. Держи правее, говорю. Слушай, уж не от наших ли сбежала?

Он смещал голову то влево, то вправо, при этом его шея и плечи оставались неподвижными, как у восточной танцовщицы. Затем воткнул лопатку перед собой, оперся на неё обеими руками, пригнулся и радостно воскликнул:

– Да это же Фея, с нашего артиллерийского расчёта!

Дима поднял голову, присмотрелся и тоже узнал дивизионную тягловую лошадь. Свесив длинную гриву, Фея с удивительным проворством выдёргивала из песчаной почвы редкие травинки: нижняя челюсть отчванивалась и шлёпала по жёлтым зубам, над белой верхней губой пробегали морщинки.

– Ишь, замаскировалась, – обрадовался Егор, который, наконец, тоже разглядел за спутанными сосновыми ветвями коричневый лошадиный круп. – А, может, она и не наша? Может, какая другая лошадка, а? – он подозрительно прищурился.

– Какая-такая другая?

– Ну, не знаю, из колхоза сбежала.

Фея услышала разговор, подняла морду и посмотрела в их сторону. В её блестящих глазах отражался лесной хаос. В них корчила рожи сама война. Лошадь недовольно фыркнула, переступила с ноги на ногу, подёргала мускулистыми боками и снова углубилась в своё занятие.

– Да, нет же, Фея, точно она.

– А ты будто всех наших лошадей знаешь?

– Ну, так, всех, не всех, а Фея – она приметная. Масть у неё необычная, игреневая. Сама бурая, а грива и хвост – пепельные, как туман. И на морде – белая проточина. Ей ребята и кличку подходящую дали – Фея, волшебница значит. Дим, ну, скажи ты ему, ведь, правда?

Дима протёр рукавом пот со лба, а заодно, как будто невзначай, прошёлся по мокрым от слёз щекам и молча кивнул.

– С артиллерийского расчёта, значит. Что же это такое, а? Выходит, они уже всех наших порешили? – упавшим голосом проговорил Егор.

– Да, ну, это, ты чё…, – неуверенно пробасил Славик и обнял друга за узкие плечи. – Не выдержала шума, да и утекла. Сам знаешь, как там грохочет.

– Ага, лошади, они ведь пугливые, правда, Дим? – с надеждой спросил Егор и забрался поглубже под Славину подмышку.

Войсковые лошади-тяжеловозы были приучены и к бомбёжкам, и к грохоту канонады – их размещали в специальных укрытиях прямо возле огневых позиций. Дима знал это, но ответил коротким «да».

– Димка, жрать охота, а ещё больше – пить, – заныл Егор и облизнул пересохшие, растрескавшиеся губы.

– А я тут при чём? – удивился Дима.

– Пойди, поймай лошадку.

– Я лошадей не ем.

– Я тоже. Ну, ты же, вроде, этот, как его – скакун, а?

– Скакун – это конь. А всадника в артиллерии называют ездоком, – вяло, скорее, по привычке, поправил Дима.

– Димка, ну, хорош умничать, а? Поймай скакуна, сгоняй в деревню. Может, крестьяне хоть картошкой поделятся. Да водицы набери, побольше, сколько унесешь! Дядь Семён, дай добро.

Всё это время сержант задумчиво всматривался в марево, застлавшее лес. Он уже давно подозревал, что немцы постепенно берут их в кольцо. Теперь он был почти уверен, что самые важные подразделения дивизии разбиты и окружены. Отныне судьба отделения зависела только от него, и он принял решение:

– Хорошо, Дима, поймаешь коня – скачи в деревню. Только не храбрись без надобности, держи ухо востро.

Тихо подсвистывая, Дима подкрался к лошади, взобрался на широкую потную спину и вцепился обеими руками в гриву. Он мягко тыкал Фею то в правый, то в левый бок, направляя её через бурелом к опушке леса.

Пшеничное поле было усеяно воронками. По изрытой взрывами дороге медленно двигалась вереница беженцев. Одни тащили на себе узлы с вещами и продуктами, другие тянули тележки с нехитрым скарбом. Дети молча шли рядом с родителями, вздрагивая от каждого звука. По обочине тащился измученный скот.

