Год за годом. Одна война – разные судьбы

Елена Шольц

Год за годом. Одна война – разные судьбы

1940

Нет, только без меня!

В отличие от многих восторженных патриотов Генрих не рвался на войну. Он не был трусом, он тоже любил своё отечество, просто не хотел убивать и ещё меньше хотел быть убитым.

– Ну, и позор! – он швырнул „Народный обозреватель“ на стол, вскочил на ноги, с грохотом задвинул стул и заметался по комнате.

– Генри, ну, что ты кричишь на всю округу? Закрой окно, – послышался из кухни голос жены.

Из окна столовой виднелась крыша невысокого сарая, дальше простирался сад. Справа находился участок соседей, живших в другой половине дома. Бездетная пара уверяла всех и каждого, что им, уроженцам большого города, совершенно чуждо деревенское любопытство. Но при каждом шорохе они оба появлялись на садовом крыльце. Жена спускалась к грядкам – там всегда находилось что-то важное, а её муж садился на верхнюю ступеньку и курил. Он прикуривал одну сигарету за другой и сам не заметил, как превратился в заядлого курильщика.

– В этот час в саду ещё никого нет, – легкомысленно отмахнулся Генрих.

Матильда перестала нарезать хлеб, вышла из кухни и остановилась на пороге столовой.

– И что ты снуёшь, как фальшивые деньги? – несмотря на шутливый тон, в её голосе слышалась тревога.

– Да, какие там деньги. Так, медяки, – пробормотал он, сжал кулаки, засунул их в карманы брюк и прислонился спиной к буфету.

– Да, что стряслось-то?

– Что стряслось? Вон, смотри сама, – он кивнул на газету.

Матильда оторвалась от косяка, шагнула к столу, бросила взгляд на серый листок. Всё, как всегда, ничего нового. Бравурные фотографии и кричащие заголовки теснили друг друга, как кусты чертополоха на пустыре. Она удивлённо посмотрела на мужа.

– Не видишь, не?

Генрих оттолкнулся от края буфета и резко перевернул газету в её сторону. Передовица гласила: «Вступление в Париж».

– Н-да, – Матильда скривилась и покачала головой.

Генрих побарабанил пальцами по льняной скатерти, схватил газету и прочитал первую строку: «После полного провала французской армии Париж в немецких руках».

Буква «р» раскатывалась по комнате, как римская колесница, слова кромсали теплый летний воздух. Генрих отвернулся к окну, некоторое время смотрел на вишнёвое дерево в углу сада. Ещё совсем недавно оно стояло в белой кипени, а сейчас…. Вот уже который день вокруг него шла ожесточённая борьба. Дрозды расселись на мозолистых ветвях и бдительно охраняли поспевающие ягоды от нахальных воробьёв, которые так и норовили ухватить на лету что-нибудь сладенькое.

Наблюдая за их потасовками, Генрих заговорил тихо, уже без возмущения:

– Эти флаги и кресты…. Эти дурацкие салюты…. Все будто рехнулись! Мне кажется, многие даже не понимают, что происходит. Главное – поддай шлюхе пороху. А мы для них?– он поднял глаза, уставился на лампу, раскинувшую деревянные лапы над серединой обеденного стола, и с горечью продолжил, – Кто мы для них? Пешки! Партия, фюрер, все они только клянутся, что стараются для народа, для страны. Пустобрёхи.

– Ну, и зачем ты её выписал? Сам ведь знаешь – в ней одна пропаганда.

– И, правда, зачем?

Он скомкал газетный лист и с ненавистью отбросил в сторону окна. Тот прошуршал по цветастым обоям, упал за деревянный сервировочный столик и притаился, как крыса в полутёмном углу.

Генрих покосился на него, ухмыльнулся и со всего маху плюхнулся на стул.

– Знаешь, Тильда, раньше захватчики просто грабили безо всяких там красивых слов. А нынче? „Преследование врага до полного уничтожения“, – процитировал он. Опершись локтями о столешницу, Генрих обхватил голову руками. – Какого врага? Какого? Ну, прямо герои, освободители. Нет, только без меня, не хочу я пачкаться в этой грязи.

– Ты спятил, Генри? А если призовут? Что тогда? Ты ведь знаешь, что они делают с дезертирами.

