Год за годом. Одна война – разные судьбы

– И то верно.

– Чё такой задумчивый? – спросил Николай и так ткнул локтем под ребро, что Дима завалился на бок.

– Ну, чёрт, у тебя и силища! Ты хоть немного соизмеряй.

Николай снисходительно хмыкнул и попеременно напряг бицепсы:

– Слева – больница, справа – кладбище! Пощупай.

– И так верю! Ты туда что – булыжников напихал?

– Точно – каменюк! Я хоть ростом невелик, но тоже не пальцем делан, – усмехнулся Николай. – Ну, так чё, братец, на первой полке или на второй? Выбирай, пока я добрый!

– Ну, пока ты добрый, размещусь-ка я на второй, как дома, – не задумываясь, ответил Дима. – У нас дом мезенский, двухэтажный.

На самом деле ему было совершенно безразлично, где спать, но он опасался, как бы нары не проломились под увесистым соседом.

– Двухэтажный, говоришь? Ну, вы и куркули, – ухмыльнулся Николай.

– При чём здесь куркули? Это Север, Коля. У нас по-другому нельзя.

– А-а-га, – недоверчиво протянул Николай.

Некоторое время он испытующе смотрел на Диму, потом смилостивился:

– Ладно, давай уж, рассказывай дальше.

– Хорошо, только больше не обзывайся. Значит, внизу у нас сеновал, там раньше стояли коровы и лошадь. Потом их всех в колхоз отвели. Я лошадку мою гнедую каждый день навещал, приносил ей морковку, ну, похрумкать. Да, она меня и без угощения не забывала.

– Значит, внизу у вас были и хлев, и конюшня.

– Верно. И хлев, и конюшня, и сарай, и сеновал.

– Солидно. Ну, а теперь там чё?

– Козы и бараны.

– Так я, значит, по-твоему, баран? – хмыкнул Коля.

– Где ты видел рыжих баранов? – рассмеялся Дима.

– Ладно, а чё у вас на втором этаже? – замял тему Николай.

– На второй этаж ведёт деревянная лестница. Наверху – большая площадка – на ней вся семья уместится.

– Вот скажи ты мне, братец Дима: чё ты так сложно все объясняешь? Сказал бы просто – крыльцо.

– Да, нет, не крыльцо, говорю же тебе – длинная лестница под крышей. Взвоз называется.

– Тоже мне, удивил. Наше крыльцо тоже под крышей.

– Крыша-крыше рознь, настаивал Дима. – Навес над крыльцом висит прямо, а у нас он идёт по-над лестницей, по косой. Представил?

– Хм…. И для чего такие выкрутасы?

– Это не выкрутасы, а необходимость. Знаешь, какие у нас снега? Заносит по самую бороду.

– Не, правда? По колено – видал, но чтоб по самую бороду! Вот это зима, и я понимаю.

– Эх, Коля. Если бы за зиму. За день! А на следующий день опять то же самое. И темнота, круглые сутки сплошная темень. Солнце в полдень чуть мигнет над горизонтом – и снова полярная ночь. Ну, да ладно, я не о том. Представь себе: хочешь ты выйти на улицу, а дверь не открыть, всё завалило. Вот ты, наконец, разгребёшься, а у тебя вместо лестницы снежная горка.

– Ну, и чё? Взял, да и скатился.

– Какой ты прыткий. Это пока молодой „взял да и скатился“, а когда состаришься – все кости себе переломаешь. Лестница-то в двенадцать ступеней.

– Ого, высоко. Ну, давай, не тяни! Что там у тебя под крышей-то?

– Под крышей? Как зайдёшь – первым делом попадаешь на поветь. Там на балках всякие травы развешены. Запах стоит….

Дима глубоко вдохнул, но вместо знакомого аромата в нос ударил крепкий портяночный дух.

– Посредине стоит большой стол. На нём целый день кипит самовар. Придёт больной односельчанин – матушка сразу заварит нужное снадобье. Наши, деревенские со всеми хворями не к докторам, в первую очередь к ней обращаются.

– Так она у тебя чё – знахарка что ли?

– Я бы сказал – целительница.

– Значит, поветь – это что-то вроде сеней?

– Верно, что-то вроде того. За поветью – кухня. Там печка и всегда тепло, – просто закончил Дима.

