Год за годом. Одна война – разные судьбы

Франц опешил: в озёрной глубине светился наглый вызов.

– Да, приятель. Видал я крутых парней. Только, скажу я тебе, короткая у них была жизнь. – Франц снова смерил новичка взглядом, потом смягчился. – Ладно, ладно, ничья: один – один.

Он подвинулся, указывая на свободное место:

– Да, ты садись. Штаны серые, на них пыли не видать. У тебя имя-то есть?

– Ну, да. Вольфганг, – коротко представился молодой и протянул руку.

Франц назвался и ответил крепким рукопожатием.

После официального знакомства Вольфганг брякнулся на крыльцо, закинул ногу на ногу и развалился, как равный. Франц поднял правую бровь. Мелькнувшая в уголке глаза усмешка не укрылась от Вольфганга. Он отпрянул от щербатого косяка и принял более благопристойную позу.

– Так ты сразу со школьной скамьи или как? – дружелюбно поинтересовался Франц.

– Нет, не сразу, – Вольфганг выпрямился и заговорил бойко, будто чеканил зазубренный урок. – После окончания гимназии я прошёл начальную военную подготовку. Потом получил краткосрочный отпуск и съездил к родителям. И вот, прибыл на боевые позиции, чтобы принять участие в „Охоте на дроф“.

– В „Охоте на дроф“ значит? – переспросил Франц бесцветным голосом, энергично продул губную гармошку и заиграл.

– Постой-ка, так ведь это…. Ну, да, точно! – пригнувшись, Вольфганг заглянул в лицо и подпел известную детскую песенку. – Святой Мартин скачет и в бурю, и в ночь, стремительный конь несет его прочь.

Франц согласно кивнул, но не прервал мелодию. Вольфганг притих, искоса разглядывая своего нового товарища.

Чуть выше среднего роста, стройный и плечистый, Франц, у которого к тому времени уже было двое детей, выглядел значительно моложе своего возраста. Черты его лица были такими разными, как будто он собрал их со всего мира. Неподдающаяся загару, как у народов Крайнего Севера, кожа выделялась своей белизной на фоне тёмных, слегка вьющихся волос, более характерных для жителей южных широт. Восточные миндалевидные глаза контрастировали с прямым европейским носом. Это смешение стран и континентов дополняли усы д’Артаньяна, которые Франц отпускал „для солидности“ и голландский удлинённый подбородок с ямочкой.

Закончив игру, Франц убрал губную гармошку в карман. Он опустил голову, вонзил пальцы в кудри и заговорил медленно, с раздумьем:

– Вот ты, приятель, пришёл сюда, так сказать, на „охоту“. И ты думаешь, что с твоей помощью мы тотчас всех одолеем?

Он замолк и долго смотрел на серый склон. Между сломанными колодезными журавлями он обнаружил абсолютно неповрежденный чугунок. Он висел на колышке от плетня чуть набекрень, как шляпа щёголя, и совсем не вязался с картиной всеобщего опустошения. Не сводя с него глаз, Франц снова заговорил:

– Поначалу многие из нас спорили друг с другом – сколько времени понадобится, чтобы занять этот полуостров. Некоторые даже заключали пари. Оптимисты уверяли, что хватит и двух недель, более трезвые головы давали защитникам Крыма три месяца. И вот прошло уже больше полугода, а мы то наступаем, то отступаем. По сути – топчемся на одном месте. Вот такая она, приятель, наша охота.

Нет праздника без безобразника

За весенними штормами на полуостров накинулась беспощадная жара. Пропитанная потом солдатская форма задубела, как водолазный скафандр, и не пропускала воздух. Вопреки уверениям армейских портных тонкое шерстяное сукно совсем не годилось для летнего сезона: грубые складки тёрли под всеми ремнями, но больше всего досаждали подмышками и в паху. Хотелось раздеться догола и броситься в море.

С сапогами дело обстояло ещё хуже. Стиснутые со всех сторон ступни разбухли, как дрожжевое тесто. Франц вытащил из голенищ и переложил в рюкзак две ручные гранаты и полный винтовочный магазин, складной нож убрал в карман брюк. Вольфганг последовал его примеру. Широкие низкие раструбы из добротной коровьей кожи теперь хоть и обеспечивали вентиляцию, но зато сильно хлябали по икрам и натирали щиколотки. Подбитые многочисленными стальными шипами, подкованные по носу и каблуку подошвы тяжелели с каждым шагом.

Под вечер рота вошла в очередную крымскую станицу. Распоряжение командира „расквартироваться до утра“ прозвучало, как издевка: здесь не уцелела ни одна хата, ни один дом.

Вольфганг и Франц оторвались от своих товарищей и свернули в небольшой переулок. Они искали хоть какую-то тень – солнечные лучи даже на закате продолжали терзать шелушащиеся затылки. Тупик заканчивался каменной лестницей, которая исчезала под развалинами большого дома.

– Гляди-ка, – Вольфганг показал дулом винтовки на низкую деревянную дверь и уже шагнул на первую ступеньку, но более опытный товарищ отодвинул его в сторону:

– Стой, Вольф, здесь может быть засада.