Отступив назад, Матильда застыла в дверном проёме, как мать-защитница – с длинным зазубренным ножом поперёк груди. Только выглядела она при этом совсем не грозно: рука дрожала, подбородок обмяк, а в серых, обычно лукавых глазах плескался страх.

Генрих давно взял себе за правило не перечить жене без серьёзной причины. Эта тактика помогала сохранить мир и согласие в семье. Но сейчас всё было по-другому. Разговор шёл не о том, в каком ряду посадить морковку и даже не о том, где провести отпуск. В этот раз ему предстояло принять важное, самостоятельное решение, от которого зависело будущее всей семьи.

– Да, нет же, нет! Я не собираюсь удирать и прятаться! – он поднял лицо и заговорил горячим шёпотом, – Я придумал кое-что другое.

– И что же? – недоверчиво спросила жена.

– Прикинусь негодным к воинской службе, – выпалил он, снова вскочил на ноги, подпружинил на цыпочках и сделал хук невидимому противнику.

– Ты сам-то себе веришь?

Она смерила его невысокую, ладную фигуру скептическим взглядом.

Небольшая, чуть лысеющая голова гордо сидела на жилистой шее. Мышцы плеч и предплечий сплелись в тугие косы и отливали бронзовым загаром. Серая майка обтянула мускулистую грудь, летние полотняные брюки, схваченные на тонком торсе широким ремнём, свободно облегали узкие бёдра.

Генрих начал заниматься боксом в ранней юности. В зимнюю пору тренировки проходили в боксёрском клубе, летом – на дамбе у городского пруда, где проводились также соревнования и показательные бои. После переезда в собственный дом он первым делом оборудовал в подвале спортивный уголок и проводил в нём почти всё свободное время.

Сначала он разогревался на скакалке, и воздух свистел от бешеного темпа. Потом так усердно колотил боксёрскую грушу, что крюк стонал, а пол в столовой, располагавшейся над спортзалом, ходил ходуном. Гордость Матильды – фарфоровый сервиз – звенел на все голоса и норовил выскочить из буфета. Настольная лампа игриво помахивала цветастым абажуром и притопывала латунной ножкой по комоду из светлого бука.

– Уж половину шахтёров отправили на фронт. Ну, хорошо, отгребать уголь могут и пленные. А вот если, к примеру, меня призовут, кто будет ремонтировать вагонетки? А локомотивы? Кто?

Генрих прервал свою торопливую, сбивчивую речь и прислушался. Деревянные ступени поскрипывали под лёгкими детскими шагами.

В то время как большинство шахтёрских семей проживало в небольших квартирах, а то и просто в комнатах, Шмитцы занимали целую половину двухэтажного дома. И не то, чтобы они пользовались какими-то привилегиями, им просто повезло. Поначалу здесь жила бабушка, потом – дядька Матильды по материнской линии. Как и все предки, он начал трудовой путь учеником, поработал ремонтником и забойщиком, а когда его назначили бригадиром – переехал в более просторный дом. Тогда же он замолвил слово за семью племянницы и – с одобрения шахтного начальства – оставил ей свою жилую площадь.

– Доброе утро, – весело приветствовала родителей Дорис.

Ей было уже почти четыре года, и она считала себя совсем большой, поэтому сначала помогла взобраться на стул младшему брату и только после этого сама заняла место у стола.

– Доброе утро, мои дорогие, – улыбнулся Генрих.

Тем временем Матильда накрыла субботний завтрак. Вместо будничного смальца на столе красовались две стеклянные банки: с ливерным паштетом и сиропом из сахарной свёклы.

– Ну, принимайтесь за еду, – произнесла она дежурную фразу.

– Съедайте всё до последней крошки. Чистая тарелка – к хорошей погоде, – подхватил Генрих.

Он подмигнул сначала дочери, потом сыну и начал готовить бутерброд. Он проделывал всё неторопливо, со смаком: водрузил на тарелку кусок серого хлеба, намазал его толстым слоем печёночного паштета и сверху полил свекольным сиропом.

Это необычная еда – смесь солёного и сладкого – являлась одной из многочисленных шахтёрских традиций. Она, как молоток и зубило, передавались из поколения в поколение, от деда – к отцу, от отца – к сыну.