– Да, братец ты мой, богато живёте, – снова поддел Николай.

– Эх ты, Коля, южная твоя душа. Ничего-то ты не понимаешь в нашем Севере. Дом наш ещё мой прадед рубил. Из столетней сосны. Одним топором, без единого гвоздя. И стоит он на высоком лиственничном венце, чтобы подальше от холодной земли, да от сырости. Понял?

– Чё ж тут непонятного? Ну, а у нас всё наоборот. Зима – тёплая, снег только выпадет и почти сразу тает. Летом жарынь – не продохнуть, хоть из собственной шкуры вылезай! Вот и жмёмся к земле. Дома низкие, стены толстые, саманные, ну, из глины с соломой. Так что и у нас без единого гвоздя! А на чердаке – пекло, как в преисподней. Там мать пастилу раскатывает, на просушку. Ты пастилу когда-нибудь ел? Из айвы, а еще лучше – из алычи. Ох, и вкусно, братец ты мой.

Он не успел закончить свою историю – дежурный горнист протрубил отбой.

Пот экономит кровь

Генрих подошёл к окну и задумался. У него до сих пор не было чёткого плана действий. Он сомневался и в своих артистических способностях. Да, не так-то просто будет „откосить“ от воинской обязанности. Неуверенность сменилась страхом: его наверняка очень быстро разоблачат.

Он всматривался в небо, как будто ждал от него помощи. Тучи сдвинули мохнатые брови, задумались, но вместо ответа разразились проливным дождём. Вода пропитала щели между камнями, расползлась по выемкам и вскоре полностью затопила мощёный плац. В лужах вскипали бесчисленные пузыри. Они лопались и разлетались на тысячи мелких брызг, которые тут же растворялись во всеобщей сырости. Глядя на них, Генрих представил себя такой же незначащей каплей, направляемой чьей-то властной рукой на войну, на погибель.

Рассеянно застёгивая пуговицы гимнастёрки, он прошептал в серое окно: «Сторожат нас, как цепные псы, даже мышь не проскочит мимо». Он имел в виду офицеров, которые занимали квартиры внизу казармы. Солдатские помещения находились на двух последующих этажах по обе стороны длинного коридора.

Между тем, его молодые товарищи с рекордной скоростью оделись в новенькую униформу, гордо затянули ремни и гладко, без единой морщинки, заправили кровати казёнными одеялами.

– Ты что, оглох? – тронул его за плечо сосед по нарам.

Генрих невольно вздрогнул. Протяжная, третья по счёту трель разнеслась по этажу, долетела до конца коридора, пометалась между кафельными стенами туалетной комнаты и затихла.

Унтер носил свисток, как положено – на аксельбанте. Этот примитивный армейский инструмент был призван отдавать важнейшие воинские приказы. Он проделывал это согласно строгой инструкции: один длинный сигнал – атака, два длинных – отступление, длинный-короткий-длинный – собраться возле командира. Каждый солдат должен был знать все хитроумные комбинации и беспрекословно исполнять соответствующие команды.

Свисток, как верный пёс, повсюду сопровождал своего хозяина и выполнял даже распоряжения, не предусмотренные регламентом: нежным тявканьем приглашал солдат в столовую, рычал на нарушителей порядка и лаял побудку. За последним свистом следовал оглушительный рёв: «Первый взвод, подъём!» Поток воздуха из унтерской глотки проносился ураганом по всей казарме. Он вышибал деревянные двери, от него дребезжали металлические шкафы. Новобранцы спрыгивали с двухэтажных нар, натягивали штаны и мчались наперегонки к умывальникам.

Три протяжных свиста означали общий сбор. И как же он мог пропустить такой призыв? Генрих оглянулся. Его товарищи спешно покидали спальное помещение. Один из них презрительно бросил на бегу:

– Тебя до сих пор мамочка одевает?

Генрих удивлённо смотрел ему вслед: «Что он имел в виду?»

– Гимнастёрку перестегни, – предупредил сосед-доброхот и тоже скрылся за дверью.

Пуговицы не попадали в петлицы, пальцы тряслись от радости: «Вот оно…, вот оно. Буду всё делать невпопад. Только бы не переборщить».

Генрих выскочил из казармы, пересёк мокрый плац и втиснулся в строй. Унтер-офицер Штельцман, вот уже несколько секунд постукивающий по брусчатке правой ногой, раздул ноздри, его сапог замер на кончике каблука.

