Яга на стиле

— Потому что стражи разломов должны быть готовы в любой момент, — назидательно произнёс Феликс. — В отличие от некоторых звёзд.

— Ой, да ладно тебе, — я попыталась пригладить торчащие волосы, но они тут же снова встали дыбом, будто им нравилось быть непокорными. — Зато посмотри, какой эффект я вчера произвела! Даже статуи танцевали.

— Да, эффект был, — кот фыркнул. — Теперь будет эффект обратного действия.

Когда я наконец добралась до площади перед главным залом Ковена, построение уже шло полным ходом. Ведьмы в одинаковых серых мантиях стояли ровными рядами, их лица были серьёзны и сосредоточенны, а воздух над площадью будто стал плотнее от этой коллективной дисциплины.

Я замерла на краю площади, чувствуя себя ярко раскрашенной бабочкой среди стаи голубей. Моя мантия мерцала, звёзды на ней подмигивали, а туфли слегка светились в утреннем полумраке. Я была как неоновая вывеска посреди кладбища.

Матриархесса, стоявшая во главе строя, заметила меня сразу. Её брови приподнялись, а губы сжались в тонкую линию — такую ровную, что казалось, её вырезали по линейке.

— Ядвига, — её голос разнёсся над площадью, заставляя всех обернуться в мою сторону, — вы решили, что правила не для вас?

Я сглотнула, пытаясь придумать достойный ответ. В голове пронеслось: «Может, меня сейчас исключат? И я смогу вернуться к нормальной жизни: вечеринки, „Инстаколдун“, стильные образы…» Но тут же поняла — нет, не исключат. Скорее, дадут самую грязную работу и будут смотреть, как я её делаю.

— Э‑э… — я поправила мантию, от чего звёзды на ней вспыхнули ещё ярче, будто сами хотели защитить меня своим светом. — Я просто… хотела добавить немного цвета в этот серый день?

Несколько молодых ведьм не сдержали смешков, но тут же прикрыли рты руками, будто боялись, что смех выдаст их как соучастниц. Старшие хмурились, качали головами, и в этих движениях было столько многовековой мудрости и неодобрения, что мне на мгновение захотелось стать невидимой.

Феликс, который трусил рядом, тихо прошипел мне на ухо:

— Исключат? Мечтай. Скорее, наоборот — продлят каторгу. За особо дерзкое нарушение дисциплины.

Я невольно вздрогнула. Вот чёрт. Кот, как всегда, прав.

— Цвет, — Матриархесса сделала шаг ко мне, и от этого шага даже воздух будто стал холоднее, — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Я почувствовала, как краска стыда заливает лицо, и на секунду мне захотелось, чтобы земля просто тихо и вежливо разверзлась и забрала меня куда‑нибудь, где не нужно оправдываться за любовь к ярким оттенкам.

— Но… вчера вы сказали, что праздник — это хорошо…

— Праздник — да, — кивнула Матриархесса. — Но дисциплина — прежде всего. Подойдите сюда. Получите форму. И постарайтесь в следующий раз не забывать о своих обязанностях.

Одна из старших ведьм подошла ко мне и протянула балахон мышиного цвета. Он выглядел так… правильно, так скучно, так безупречно дисциплинированно, что мне стало почти обидно. Я взяла его, чувствуя, как мерцание на моей мантии постепенно гаснет, будто звёзды на ней понимали: сейчас не время сиять.

— Наденьте сейчас же, — приказала Матриархесса.

Я вздохнула и начала снимать свою восхитительную мантию. Радовало только одно: я сегодня надела кружевное бельё цвета лаванды — единственное, что поддерживало мою самооценку в этот момент. Оно было маленьким секретом, который никто не увидит, но который я буду знать. И этого достаточно.

Накинув серую мантию, я встала в строй рядом с молодой ведьмой, которая вчера танцевала с особой страстью, будто хотела выплеснуть в движениях всю свою тоску по чему‑то яркому. Она тихонько шепнула:

— Вы всё равно выглядите ярче всех. Даже в сером.

Я улыбнулась ей краешком рта — так, чтобы никто не заметил, но чтобы она поняла: спасибо, мне это сейчас очень нужно.

Феликс, устроившийся у моих ног, тихо мурлыкнул:

— О да, мантия — это хорошо. Главное, чтобы не заставили бегать. Ибо на таких каблуках далеко не убежишь!