Генрих разрезал бутерброд пополам и со словами:

– Приятного аппетита! – раздал детям. Не успели они приступить к еде, как снаружи что-то клацнуло.

– Почтовый ящик? – удивилась Матильда.

– Сегодняшнюю брехушку я уже вынул и даже просмотрел, – Генрих неприязнённо покосился на бумажный комок в углу, – письма приносят после десяти. Странно, что бы это могло быть?

Он взглянул на старинные часы, которые висели над комодом справа от кухонной двери. Тонкие стрелки подбирались к половине девятого – вот-вот выскочит и заорёт на весь дом горластая кукушка.

У этих часов была своя интересная история. Их подарила на день свадьбы Изольда – школьная подруга Матильды. К её мужу, зажиточному крестьянину, они попали после первой мировой войны. В ту пору в стране царил голод. Многие горожане ездили по деревням, где обменивали драгоценности и предметы роскоши на еду. Купля-продажа проходила прямо на железнодорожных станциях во время остановки пригородных поездов. Дитер „заплатил“ за часы два фунта картофеля и буханку хлеба, а потом ещё долго недоумевал, как этот хилый аристократ умудрился втащить в вагон такой громоздкий предмет. Тот, в свою очередь, унаследовал часы от отца, который привёз их с франко-прусской войны. После первой мировой Эльзас и Лотарингия вернулись во Францию, а совсем недавно были снова оккупированы немецкими войсками, и Генрих нередко задавался вопросом: «Для чего погибли все эти солдаты? Чтобы глупая птица куковала в их доме?»

– Дорис, пойди, посмотри, что там, – обратился Генрих к дочери.

Дорис резво спрыгнула со стула, обежала обеденный стол, протопала по короткому коридору, открыла входную дверь и вытащила из ящика, висящего на стене, письмо.

Едва взглянув на серый конверт, Генрих понял, что это повестка.

Вместо почтовой марки – черный штамп. Вцепившись когтями в кольцо со свастикой, широко раскинув крылья, орел демонстрировал хищный государственный клюв. Он сверлил Генриха острым глазом, как будто предугадывал все его тайные намерения.

– Вот и закончился мой отпуск, вот и закончилось всё, – проговорил Генрих упавшим голосом.

– Папа, так мы поедем на пруд? – всё ещё с надеждой спросила дочь.

– Что-то настроение пропало. Прости, Дорис.

Несмотря на прекрасную погоду, они отменили поездку на городской пляж. На Генриха накатила непонятная, совершенно неприсущая ему апатия. Он не балагурил, как обычно, не баловался с детьми и даже не боксировал. Сразу после завтрака он ушёл в гостиную и завалился на диван, где и провёл весь день.

Сквозь прикрытые веки он рассматривал поделки Матильды, украсившие небольшую комнату. Букет из васильков на низком шестигранном столе, подсолнухи, сияющие в треугольнике кружевных занавесок и берестяную сову, взиравшую с комода на семейные фотографии в противоположном углу.

Летние мотивы сменялись осенними, Рождественские украшения уступали место Пасхальным, и лишь старая шахтерская лампа – „лягушка“ – никогда не покидала своего места над камином. Плоская овальная ванночка с ручкой, напоминавшей голову, на одном конце и льняным хвостом на другом, была, и впрямь, похожа на лягушку. В плошку заливали масло, поджигали фитиль, пламя регулировали с помощью винта на зажиме. На цепи, прикреплённой к ручке, лампу можно было подвесить в любом удобном месте забоя. Поскольку открытое пламя представляло опасность, особенно когда в шахте скапливались газы, лампу уже давно не использовали по назначению. Отливая латунным боком, она мирно грелась на крюке, торчащем из молотка и зубила. Миниатюрные чугунные инструменты слились друг с другом, скрестились навеки, символизируя тем самым шахтёрскую солидарность, взаимовыручку и братство.

В отличие от мужа, Матильда не могла сидеть без дела. Она перемыла посуду, надраила до блеска кухонную плиту и принялась стирать шахтёрскую робу. Она загадала про себя: если отмоется вся чернота, все масляные пятна, то мужа не заберут на войну. Она не жалела ни воды, ни рук, ожесточённо тёрла грубое полотно, без устали возила по стиральной доске и успокоилась лишь после того, как содрала всю кожу на костяшках пальцев. Затем развесила белый, без единого пятнышка, костюм на поручне у плиты: здесь было самое жаркое место, здесь роба просыхала даже быстрее, чем на солнце.