– Конюшню закрой, ты не в борделе, – прошипел он.

Мясистый лоб прорезала глубокая поперечная морщина, упитанные щеки покрылись красными пятнами, толстые губы, напротив, побелели. Унтер выпучил на Генриха налитые кровью глаза, потом медленно опустил их и уставился куда-то ниже пояса.

Генрих проследил за его взглядом и спохватился:

– Яволь!

Он низко наклонил голову, чтобы скрыть ликование, проступившее на лице, и торопливо застегнул ширинку.

– У него не все дома, – ехидно шепнул в затылок один из товарищей.

– Задать бы ему перца, – дополнил другой.

Унтер зыркнул, и все затихли.

Командир батальона важно прошагал на середину плаца, приветственно вскинул руку и воззвал:

– Хайль, солдаты!

Новобранцы щелкнули каблуками и проорали с единым ответным салютом:

– Хайль Гитлер!

Их лица выражали преданность, готовность беззаветно служить отчизне и, если понадобится – отдать за нее собственную жизнь.

– Новобранцы! Вы прибыли на военный полигон, чтобы овладеть воинским искусством и стать настоящими солдатами!

Что-что, а говорить он умел, слова звучали убедительно и даже проникновенно:

– Только истинный мужчина может стать хорошим воином. Вот почему такие добродетели, как дисциплина, порядок и товарищество, играют важную роль в военной службе. Здесь вы постигнете основы армейской выучки. Вы узнаете, как обращаться с оружием и снаряжением. Каждый из вас должен усердно упражняться, чтобы верно служить своему народу!

Как это почти всегда случается в жизни, пафос сменился прозой, за пламенной речью последовала жёстокая муштра.

– Ра-а-вняйсь, сми-и-рно! – скомандовал унтер-офицер, – Нале-е-во.

Отделение проследовало за командиром на первое занятие по строевой подготовке.

– Направо, налево, кругом.

Унтер ускорял темп. Закусив губу, молодые рекруты вращались во все стороны. Генрих путался всё больше и больше, пока не достиг своей цели – вновь привлёк к себе пристальное внимание командира.

– Чёрт подери, держи осанку! – рычал Штельцман и уже безо всякого стеснения дубасил Генриха по сгорбленной от чрезмерных стараний спине.

По команде: «в две шеренги становись», они перестроились, повернулись налево и начали отрабатывать маршевый шаг. Генрих решил больше не перегибать палку. Он лишь время от времени сбивался с ритма и тут же, с лёгким подскоком встраивался в размеренный топот своих товарищей.

Штельцман гонял отделение по плацу, пока не добился движения «в ногу», потом вывел их на широкую лесную тропу и приказал бежать трусцой. Еще влажный от июльского дождя, лес дышал свежей листвой, излучал жизненную силу. Но новобранцы недолго наслаждались этими ароматами.

– Газы! – ни с того, ни с сего заорал командир.

Похоже, он сам наглотался газов в окопах первой мировой, а потому уделял этой части учений повышенное внимание. Старый вояка трусил рядом со своими подчинёнными, подбадривал их на ходу:

– Эй вы, шаркуны, шевелите ягодицами. Давай, давай, давай.

– Ай, ай, ай, – вторили ему гладкие, как пушечные стволы, буки.

Даже у самых крепких парней перехватило дыхание. Даже они начали спотыкаться об узловатые корни. Генрих снова воспользовался моментом. Он поскользнулся и упал на землю, извалявшись в грязи по самые уши.

По возвращении в лагерь унтер разрешил всем отправиться на завтрак, сопроводив свой приказ тихой трелью. Генрих устало плёлся в самом хвосте колонны. Поравнявшись с командиром, он хотел свернуть вслед за другими к пищевому блоку, но Штельцман преградил ему путь.

– А ты говнюк, куда собрался? – осведомился он.

– …на завтрак, – пробормотал Генрих, опуская глаза.

– В мортирку, значит?

Между седыми кустистыми бровями залегла глубокая, как горное ущелье, складка.

– Вижу, до тебя ещё не дошло. Как нужно отвечать командиру?

Унтер не орал, напротив, говорил таким доверительным голосом, от которого у Генриха почему-то скрутило живот.