— Спасибо, мне так не хватало твоей поддержки, — съязвила я, стараясь встать ровно и выглядеть как можно более дисциплинированно. Получалось плохо: каблуки норовили провалиться в щели между камнями, а серая ткань казалась чужой, будто пыталась напомнить мне, кто тут главный.

Матриархесса обвела строй взглядом, и этот взгляд был таким тяжёлым, что даже статуи у входа, наверное, старались не шевелиться.

— Сегодня патрулирование в секторе три. Разбиваемся на пары. Ядвига, вы будете с… — она на мгновение задумалась, и в этой паузе было столько зловещего, что я уже успела мысленно попрощаться со всеми своими планами на день, — с Лилией Лил. Она покажет вам окрестности и объяснит правила.

Я подняла глаза и увидела грозную старушку, которая смотрела на меня так, будто уже мысленно составляла список моих будущих проступков. В голове щёлкнуло: «Ничего хорошего не жди, уж я на тебе отыграюсь!»

Я помахала рукой в знак приветствия и пыталась натянуть улыбку дружелюбия, но моя «пара» взглядом пригвоздила меня к месту, будто я уже нарушила десяток правил, просто появившись на свет.

Феликс тихо фыркнул:

— Чувствую, веселье только начинается!

И от этого фырка, от этого кошачьего цинизма, который каким‑то чудом умудрялся быть одновременно и поддержкой, и насмешкой, мне вдруг стало чуть легче. Я расправила плечи. Пусть сегодня я в сером. Пусть меня поставили в пару с самой строгой ведьмой Ковена. Но я всё ещё Ядвига. И даже если мир хочет, чтобы я стала незаметной, у меня есть лавандовое бельё, Феликс и упрямое сердце, которое отказывается верить, что яркость — это роскошь, а не право.

Патрулирование

Лилия Лил подошла ко мне с видом палача, который только и ждал возможности исполнить приговор. Её серая мантия сидела безупречно, будто была зачарована на идеальную посадку: ни складки, ни намёка на небрежность. Волосы были убраны в тугой пучок, из которого не выбивался ни единый волосок — словно сама дисциплина приказала им держаться на месте. А взгляд… он был таким, будто я лично отменила все её любимые заклинания и ещё сожгла гримуар ради растопки камина.

— Следуйте за мной, Ядвига, — произнесла она металлическим голосом, в котором не было ни капли тепла, и зашагала к воротам Ковена, не дожидаясь ответа. Шагала она так, будто каждый шаг был частью строгого ритуала: ровно, размеренно, без лишних движений.

Феликс, трусивший рядом, тихо фыркнул — этот звук был одновременно и насмешливым, и сочувственным.

— Ну что, красотка, готовься к курсу «Как быть серой и незаметной для начинающих», — пробормотал он так, чтобы слышала только я.

— Замолчи, — прошипела я, стараясь не отставать от стремительной походки Лилии и при этом не споткнуться о собственные каблуки, которые явно не были созданы для таких марш‑бросков. — И без тебя тошно.

Мы вышли за пределы Ковена. Здесь, вдали от каменных стен, природа выглядела совсем иначе — будто сбрасывала с себя оковы строгой архитектуры и возвращалась к своей истинной, дикой сути. Деревья склонялись над тропой, словно пытались что‑то прошептать путникам, их ветви тянулись вниз, почти касаясь земли, будто хотели обнять или предупредить. Воздух был густым от магии — не той, что рождается в заклинаниях, а той, что живёт в самом мире: в шелесте листьев, в запахе влажной земли, в тихом дыхании ветра. Казалось, что здесь магия не подчиняется правилам — она просто есть, как есть рассвет или прилив.

— Разломы, — начала Лилия, не оборачиваясь, — это трещины между мирами. Они появляются там, где магия слишком сильна или слишком хаотична. Вчерашняя вечеринка, Ядвига, могла спровоцировать новый разлом. Вы это понимаете?

Её слова упали в тишину, как тяжёлые камни, и эхо от них прокатилось по лесу, заставляя даже листья на мгновение замереть.

Я прикусила язык. В голове всплыли пузырьки пунша, которые пели «It’s my life», светляки с неоновыми надписями, музыка, от которой даже статуи покачивались в такт… Неужели я действительно могла навредить? Не просто нарушить правила, а создать настоящую угрозу?

— Понимаю, — тихо ответила я, и голос мой прозвучал непривычно смирно, будто даже он решил, что сейчас не время для дерзости. — Но я не знала…

— Незнание не освобождает от ответственности, — отрезала Лилия, и в этих словах не было жестокости — только холодная, выверенная истина, которую она повторяла столько раз, что они стали для неё не упрёком, а напоминанием о цене ошибки. — Теперь слушайте внимательно. Мы патрулируем сектор три. Ваша задача — замечать любые аномалии. К ним относятся: мерцание воздуха, искажение звуков, внезапное появление теней там, где их быть не должно, странное поведение животных.