Со словами:

– Прикрой меня, – он осторожно спустился по усыпанным глиняной крошкой, истёртым ступеням, приоткрыл дверь, сунул дуло в щель и прислушался. Ни звука, ни шороха. Он неуверенно обернулся – Вольфганг держал дверной проем на прицеле – и отважился заглянуть внутрь. Никого. Он осторожно протиснулся в прохладное подземелье.

Глаза ещё не привыкли к темноте, а нос уже безошибочно определил тайное предназначение подвала: запах сырости и плесени смешался с терпкими винными ароматами. Выглянув наружу, он восторженно сообщил:

– Если это и ловушка, то алкогольная! – и приглашающе махнул рукой.

Вольфганг начал спускаться, но, услышав грохот, остановился на полпути и снова взял дверь на мушку.

– Что случилось? – спросил он громким шёпотом.

– Чёрт, темно, как в гробу. Побереги ноги, тут ещё несколько ступеней, – предупредил Франц.

Он опустился на нижнюю ступень, снял правый сапог и брезгливо поморщился: из раструба разило лежалым козьим сыром.

– Проклятые чоботы, а ведь должны удерживать сустав, – пробормотал он и принялся растирать подвёрнутую лодыжку.

– Ты жив? – Вольфганг заглянул в приоткрытую дверь.

– Жив, жив. Заходи – гостем будешь.

Вольфганг пригнул голову, вошёл внутрь и остолбенел.

Прямо напротив входа приветливо распахнул резные дверцы старинный шкаф, все стеллажи которого были заполнены винными бутылками. Разноцветные красавицы мирно дремали – каждая в своей нише – под одеялами из вековой пыли. Кто-то собрал здесь и, несмотря на изменчивость эпохи, сохранил довольно внушительную коллекцию вин.

У левой стены стояла широкая, сколоченная из отслужившей винной бочки, лавка. Под самым потолком просвечивало узкое, как амбразура окно. Снаружи его до половины завалили глиняные обломки, изнутри заплела густая паутина. Солнечные лучи пробились сквозь все барьеры и нарисовали на каменном полу горную гряду. Тени вершин легли на три круга, оказавшиеся днищами огромных дубовых бочек.

Они лежали на полу в глубокой каменной нише, расположенной справа от входа. Над ними на толстой доске покоились две такие же дородные подружки. Под тёмным, покрытым серыми потёками сводом, разместилась бочка чуть меньших размеров.

Акробатическую композицию завершало изречение: «Уменье пить не всем дано, уменье пить – искусство. Тот неумён, кто пьёт вино без меры и без чувства». Слова были выведены над сводом четырьмя размашистыми красными дугами. Вольфганг попытался расшифровать старославянскую вязь, но споткнулся на первой же букве. Не постигнув глубины морали, он воскликнул:

– Ну и ну! – лихо спрыгнул с лестницы, в два шага пересёк подвал и прильнул щекой к металлическому обручу. – О Боже! Сплошная духовная пища! Я уже на небесах?

– Пока нет. И не торопись туда, – хмыкнул Франц.

Тихо постанывая, он натянул сапог, прохромал к шкафу, вытащил наугад одну из бутылок и протёр её рукавом гимнастёрки.

– Ну-ка, что тут у нас?

Вольфганг вытянул шею и разочарованно обронил:

– Картинка уж больно простенькая.

– Тем лучше содержимое! Хорошее вино, как настоящая леди, одевается неброско, но со вкусом, – поучительно ответил Франц и принялся изучать наклейку.

Посередине, на размытом фоне были изображены виноградники и старинное винодельческое хозяйство, за ними – гора и огромное восходящее солнце. Рисунок был выполнен в приглушенных пастельных тонах. Тем сильнее – насыщенным янтарём – светилось содержимое бутылки.

– Слушай, пастор, ты ещё молитву над ней прочитай.

Вольфганг сглотнул слюну и потянулся за бутылкой, но Франц отгородился от товарища широким плечом:

– Да, погоди ты, приятель, что тут написано?

Шагнув влево, он встал прямо под окном.

– „Тока“…, – начал он, – Последнюю букву не разобрать. Слушай, неужели Токай?

– Ну, и что?

– Как что? Эх, приятель, ничего-то ты не понимаешь. Это же, как говорится, вино королей и король вин.

– Как сложно. Ещё ни капли не выпили, а уже мозги набекрень. А ты откуда знаешь?

– Послужи с моё на голландской границе – познакомишься с продукцией со всего мира. Чего только эти жулики не пытаются протащить без пошлины! Сигареты, кофе, ну, и, само собой – всякого рода алкоголь. А что касается „духовной пищи“. Хм…. Этому вину сам Шуберт посвятил опус. „Хвала Токайскому“ – слыхал про такой?

– Аминь, – Вольфганг перекрестил воздух перед носом товарища. – Давай, откупорю.

Он вытащил из кармана складной окопный нож, выхватил бутылку и хотел продавить пробку внутрь, но Франц остановил его:

– Елки-палки! Приятель, ты так только пробку раскрошишь. Дай сюда! Я знаю способ получше.

На левой дверце шкафа тускло поблёскивала латунная защёлка, на тонком язычке которой висел небольшой якорь. Скобу сувенира украшали три кольца, веретено обвивала патронажная лента, на чеке виднелись цифры – 1696, под ними – „Принципiумъ“, по-видимому, год постройки и название боевого корабля. В щербинах и бороздах бронзового литья притаилась бирюзовая патина.