– Придётся заняться тобой. Прямо сейчас.

– А как же завтрак? – машинально спросил Генрих.

– Завтрак? Завтрак отложим на завтра, – отрезал Штельцман, потом подмигнул. – Или на послезавтра.

Он принял вызов, он решил выстругать из Генриха „настоящего солдата“. Генрих, в свою очередь, приготовился к длительной голодовке.

– Смирно, лечь, встать!

– Так точно, есть, яволь!

Вконец запутав свою жертву, унтер опять безо всякого перехода заорал: «Газы!»

Трясущимися пальцами Генрих пытался вытащить противогаз из ребристого цилиндрического футляра, но „свиное рыло“, как метко прозвали его солдаты, не поддавалось.

– С такой скоростью только бабушки на кладбище собираются. Ты уже труп, – злорадно рычал его палач. – Что таращишься, как член из ширинки? Давай, по-новой.

Резина прилипала к мокрому лбу, пальцы соскальзывали с гладкой поверхности. Генриху удалось выполнить задание лишь с третьей попытки. После того, как маска герметично охватила голову, командир отечески похлопал его по плечу:

– Пот экономит кровь, – и озвучил новый приказ, – Бегом марш! И с песней.

– С какой? – глаза Генриха приняли форму окуляров.

– Да, хоть бы „Die Fahne Hoch“ (Поднимем флаг).

– Die Fahne hoch… Die Reihen dicht geschlossen…. SA marschiert mit ruhig festem Schritt…. (Поднимем флаг…. Сомкнём ряды плотнее…. Идём на штурм и держим твердый шаг…), – затянул Генрих.

Он старался, как на боксёрской тренировке соразмерить шаг с музыкальным ритмом и следил за дыханием.

Матёрый вояка внимательно наблюдал за ним. Его подозрения подтверждались всё больше и больше: новобранец пытался всех надуть и лишь прикидывался слабаком. Он решил испытать притворщика на полную выкладку.

– Чё ты там лепечешь? Не слышу, громче, ещё громче! И хватит топтаться на месте!

Генрих задыхался, он прочувствовал сполна всю тяжесть газовой атаки. После слов «Наступил день свободы и хлеба», он со всего маху рухнул на брусчатку. Унтер подскочил к нему и надавил сапогом на фильтр так, что Генрих чуть не потерял сознание.

– Флаг повис! Флаг повис! Флаг повис! – победоносно повторял Штельцман заключительные слова солдатской песни.

Я просто стрелял мимо мишени

Радость возвращения горячей волной прокатилась от пяток до макушки и стремительно упала вниз, пригвоздив Генриха к перекрёстку. Казалось бы, вот она, знакомая улица, надо лишь свернуть налево, а он стоял, как вкопанный, глядя в безупречную перспективу кленовой аллеи. Он до сих пор не мог поверить в своё счастье: его не разоблачили, не поставили к стенке, а просто отпустили домой.

Это произошло после масштабных комплексных учений, входивших в курс молодого бойца.

Их подняли рано утром по тревоге. Штельцман сначала раздал „барахло“: шлем, крепёж для переноски снаряжения, складную лопатку, подсумки и рюкзаки под названием „большая задница“, а затем – винтовки.

– Разбирайте трахалки, – приговаривал он и радостно, будто хотел поздравить с исполнением заветной мечты, подмигнул Генриху, – Сегодня всё будет по-настоящему – и патроны тоже.

Первым препятствием на их пути была небольшая река.

– Мост заминирован, – следуя правилам игры, предупредил унтер. – На переправу.

Генрих перебирал руками по туго натянутой проволоке, стремясь догнать своих ретивых товарищей. Он уже почти добрался до противоположного берега, но не удержался, свалился в реку и набрал полные сапоги воды. На вопрос: «можно ли сменить носки», он получил вполне предсказуемый ответ: «может, тебе ещё попку подтереть?»

Благодаря этому инциденту Генрих на протяжении всех учений оставался в арьергарде и не попал под перекрёстный огонь своих воинственных однополчан.

Вернувшись в казарму, он со стоном снял мокрые сапоги. Его ноги, распухшие, покрытые кровавыми мозолями и клочьями кожи, напоминали пышный малиновый пирог.

Презрительно бросив, – Ещё не воевал, а уже спёкся, – унтер разрешил отправиться к доктору.