Она остановилась и впервые посмотрела на меня прямо. В её взгляде не было злости — скорее, там читалась усталость человека, который слишком часто видел, как легкомысленность оборачивается бедой.

— Если заметите что‑то, — продолжила она, и каждое слово звучало как отдельное правило, которое нельзя нарушать, — сразу сообщаете мне. Никаких самостоятельных действий. Никаких заклинаний. Никаких… — она окинула взглядом мою серую мантию, задержавшись на едва заметном мерцании, которое никак не хотело исчезать, — украшений. И главное — полная секретность. О разломах не должны знать обычные жители мегаполиса. Паника нам ни к чему.

Я кивнула, чувствуя себя школьницей на первом уроке, которой только что выдали толстенный учебник и сказали: «Читай, запоминай, не вздумай пропустить ни строчки». Феликс демонстративно зевнул, будто хотел показать, что вся эта серьёзность его не впечатляет, но я заметила, как он чуть насторожился — а значит, и он понимал: речь идёт не о пустяках.

Мы двинулись дальше. Тропа постепенно расширялась, ветви расступались, и вскоре мы вышли к спортивной площадке, огороженной невысоким забором. Площадка выглядела странно на фоне древнего леса — как кусочек современного мира, который случайно уронили в прошлое. На ней кто‑то занимался: делал отжимания, подтягивания, крутил сальто с такой лёгкостью, будто гравитация для него была не законом, а рекомендацией.

— Ого, — невольно вырвалось у меня, и в этом «ого» было столько восхищения, что даже воздух вокруг будто стал теплее.

Мужчина повернулся — и я буквально растеклась в лужицу. Каждая мускулка на его теле играла, капли пота блестели на загорелой коже, как крошечные звёзды, а улыбка… О, эта улыбка могла растопить даже ледяную глыбу, заколдованную тремя поколениями ведьм. Он был великолепен — как ожившая статуя древнегреческого бога, только более живой, более… притягательный. В нём чувствовалась сила, которая не нуждалась в демонстрации: она просто была, как солнце, которое не кричит о своём свете, а просто светит.

Он подошёл ближе, вытирая лоб рукой, и спокойно сказал:

— Тут нет разломов. Я проверил территорию час назад.

Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки и вспомнить, что я здесь не для того, чтобы терять голову от красивых улыбок.

— А жаль, — выдавила я, стараясь, чтобы это прозвучало как профессиональное сожаление, а не как флирт. — Я бы помогла… запечатать.

— Ядвига! — голос Лилии Лил прозвучал как удар хлыста, резкий и точный, не оставляющий места для оправданий. — О нравственности слышали? Мы здесь не для того, чтобы флиртовать!

— До встречи, — бросила я красавчику через плечо, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, а не как отчаянная попытка оставить о себе впечатление.

— Обязательно, — подмигнул он, и в этом подмигивании было столько уверенности, что на мгновение мне показалось, будто весь мир подстроился под его ритм. — Территория большая, мы ещё пересечёмся.

— Да иду я, — чуть громче сказала я Лилии Лил и двинулась в её сторону, стараясь выглядеть собранной, а не так, будто только что потеряла способность связно мыслить. — Феликс, узнай, что это за красавчик! — шепнула я фамильяру, когда оказалась достаточно далеко от Лилии, чтобы нас не услышали.

— Чего узнавать? — тихо мурлыкнул Феликс мне на ухо, и в его голосе слышалось лёгкое превосходство кота, который знает всё и даже немного больше. — Я и так всё знаю. Это Леший. Отвечает за силовую защиту территории. И, должен признать, с этой задачей он справляется на отлично, — добавил он с едва уловимым одобрением, будто даже его кошачья натура не могла не оценить такую мощь.

Когда я подошла, Лилия Лил покраснела от возмущения — цвет поднялся от шеи к щекам, как волна, которую невозможно остановить.

— Мы здесь по делу, — процедила она. — Идёмте, Ядвига. У нас ещё половина сектора не проверена.

Пока мы шли дальше, Лилия продолжала читать нотацию о дисциплине и приоритетах, и её слова ложились на лесную тишину, как камни на дно ручья — плотно, надёжно, не оставляя места для сомнений.