Беспокойство родителей перекинулось на детей. Они не шумели, как обычно, а вышли во двор и до позднего вечера играли в песке за сараем.

За мрачным днём последовала мучительная ночь. Генрих пытался заснуть, и не мог. Как только он закрывал глаза, перед ним появлялся зловещий символ третьего рейха. Орел оживал, перебирая когтями по черному колесу, катился по странам и континентам. Разрывая на куски все живое, свастика оставляла за собой глубокий кровавый след. Вдруг хищная птица замедлила ход, остановилась, покачалась из стороны в сторону и повернула клюв с востока на запад. Набирая ход, смертоносная косилка уже мчалась в сторону Германии и достигла их родного города. Она хрустела по черепичным крышам, топтала башенки, арки и крылечки, ломала акации, липы и клены.

Генрих испуганно открыл глаза и вскочил с кровати. По сдержанному дыханию Матильды он понял, что она тоже не спит, но не включил свет. Подойдя к зеркалу, он пристально вгляделся в тень за стеклом и решительно произнес: «Нет, только без меня!»

Лунный свет прокрался сквозь занавески и осветил бледное отражение за его спиной. Длинные локоны, большие глаза и полуоткрытый рот исчезли в темноте. Мягкие черты лица приобрели необычайно резкие контуры и напоминали древнюю трагическую маску. Матильда сидела молча, не шевелясь, и, наконец, до Генриха дошло: «Да ведь она тоже боится. Боится не за себя, за меня. А я весь день, как дурак, провалялся на диване, вместо того чтобы поддержать ее».

Ему стало стыдно, захотелось отвлечь ее от грустных мыслей.

— Не волнуйся, Тильда. Всё уладится.

Он поднял брови домиком, так, что морщина на его лбу изогнулась причудливой дугой, сжал губы в трубочку и сказал умоляющим голосом:

— Не забирайте меня на войну, а то я сдуру, не только врагов, но и всех своих перестреляю. Как думаешь, поверят?

Это выглядело смешно, глупо и совсем неубедительноно.

— Не знаю, Генри. Думаю тебе нужно немного поупражняться, — ответила Матильда без малейшей насмешки в голосе.

Она умела подшутить над собеседником, сохраняя серьезное выражение лица. Это была одна из особенностей ее противоречивого характера. Доброжелательная и мягкая по натуре, она сохраняла строгость в воспитании детей. Она умела незаметно, не задевая самолюбия, подсказывать мужу правильное решение или удерживать его от легкомысленных поступков.

Вся ее внешность тоже была неоднозначной. Высоко зачёсанные волнистые волосы открывали чистый, мирный лоб, который совершенно неожиданно переходил в тонкий, прямой, воинственно заострённый нос. В то время как правый глаз приветливо смотрел на собеседника, левый, косящий внимательно изучал собственную переносицу. Красиво изогнутые нежные губы подпирал волевой подбородок. Приземистая, широкобедрая, она двигалась легко и непринужденно, как воздушный шарик.

Эта шутка немного успокоила Генриха, и он непринужденно продолжил:

— Ты права. Я хорошенько все обдумаю, — и спустя мгновение подмигнул. — А что самое главное в армии?

— И что же? — в её глазах мелькнула улыбка.

— Правильная стратегия и тактика!

Он отошел от зеркала и сел рядом с женой на край кровати. Она ласково обняла мужа. — Ну да, знаешь... главное, не особо умничай, может, тогда тебе и поверят.

— Ты права, Тильда! Слушай, я поступлю очень просто. Буду стрелять мимо мишени. Прикинусь криворуким. Как ты считаешь?

Одурев от ее близости, Генрих уже совсем не понимал, что несет.

— Жаль, что я не могу поделиться с тобой моим косоглазием, — нежно пробормотала Матильда.

Они окунулись друг в друга, и даже луна перестала заглядывать сквозь кружевные занавески, тихо скрывшись за крышей соседнего дома.