Поравнявшись с пожилым мужчиной, Дима наклонился и спросил:

– Дедушка, вы откуда?

Старик остановился, поднял на него покрасневшие глаза и молча махнул назад.

– А куда идёте?

– Куда глаза глядят, – устало ответил тот.

Он снял с головы выгоревшую кепку, протёр потный лоб, пригладил редкие седые волосы.

– А ты, сынок, куда путь держишь?

– В деревню. У нас продовольствие закончилось, – ответил Дима, провожая взглядом проходивших мимо него людей.

– В деревню? В какую деревню? Разбомбили её, деревню-то, вот, всё, что от неё осталось, – старик грустно кивнул в сторону своих немногочисленных попутчиков.

– Мне бы хоть воды набрать, – упавшим голосом проговорил Дима.

– Что ты, что ты, – замахал на него руками пожилой собеседник. – Все колодцы отравлены, все водоёмы завалены трупами.

Он напялил на голову кепку, хотел продолжить путь, но Дима спешился и схватил его за руку:

– Дедушка, подождите, пожалуйста.

Вытащив из кармана бумажный свёрток, он протянул его мужчине.

– Вот, возьмите, тут письма. Товарищ мой каждый день своей девушке…, – он запнулся перед последним словом, с трудом выговорил его в прошедшем времени, «…писал».

Его собеседник взял пачку, повертел в руках и удивлённо посмотрел на Диму. Свои последние послания Коля сворачивал треугольником, адрес подписывал на чистой стороне.

– У нас конверты закончились, – коротко пояснил Дима.

Заключительное сообщение было написано рукой командира отделения. Дядя Семён собрал все хорошие слова, называя рядового Фоменко и верным товарищем, и дисциплинированным солдатом, и отважным бойцом, и лишь в самом конце приписал: «Пал смертью храбрых, защищая Родину». Буквы прыгали вверх-вниз, выбивались из строки, отказывались складываться в эти безвозвратные слова.

Мужчина понимающе кивнул:

– Хорошо, сынок. Если выберемся отсюда – отошлю.

Он сунул письма за пазуху и затрусил за удаляющимися односельчанами.

– Спасибо, дедушка. Ну, а я рискну! – прокричал ему вслед Дима.

Проводив беженцев глазами, Дима вскочил на коня и уже хотел отправиться дальше, как вдруг увидел на горизонте вражеские самолёты. Он приставил ладонь козырьком ко лбу и следил за их приближением в полной уверенности, что они не станут бомбить мирный обоз, а направятся к военным целям.

„Юнкерсы“ летели ровными рядами, как на параде, держа строгую параллель к земле, потом перестроились в одну колонну. Издалека казалось, что над дорогой повис змей-Горыныч. Чудище медленно опускало голову, за нею плавно снижались грязно-зелёные позвонки.

Люди и животные кинулись врассыпную. Матери накрывали детей своими телами. Пожилые супруги хватали друг друга за руки и падали вместе, так, чтобы ни осколки снарядов, ни пулемётные очереди не могли их больше разлучить. И все кричали, кричали от ужаса.

Скосив блестящий глаз, Фея встала на дыбы, перепрыгнула через придорожную канавку, но не успела удариться в бегство. Крупный осколок ударил в бок, и она грузно повалилась на землю. Диму отбросило взрывной волной. Он упал рядом с лошадью и потерял сознание. Он не слышал, как подъехал мотоцикл, не видел, как подошли двое в серой солдатской форме.

Высокий, мосластый солдат навёл на Диму дуло винтовки и попинал его в бок:

– Мёртвый?

– А чёрт его знает, – ответил второй.

Он был похож на первого, только чуть моложе и упитаннее. Нависшая надо лбом каска симметрично отражала крутой подбородок с выпяченной нижней губой.

– А вот мы сейчас проверим, – проговорил худощавый и хищно передёрнул затвор.