— Стражи Ковена должны быть сосредоточены на задаче, — говорила она, шагая вперёд с той же неумолимой уверенностью, с какой река течёт к морю. — Никаких личных симпатий, никаких эмоций. Магия требует хладнокровия.

— Хладнокровия? — переспросила я, невольно вспоминая горячие взгляды Лешего, от которых даже воздух, казалось, становился теплее. — Или просто тепла?

— Ядвига!

— Молчу, молчу, — я подняла руки в знак капитуляции, но в глазах у меня плясали озорные искры, которые не могли погасить ни серые мантии, ни строгие правила. — Просто иногда кажется, что без капли тепла магия становится… пустой.

Лилия только вздохнула — этот вздох был таким глубоким, что в нём слышалась вся история Ковена: века дисциплины, тысячи патрулей, сотни предупреждений, которые никто не хотел слышать.

Но я уже строила планы: как бы «случайно» оказаться на этой площадке завтра утром, когда первые лучи солнца будут скользить по траве, а воздух будет наполнен свежестью и предвкушением. Может, Леший снова будет тренироваться. А может, просто улыбнётся так, что даже самые строгие правила на мгновение перестанут казаться такими уж нерушимыми.

Феликс тихо мурлыкал рядом, и в этом мурлыканье слышалось что‑то вроде: «Ну что, теперь понимаешь, почему серые мантии — это ещё не приговор?»

— По крайней мере, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри разгорается не бунт, а что‑то другое — лёгкое, игривое, но не менее упрямое, — теперь у меня есть стимул приходить на патрулирование вовремя.

И пусть Лилия Лил пока не верила, что дисциплина и яркость могут уживаться. Пусть Ковен считал, что стиль — это роскошь. Я знала: иногда достаточно одной улыбки, одного луча солнца, одной искры, чтобы даже самый серый день стал чуть светлее. И я собиралась доказать это — шаг за шагом, патруль за патрулём.

Крошечное жилище и тихий бунт

— И это… всё? — я стояла посреди крошечной комнаты и пыталась осознать, что теперь это моё жилище на неопределённый срок. Пространство было настолько тесным, что, казалось, даже воздух здесь был упакован плотнее, чем в других местах — будто специально, чтобы не оставалось места для лишних мыслей и мечтаний.

Кровать у стены, стол, стул, шкаф — всё строгое, серое, безликое, будто созданное не для жизни, а для того, чтобы напоминать: ты здесь не для уюта, ты здесь для службы. Даже окно казалось каким‑то приглушённым, словно его специально зачаровали, чтобы снаружи не проникало слишком много света — будто яркость была здесь под негласным запретом.

Я подошла к окну и потрогала стекло — холодное, гладкое, без единого блика, будто оно не хотело ничего отражать. За ним виднелись башни Ковена, мрачные и величественные, как будто насмехались надо мной: «Ну что, привыкла к вечеринкам и блеску? Теперь привыкай к тишине и порядку».

— Ну, — Феликс запрыгнул на кровать, принюхался, покрутился на месте, будто пытался уловить все скрытые запахи этого места, потом улёгся, вытянув лапы, — могло быть хуже. Могли поселить в подвале. Там, говорят, водятся не только крысы, но и древние заклинания, которые шепчут по ночам.

— Могли, — буркнула я, обводя взглядом голые стены, которые словно впитывали в себя любой намёк на радость. — Но это не отменяет того факта, что здесь всё такое… серое. Как будто кто‑то взял и стёр все краски мира, оставив только оттенки мышиного.

В углу стояли коробки с вещами, выданными Ковеном. Они просто вызывали панический страх — как будто в них была упакована сама суть дисциплины: строгая, бескомпромиссная, не терпящая возражений. Я присела рядом и начала разбирать их, чувствуя, как настроение падает с каждой секундой, словно камни, которые тянут ко дну.

Мантии — все мышиного цвета, без единого украшения, ткани такие жёсткие, что, казалось, они хрустели при каждом движении, будто сами хотели напомнить: «Ты теперь часть системы, забудь про лёгкость». Постельное бельё — блёкло‑серое, будто выцветшее за сто лет, на ощупь — как наждак, который должен был со временем стереть и мою дерзость. Полотенца — жёсткие на ощупь и такие же унылые, с едва заметной меткой «Ков. № 3», словно даже полотенца здесь были пронумерованы и учтены. Набор базовых зелий в невзрачных склянках — «Успокоительное», «Концентрация», «Сон без сновидений» — будто Ковен заранее знал, что мне захочется сбежать от этой реальности. И, наконец, учебник «Основы дисциплины стражей разломов» в серой обложке, такой толстой, что я невольно содрогнулась: сколько же часов придётся провести за его изучением, прежде чем я смогу снова почувствовать, что живу, а не просто выполняю инструкции.