Войсковой эскулап выдал Генриху деревянную палочку и приказал зажать её между зубами. Деловито срезав мозоли, он обильно полил раны йодом, наложил повязки и оставил пострадавшего на ночь в палате. Наутро к Генриху явился хмурый посетитель. Уже с порога он осыпал его бесцеремонной бранью:

– Ну, ты, ссыкун. Откосил, значит?

Штельцман подошёл вплотную к койке.

– Думаешь, всех обштопал? – шипел он. – И не надейся! Я вижу тебя насквозь. Будь моя воля – надрал бы тебе задницу. Повезло тебе, глист. Собирай свои монатки и проваливай с глаз моих долой!

Всему этому было лишь одно логическое объяснение: стране нужен был уголь, чтобы плавить металл, стране нужен был металл, чтобы ковать оружие. Кто-то там, наверху, вовремя спохватился, и всех шахтных специалистов отозвали назад, на их рабочие места.

Знакомые звуки привлекли внимание, и Генрих задрал голову. Из-за красных черепичных крыш показались дикие гуси. Один клин наплывал на другой, и вскоре косяки исчертили всё небо. Гости из Заполярья громко гоготали, как будто обсуждая что-то на своем, только им понятном, языке.

Самые смышлёные из них приземлялись в близлежащих крестьянских поместьях. Угрожающе шипя, они отбирали корм у своих домашних собратьев. Другие опускались на луга, покрывали зелень серой тучей, потеснив местных баранов. И лишь несколько гусей продолжали кружить в высоте. Они наполняли воздух печальными криками, как будто оплакивали товарищей, погибших в пути.

– Всё, как у людей, – тихо проговорил Генрих и опустил глаза.

Угольный шлак, издавна служивший дорожным покрытием, был устлан осенним ковром.

– Неужели, я дома? Не в отпуск, не на побывку – насовсем? Почему же так щемит сердце?

Чтобы развеять внутреннее смятение, Генрих обычно боксировал или пускался на какую-нибудь шалость. Засунув руки в карманы шинели, он тихо присвистнул и подцепил носком сапога кучку опавшей листвы. Ветер подхватил пёстрый ворох, погнал по улице, замёл под штакетники, развеял по отцветающим палисадникам.

Шорох возвестил о его приходе. Сосед из правой половины дома появился на крыльце и уже прикуривал сигарету без фильтра.

– А, Генрих, снова дома? – притворно удивился он.

Еле сдержав ухмылку, Генрих воскликнул:

– Клаус! Как же мне тебя недоставало.

Наблюдательная вдова из дома напротив обладала большей выдумкой. Для каждого уличного события у неё находились самые разнообразные занятия: вытряхнуть коврик, подмести крыльцо, развешать белье. В случаях, требующих более длительного наблюдения, она принималась поливать палисадник.

На этот раз она решила помыть окно. Зеленые ставни широко распахнулись, и в полукруглом проеме появилось морщинистое лицо. В то время как ее руки возили тряпкой по блестящему стеклу, глаза насыщались происшествием.

– Привет, Генрих! Вернулся?

– Как видишь, Гудрун. Твоими молитвами….

Он поднялся по каменным ступеням. Перед входной дверью снова остановился, прикоснулся пальцами к шершавой, покрытой копотью, стене.

Коксовый завод протянулся в центре шахт и пыхтел день и ночь с усердием старого паровоза. Коричневый дым закоптил и полосатую лифтовую башню, и голенастый копер, и здания шахтного управления. Он расползался по улицам и закоулкам рабочего посёлка, покрывал налётом крыши и фасады домов. От него тускнели деревья, цветы и травы. Белые занавески становились жёлтыми уже через день после стирки и пахли угольной пылью. Так или иначе, гарь и смог были неотъемлемой частью шахтёрской жизни, а потому – роднее и приятнее, чем все краски и благовония мира.

На окне гостиной шевельнулась занавеска, выпустив запах вареной фасоли. Матильда делала домашние заготовки. Генрих представил себе полки подвала, заставленные вареньями, соленьями и маринадами, сглотнул слюну и постучал.

Дверь открыла Дорис. На ней было то же самое платье, что и в день его отъезда. Шёлковый колокольчик, как прежде, спадал с узеньких плеч, но уже совсем не прикрывал ободранные колени.