Знакомый щелчок ворвался в подсознание, разбудил инстинкт самосохранения. Дима поднялся на четвереньки. Он ещё не совсем пришёл в себя, и ему казалось, будто он до сих пор скачет на коне. Вцепившись пальцами в надломленные колосья, он забил ногами и захрипел:

– Но, но!

Схватившись руками за живот, согнувшись пополам и сведя вместе колени, молодой солдат топтался на месте огромными сапогами.

– Хельмут, держи меня, а то обмочусь, – всхлипывал он.

Его старший товарищ гоготал сдавленно, как сытый рождественский гусь, но по-прежнему не спускал с Димы глаз.

– Что это с ним, Хельмут? – простонал напоследок губошлёп.

– Похоже, контузия, – ответил бывалый.

– Контузия? А чё он тогда скачет?

– Это рефлекс. Ты когда-нибудь видел, как курицу режут?

– Не-е.

– Ну, Вернер, многое же ты потерял! Вот это я скажу тебе – цирк. Ей башку отрубят, а она носится вокруг плахи, носится, пока не упадёт.

– Без головы?

– Ага, – Хельмут посерьёзнел, вскинул винтовку. – Ну, так что – пристрелить?

Дима не понял всего диалога, однако уловил угрожающий смысл последнего высказывания. Он упал, уткнулся носом в землю и замер, притворяясь мёртвым.

– Не, Хельмут, погоди, пристрелить всегда успеешь. С контузией он всё равно далеко не убежит. Кстати, что он там лепетал?

– Чёрт его знает, вроде – „но, но“.

– Так он что, англичанин? – Вернер выпучил свои и без того огромные серые глаза.

– Да ну, – Хельмут обошёл вокруг Димы, нагнулся и ткнул дулом винтовки в красную звезду. – А это что?

От грубого толчка зазвенело в голове, и Дима снова потерял сознание.

– Это я и без тебя вижу. Но говорит-то он по-английски? – неуверенно возразил Вернер.

– Слушай, а может, он шпион?

Держа Диму на мушке, Хельмут вернулся на исходную позицию.

– Хм. Английский шпион в красноармейской форме? Не, если бы англичане кого-то и заслали, так к нам, а не к советам.

– Да, Вернер, ты прав, что-то не вяжется. А может, америкос?

– Янки? Скажи ещё австралиец. Знаешь, что, Хельмут? Не нашего ума это дело. Давай-ка, закинем его в люльку, да отвезём в штаб. Пусть они сами с ним разбираются.

Бунтарская щётка

– Марго! Сколько тебя ждать? Суп стынет! – разнёсся по дому раздражённый крик.

Маргарита вздрогнула. Выводить мать из терпения, особенно сегодня, вовсе не входило в её планы. Она собралась с духом, вышла из маленькой спальни, которую делила с сестрой, и хотела, как всегда, помчаться вниз, но вовремя спохватилась. Ветхий половик, заменивший добротную ковровую дорожку, мог в любую минуту съехать по деревянным ступеням. Тогда улетишь до самой прихожей.

С начала оккупации прошло чуть больше года. За этот небольшой промежуток времени отец обменял на продукты почти все мало-мальски ценные вещи: картины в позолоченных рамах, старинные гобелены, антикварный журнальный столик на гнутых ножках и секретер из красного дерева. На очереди стояли золотые украшения матери. Лишь семейную реликвию – синий фарфоровый сервиз производства королевской фабрики Royal Delft – родители решили сохранить любой ценой. Его завернули в газеты и убрали на чердак до лучших времён.

Их квартал находился вдали от индустриальных районов и городского центра, а потому почти не пострадал от налётов немецкой авиации. В доме даже уцелели все окна. Вот только парикмахерская, которая до войны кормила всю семью, практически опустела. Чтобы не обслуживать врагов, отец вынул из рамки над входом табличку с надписью „Kapperszaak“. В результате этого новых посетителей не прибавилось. А постоянные клиенты хоть и заглядывали в салон по старой памяти, но экономили на бородах и причёсках. Обмениваясь свежими новостями, они выпивали по нескольку чашек кофе и приносили одни убытки.