Пеший адмирал

Дмитрий целых два года не был дома и очень соскучился по Северу, а ещё больше – по матери. Он уже сдал выпускные экзамены, осталось только получить свидетельство об окончании бухгалтерских курсов, как пришла повестка в армию. Прямо из Ростова его вместе с другими новобранцами отправили в расположение Уральского военного округа. Поезд ехал несколько суток, пересек страну с юго-запада на северо-восток и, тем не менее, до родной деревни оставалась ещё добрая тысяча километров.

«Что ж, мне не привыкать. Буду, как и прежде, каждый день посылать матушке письма. Так и службу скоротаю. Да и что такое три года против длинной-длинной жизни? Сущий пустяк», думал Дмитрий, прислонившись к нарам.

– О чём кумекаешь, братец? – вырвал его из размышлений хрипловатый тенорок. – Верх или низ? Выбирай.

Дима вскинул глаза и опешил: «Из такого вместительного тела – такой несолидный голос…»

Каптёрщику пришлось крепко попотеть в поисках формы для нешаблонного новобранца. В конце концов, он выдал ему самый большой из самых коротких комплектов. Несмотря на это, галифе трещали по швам на упругой заднице, но собрались гармошкой на ногах, гимнастёрка доставала почти до колен, но жала подмышками, пуговицы выскакивали из петлиц, а брезентовый ремень застегнулся лишь на последнюю дырку, да и то внатяг.

– Ну, ты чё, братец, язык проглотил? Где дрыхнуть будешь, вверху или внизу?

Не дожидаясь ответа, он протянул широкую, как снеговая лопата, ладонь:

– Меня Колькой зовут, а тебя?

Тыльная сторона руки была усыпана жёлтой рябью. Веснушки теснились на запястье и скрывались в обшлагах. Выпрыгнув из-под ворота гимнастёрки, они разбегались дальше по шее, ушам, усыпали круглый, как картофелина, нос и забрались под корни светло-рыжих, коротко стриженых волос. Даже в серых глазах светились золотистые крапины.

Дима опомнился, ответил крепким рукопожатием.

– Дмитрий Ушаков.

– Ушако-о-ов? Адмиральский сын что ли?

Смерив Дмитрия насмешливым взглядом, Николай широко ухмыльнулся и снисходительно похлопал по спине.

– Да, шучу я, шучу. Ты с каких краёв-то будешь?

– С Верхней Пёши.

– Мореходец – и пёший? И где ж твоя флотилия? – Николай добродушно рассмеялся. – Ладно, ладно, чё напрягся, как в сортире? Вольно, братец, здесь все свои. Да, не обижайся ты!

Дима подумал, что его новый товарищ – очень ранимый человек, уж очень быстро он заподозрил его в обидчивости. Как любила говаривать матушка: «Рыбак рыбака видит издалека». Под этими словами она подразумевала любых единомышленников: обманщик видит в каждом лжеца, боязливому кажется, что вокруг него одни трусы, в глазах глупца весь мир состоит из ещё больших дураков. И лишь добрый человек не замечает в других никаких недостатков.

– Да, не обиделся я, с чего ты взял? А что касается адмирала, так я всего лишь его однофамилец.

Николай бросил на него недоверчивый взгляд:

– И где она, это твоя Пёша?

– У самого Полярного Круга.

– Это там, где белые медведи сосульки грызут и вечная зима? Да, братец, там у вас не забалуешь. То-то, я смотрю, ты такой строгий. Как тебя к нам-то занесло?

– К кому это – к вам?

– К южанам. А ты, что, не знал? Вот я, к примеру, из Кабарды. Есть ребята из Ростова, со Ставрополья, но уж никак не с Северного Полюса.

– Так и меня в Ростове призвали.

– В Ростове? И чё ты там потерял?

– Я там на бухгалтера учился.

– Ты? На бухгалтера? – Николай закинул большую, как спелая тыква, голову на затылок прикрыл левый глаз. – Нет, братец, не похож.

– Это почему же?

– Бухгалтер – он сухонький, сутулый, в очках и чёрных нарукавниках.

Николай сгорбил могучую спину, близоруко сощурился, поддёрнул рукава и пощёлкал на невидимых счётах. Получился хоть и не совсем „сухонький“, но вполне правдоподобный образ.