– Здравствуй, доченька, – ласково произнёс Генрих.

Он раскинул руки, хотел её обнять, но она отпрянула и быстро захлопнула дверь. Протопав босыми пятками по коридору, она пересекла столовую и вбежала в кухню. До Генриха донёсся её испуганный голос:

– Мама, мама, там какой-то незнакомый солдат.

– Какой солдат? – всполошилась Матильда.

Вытирая о фартук мокрые руки, она выбежала на порог и остолбенела:

– Боже мой! Генри, ты на побывку?

Отметив беглым взглядом любознательных соседей, она прошептала:

– Все сплетники уже в сборе, – затащила Генриха в дом, захлопнула дверь и провернула ключ на два оборота.

Прижавшись к нему всем телом, она гладила спину под серым сукном и бормотала одно и то же, как будто забыла все другие слова:

– Боже мой…, боже мой…, боже мой….

Дорис приблизилась, робко потеребила подол длинной юбки:

– Мама, это кто?

Матильда удивлённо посмотрела на нее:

– Дорис, да, это же твой отец, неужели не узнала?

Она снова повернулась к Генриху, разглядывая осунувшееся лицо, чёрные круги под глазами, запавшие щёки, прошептала:

– Генри, кожа да кости. Вас там что, совсем не кормили?

– Да, как тебе сказать. Подвесили селедку под самый потолок, не допрыгнешь, – грустно улыбнулся Генрих.

Потеребив Генриха за руку, Дорис восторженно спросила:

– Папа, а ты теперь тоже солдат?

Услышав слово „папа“, Генрих вздрогнул. Он отвернулся к гардеробу, долго нащупывал петлю, потом просто накинул шинель воротом на чугунный крючок. Совладав с собой, повернулся к дочери и переспросил бодрым голосом:

– Тоже? Почему?

– У Вальтера отца на войну забрали, так он теперь повсюду хвастает и из рогатки пуляет. Вон, смотри.

Она согнула левую руку и показала Генриху небольшой синяк чуть выше локтя.

– Вот засранец! Больно?

– Немножко.

Генрих присел на корточки, взял в ладони ее лицо. Глядя в глаза, он произнес тихо, но убедительно:

– Вот видишь, дочь, даже камешком из рогатки – больно. А пуля – она и ранит человека, и калечит, а то и убивает.

– Убивает? Это как?

– Убивает…, убивает как тебе объяснить? Это бах – и нет тебя, совсем. Может так случиться, что и отец этого глупого мальчишки больше никогда не вернется домой. Никогда, понимаешь? Плохая эта штука – война!

Глядя на мужа расширившимися глазами, Матильда приложила палец к губам. Потом подтолкнула детей в столовую. Когда за ними закрылась дверь, она быстро спросила:

– Так ты на побывку?

– Не, насовсем!

– Насовсем? Как тебе удалось?

– Да, очень просто: всё время стрелял мимо мишени.

Из двери столовой показался любопытный нос.

– Папа! Правда? – вскрикнула Дорис.

– Нет, нет, Дорис! Я пошутил. На самом деле – я здесь больше нужен.

Фея

Зима наступала постепенно, шаг за шагом. В начале октября прошел первый снег. Он припорошил лужайки между казармами и тонкие осины. Он то таял, то вновь выпадал. Алые листья перестали трепетать, повисли, как мокрые флаги, а потом пожухли и все разом опали. Они несколько дней мерзли на заиндевевших газонах, пока ночная пурга не укрыла их белыми шубами. В начале ноября уже установились прочные, неистребимые морозы.

Дмитрий вышел из казармы и вскинул голову к небу. Синева была такой пронзительной, что он невольно зажмурил глаза. Ноздри слиплись от мороза. Белые облачка, вылетающие изо рта, посеребрили ресницы, взмохнатили брови. Дмитрий задышал поверхностно, стараясь не пропускать внутрь обжигающий холод. Он так сосредоточился на этом процессе, что не сразу заметил вышедшего из казармы Николая. Посасывая незажженную сигарету, тот уже несколько секунд буравил его выжидательным взглядом.

Дмитрий сделал вид, будто впервые увидел снегирей, облепивших заиндевевшие ветви. Он разглядывал их с преувеличенным вниманием, боковым зрением наблюдая за другом.