Маргарита спустилась вниз. Пересекая узкий коридор, она споткнулась о повреждённую мозаичную плитку и тихо чертыхнулась. Она немного постояла у высокой зелёной двери, потом глубоко вздохнула и шагнула в столовую, которая одновременно служила гостиной.

Эта узкая длинная комната, которую мать называла „лонжей“ и обставила с подобающим шиком, находилась по другую сторону коридора – напротив парикмахерской. До войны в ней регулярно собирался почти весь квартал. После каждой вечеринки прижимистый отец раздражённо стучал на счётах. Подводя итоги финансового ущерба, он громко бурчал: «И к чему такая расточительность?» Но мать неизменно отвечала: «Контакты нужно смазывать регулярно, как велосипедную цепь». От былого великолепия остались лишь диван и несколько кресел с потёртыми сиденьями из зелёного плюша. Они сиротливо жались к блекло-розовым стенам с бордовыми следами от картин.

Домашние сидели вокруг овального стола, освещённого старой керосиновой лампой. Младшие сёстры давно расправились с супом и неотрывно смотрели на пламя, как будто надеялись, что из закопчённой колбы выскочит Аладдин и снова наполнит тарелки до самых краёв.

Отец тоже закончил ужинать и пересел к окну, в свое любимое кресло-качалку. Он посасывал пустую курительную трубку и следил за стрелками напольных часов в ожидании вечернего „Голоса Борьбы Нидерландов“.

И только Беатрис, которой недавно исполнилось восемнадцать, с благопристойной миной скребла по лужице на дне тарелки. Старший брат Хэнк добродушно наблюдал за „светской львицей“, поглаживая редкие волоски на тяжёлом, как у отца, подбородке.

Мать буравила Маргариту глубоко запавшими, прищуренными глазами, гадая, что опять задумала эта „бунтарская щётка“. Наконец, колко спросила:

– Что стоишь, как вкопанная? Иль не голодна?

Маргарита расправила широкие плечи, независимым шагом обогнула стол, плюхнулась на стул и с вызовом откинулась на высокую спинку.

– Я записалась в Красный Крест! – провозгласила она, и, тряхнув тёмными упругими кудрями, принялась за еду.

Она долго готовилась произнести эту фразу. Она упражнялась перед зеркалом, пуская в ход весь голосовой диапазон, испробовав всю доступную мимику, но, задетая насмешливым тоном матери, выпалила её, как получилось.

Лицо матери покрылось красными пятнами. Она хватала губами воздух, но не могла вымолвить ни слова. Отец перестал качаться. Вынув изо рта трубку, он постучал по серебряной пепельнице, стоящей на подоконнике, медленно повернул длинное, обтянутое пергаментной кожей лицо и недоумённо уставился на дочь.

– В какой Красный Крест? Марго, я правильно понял, ты собралась в Немецкий Красный Крест? – спросил он тихо, но внятно, сделав ударение на слове „немецкий“.

– Угу, – пробубнила Маргарита, склонившись над тарелкой.

В комнате воцарилась тишина. Она опутала чувства и нервы, парализовала так, что стало трудно дышать. Хотя Маргарита поклялась себе не оправдываться, она не выдержала и сорвалась:

– Ну, и что? Я хочу стать медсестрой, хочу лечить людей! Что здесь плохого?

– Людей? Каких людей? Захватчиков, которые разрушили нашу страну? – опомнилась мать. – Ты в своем уме?

Отец отвернулся к тумбочке, стоящей в простенке между окнами. Повторяя, как проклятье: «Немецкий Красный Крест, немецкий Красный Крест», он медленно крутил регуляторы радиоприёмника. Старушка „Minerva“ отхаркалась обрывками немецких слов, повыла на разных частотах и, наконец, выбралась на волну Radio Oranje.

– Рубите нацистские головы! – прорвался сквозь последние хрипы певучий женский голос.

– Слышишь? Наша королева призывает к сопротивлению, – подхватила мать. – А ты?