– И то верно. Только уж, прости, зрение у меня хорошее, так что в очках не нуждаюсь. А нарукавников в армии не выдают. Впрочем, я книжки люблю, такое объяснение устроит? – улыбнулся Дима.

– Ну, так бы сразу и сказал!

В казарме зажёгся свет. Лампочка без абажура, свисавшая с потолка на жёлтом кручёном проводе, тускло мерцала в центре большой комнаты.

Николай снял пилотку, сунул её в карман, заложил правую руку между средними петлицами гимнастёрки и сталинской поступью приблизился к окну. Поплевав в ладони, пригладил волосы ото лба к затылку. Едва отросшая после стрижки „под ноль“ щетина хоть и встала дыбом, но приняла нужное направление. Смотрясь в тёмный квадрат, он проконтролировал отражение анфас и в профиль. После этого повернулся к импровизированному зеркалу спиной и попытался рассмотреть себя сзади.

Он двигался с грацией молодого тюленя, и Дима, как ни крепился, не выдержал:

– Что ты вертишься, как пёс за блохой?

– Че-е-во?

Николай замер в положении штопора, изучая Димину тень за окном, потом нахмурился, пробормотал «дурацкое сравнение» и вернулся к нарам.

Усевшись на нижнюю полку, он широко расставил ноги, уперся ладонями в колени и растопырил локти. Дима стоял перед ним, как провинившийся холоп перед суровым барином.

Сам он тоже давно оделся, но не затянул ремень, а держал его в руках, поглаживая кожаные вставки на толстой брезентовой тесьме.

– И чё ты его щупаешь? Это тебе не девка, – критически буркнул Николай.

– А ты потрогай, потрогай сам, – предложил Дмитрий и протянул ему ремень.

– Ну, и что? Ну, потрогал, и что?

– Как что? Неужели не чувствуешь?

– Ремень, как ремень, – Николай приложил пряжку с тиснёной звездой к металлическому наконечнику и пощёлкал половинками друг о друга. – Упругий.

– Да, ты понюхай, один запах чего стоит, – настаивал Дима.

– Может, ещё полизать?

Николаю так понравилась собственная шутка, что он снова просветлел и принялся ребячиться. Высунув толстый язык, он уже собрался прикоснуться к кожаной вставке, но Дима резко оборвал его клоунаду:

– Слушай, хватит валять дурака, говорю же: понюхай!

– Ну, понюхал, и что? – хмыкнул непризнанный талант.

– И что? – переспросил Дима, отбирая у него ремень. – Ничего-то ты не понимаешь, „братец“! Он же пахнет, как лошадиные подпруги и гладкий, как спина жеребёнка.

Диме вспомнился деревенский конный двор, на котором он проводил каждую свободную минуту. Он любил лошадей, знал их повадки и умел укротить самого строптивого скакуна. Для этого ему не нужны были ни кнут, ни шпоры. Подойдя к беспокойному коню, он уговаривал его, шептал на ухо заветные, только им двоим понятные слова. Потом осторожно, чтобы не спугнуть, взбирался на подрагивающую спину и давал коню волю.

Он скакал по заливным лугам у излучины реки, и даже не подозревал, что за ним уже давно наблюдают десятки девичьих глаз. Невысокий, ладно скроенный, он привлекал внимание деревенских красавиц – каждой хотелось заполучить такого хорошего жениха. Его любили не только за удаль, но и за отзывчивость, и за доброту. Девушки спорили друг с другом, устраивали гаданья.

– И кому же достанется этот белокурый мальчик? – накручивала на палец белую нитку и шёпотом перебирала буквы алфавита одна. – Смотрите, подружки, мне выпала буква „Д“!

– Уж не Дима ли? Видела я, как ты нитку натягивала. Вон, весь мизинец посинел, – смеялась другая. – И не надейся! Я такие привороты знаю, ни один парень не устоит.

– Только на меня будут смотреть эти дымчатые, как спелая голубика, глаза. Только я буду целовать эти яркие, брусничные, губы, – романтично напевала третья и со словом „любит“ отрывала с ромашки последний лепесток.

– Ты что, братец, оглох? – прервал приятные воспоминания Николай. – Садись, говорю. В ногах правды нет.