– Вильгельмина? Ха! – презрительно фыркнула Маргарита. – А что же тогда сама-то смылась? Сидит себе в Лондоне, в безопасности. Попивает чаёк с королём Георгом. Чем она рискует? Ничем! Поднимите головы! Вот пусть сама сюда приедет и покажет мне, как это делать. Тогда я, может, и примкну к её „сопротивлению“.

Маргарита посягнула на святая святых, она задела честь Вильгельмины, всеми любимой и почитаемой правительницы Нидерландов. Такое кощунство привело мать в настоящее бешенство. Она, как Фурия, подлетела к дочери и залепила ей звонкую пощёчину.

– Надоело, всё надоело! – запальчиво закричала Маргарита, потирая горящую щёку.

Она перевела дыхание, прищурилась большими тёмно-серыми глазами и с презрением продолжила:

– А больше всего достала эта вонь. Меня от нее просто тошнит. Как будто круглые сутки жарим барбекю. Вот только мяса не видать!

Забросанный авиабомбами, город долго и надрывно горел. Пожары уже давно прекратились, но запах гари разбежался по всем улицам, проник в каждый переулок, застрял в самых удалённых тупиках. Но больше всего ему полюбились подвалы. Он засиделся в них, как незваный гость. Он прижился в них навеки, и никакие силы не могли выгнать его из этих укромных уголков.

Маргарита обвела взглядом сестёр, пристально посмотрела на старшего брата, ожидая если не поддержки, то хотя бы понимания, но они отводили глаза. Щека горела, но ещё больше жгла обида за это всеобщее отчуждение. Бросив ложку на скатерть, Маргарита вскочила на ноги и прокричала матери в лицо:

– И хватит меня колотить! Между прочим, я уже совершеннолетняя, и сама могу принимать решения.

– Пока ты сидишь за моим столом и ешь мой хлеб, решения здесь принимаю я! – рявкнул обычно миролюбивый отец и со всей силы хватил кулаком по краю тумбочки.

„Минерва“ прохрипела «не работайте на оккупантов», сбилась на вражескую волну и начала бодро вещать о последних успехах немецкой армии.

– Твой хлеб, отец, твой хлеб? И где же он, этот самый хлеб? Уж который месяц варим жижу на картофельной кожуре. В доме пусто. Почти всё вынесли. А когда менять будет нечего? Что тогда будем делать? Все клиенты разбежались, никому нынче не до причёсок. А все умные люди давно работают на немцев.

– Выходит, твой отец – дурак? – парировала мать, оскорбленно поджав тонкие губы.

Маргарита оторопела. Она вовсе не собиралась ссориться с отцом, тем более – называть его глупцом. Она вообще не хотела вступать в конфликт с семьёй. Зная отношение родителей к оккупантам, она все же надеялась убедить их в правильности своего решения. К сожалению, разговор принял совсем другой оборот. И опять благодаря матери, с её странным образом мышления и умением всё выворачивать наизнанку.

– Я вовсе не это имела в виду, – пробормотала она и повернулась к старшему брату. – Хэнк, а ты? Ты-то почему молчишь? Ведь ты же расхваливал „немецкое экономическое чудо“. Ты даже собирался работать в Германии. Ведь так?

– Так это когда было…

– Ну и что? Какая разница?

– Большая, Марго, очень большая. Тогда были мирные времена, а теперь немцы – захватчики!

– И работать на них – предательство, – тихо закончила Беатрис, подняв на Маргариту кроткие глаза.

– Трикси…. И ты?

Маргарита несколько секунд ошарашенно смотрела на сестру, потом опомнилась, заговорила сбивчиво, горячо:

– Как же так? Мы же с тобой, и вообще, захватчики, оккупанты…. А где были наши защитники? Немцы пришли в казармы, похлопали по плечу: „вставай, солдат, мы вас завоевали“. Всё проспали, всё!

– Неправда, Роттердам защищался, – отстаивала родной город Беатрис.

– Ну, да. Целых пять дней, – бросила Маргарита уже в дверях и, еле сдерживая слёзы, выскочила из комнаты.

1942

Охота на дроф

Небо расчистилось и синело во всю ширь. Тем чернее казалось море, по которому ещё гулял последний апрельский шторм. Волны вздымались, накатывали друг на друга и устремлялись к берегу, словно хотели смыть царившее на нем опустошение. Разбившись о гальку, они с беспомощным шипением отступали назад.

Подойдя к изрешеченной пулями саманной стене, Франц присел на деревянное крыльцо. Он достал из кармана губную гармошку, поднёс к губам, продул, но не заиграл, а молча уставился вдаль.

«Так вот почему его называют „чёрным“. Не то, что наше, Северное – серое, как тучи, и горизонта не видать», думал он.

Франц вспомнил, как, наслушавшись рассказов старшего коллеги, уговорил Элизабет провести медовый месяц на морском побережье. Он не учёл лишь тот факт, что „идиллия, как в сказке“ длится с июня по август, а потом наступает „мёртвый сезон“.

Ему дали отпуск в ноябре. Северное море сразу показало свой буйный характер. Стальные волны хлестали по песчаному пляжу. Свинцовые ветры гоняли по променаду жухлую листву, врывались в улицы и переулки. Казалось, от них гнутся не только деревья, но и уличные фонари. Разноцветные дома потонули в ртути дождя.

С годами из памяти стёрлись и ржавые подтёки на потолке маленькой полутёмной комнаты, и вечная промозглость, и узкая кровать с кочковатым матрацем, и волглые простыни. Осталась лишь романтика первых брачных ночей под шум прибоя и стоны старой вербы под окном.

Франц оторвался от морского буйства, скользнул глазами по берегу. Растоптанные танками сады, улицы и переулки, слились в одно большое серое месиво. Соломенные крыши сгорели и провалились. Взрывные волны повыбивали окна и двери. Хаты зияли пустыми глазницами и лежали на холме, как огромные, выбеленные временем черепа. Некогда живописная крымская деревня стала похожа на кладбище великанов.

Шум приближающихся грузовиков прервал невеселые размышления. К ним прибыло пополнение. Новички ловко перепрыгивали через задние борта и строились вдоль дороги.

«Разойдись!», махнул рукой офицер из головной легковушки и приказал шофёру ехать в штаб.

Машины давно уехали, а новобранцы по-прежнему робко топтались на месте. Они поглядывали по сторонам, искали, к кому бы примкнуть, но бывалые солдаты не обращали на них внимания.

Наконец, самый высокий из них и, по-видимому, самый решительный, оторвался от группы и подошёл к Францу, скаля на ходу белые ровные зубы.

– Привет! Это у тебя губная гармошка?

Глупый вопрос совсем не вязался с его проницательным взглядом, по-видимому, он задал его лишь для того, чтобы как-то завязать знакомство.

– А-а, это? – Франц повертел в руках свой музыкальный инструмент и хитро прищурился. – Не, она только так выглядит. На самом деле это граната.

Парень тихо шмыгнул, опустил белесые ресницы и принялся ковырять носком сапога серую глину.

Франц беззастенчиво разглядывал новичка. Ему вспомнились фотографии из журнала „Вермахт“. У этого молодца было такое же до скуки безупречное лицо: открытый лоб, ясные глаза, породистый нос, твёрдый рот и мужественный подбородок, а главное – светлые, почти белые волосы. Новенькая форма сидела на нём так, словно её шил на заказ столичный портной. Франц даже представил себе подпись под фотографией: «Мы освободим Крым от красной заразы!»

Хоть наезжать на незнакомых людей не входило в его правила, он решил испробовать красавца „на зуб“ и спросил с нескрываемой насмешкой:

– Ты к нам что, прямо из „Гитлерюгенда?“

Молодой потеребил фалды куртки, прошёлся длинными пальцами по хрустящим портупейным ремням и поднял глаза.

– А-а, это? Не, это маскировка, – небрежно отмахнувшись, он продолжил. – На самом деле я уже на всех фронтах побывал.