— Неудивительно, что все ходили с такими хмурыми лицами, — бурчала я себе под нос, перебирая мантии, которые шуршали, как сухие листья в безветренный день. — Да тут через неделю сама станешь такой же — серой и бесчувственной.

Я вздохнула и открыла свой чемодан. Вот где было настоящее спасение. На меня с радостью смотрели постеры с концертами магических рок‑групп — «Громовые руны», «Заклинатели ветра» — яркие, с огненными всполохами и сияющими гитарами, будто даже в бумаге жила частичка той энергии, которая заставляла залы взрываться аплодисментами. Рядом лежал яркий плед в оранжево‑фиолетовых тонах — подарок русалок, мягкий и пушистый, будто облако, которое решило стать вещью.

Да, дома я собиралась быстро, кидала всё, что попадалось под руку, но и то, что я сейчас доставала из чемодана, радовало меня с каждым разом всё сильнее, словно каждый предмет шептал: «Мы с тобой, мы не дадим тебе забыть, кто ты». Наборы разноцветного кружевного белья — лавандового, изумрудного, алого, с вышивкой и рюшами — будто маленькие флажки, которые заявляли: «Даже если снаружи ты в сером, внутри ты — праздник». Флакон «Эликсира радужного настроения» — всего три капли, но они меняли цвет в зависимости от эмоций: сейчас переливались нежно‑розовым, словно намекая, что всё не так уж плохо. Зеркало в резной раме, которое подмигивало мне, когда я была в хорошем настроении, и показывало мой идеальный образ, когда я чувствовала себя неуверенно. Маленький кристалл «Солнечного смеха» — он тихо звенел, когда рядом было что‑то весёлое, будто ловил радость и хранил её, чтобы потом поделиться. Пара туфель на каблуках с зачарованием «Лёгкость шага» — пусть и не для патрулирования, но для души, чтобы даже в самом строгом месте я могла вспомнить, каково это — чувствовать себя свободной.

Постепенно комната начала преображаться, словно просыпалась от долгого сна. Постеры заняли стены: «Громовые руны» теперь сверкали огненными рунами прямо над кроватью, будто обещали, что даже здесь можно найти место для магии и музыки. «Заклинатели ветра» раскинули крылья над столом, словно хотели унести меня прочь от серых будней. Плед укрыл кровать, добавив ярких пятен в серость, и комната сразу стала чуть теплее, чуть живее. Я аккуратно разложила бельё в ящик шкафа — цвета радуги спрятались под серой крышкой, но я‑то знала, что они там, и этого было достаточно. Кристалл «Солнечного смеха» я поставила на подоконник — он тут же зазвенел тоненько, будто смеясь над самой идеей того, что можно заставить мир быть только серым.

Я поставила зеркало на стол и улыбнулась своему отражению — и оно тут же подмигнуло мне в ответ, будто говорило: «Вот видишь, мы справимся».

— Ну вот, уже лучше, — прошептала я, оглядываясь по сторонам. — Теперь это хотя бы немного похоже на дом.

— Главное, чтобы Лилия Лил не увидела, — Феликс скептически осмотрел оранжево‑фиолетовый плед, потыкал его лапой, будто проверял, не исчезнет ли он от одного прикосновения дисциплины. — Она решит, что это нарушение дресс‑кода для интерьера.

— Пусть попробует что‑то сказать, — я поправила постер с «Громовыми рунами», который чуть не съехал, и в этом движении было столько упрямства, что даже воздух будто стал плотнее от моей решимости. — У меня есть права. И право на самовыражение — одно из них.

Феликс фыркнул, но в этом фырканье слышалось не столько осуждение, сколько привычное принятие моего безумия.

— Только не устраивай тут вечеринку, ладно? — пробурчал он. — А то нас выселят в подвал. И тогда даже русалочий плед не спасёт.

— Обещаю, — я подмигнула ему, и в этом подмигивании было столько озорства, что даже серые стены на мгновение показались чуть менее мрачными. — Пока что — только тихий бунт.

И тут я заметила на дне чемодана небольшой свёрток, который будто прятался от чужих глаз. Развернула — и на ладонь выпал амулет: серебряный круг с вписанным в него символом — спиралью, обвивающей каплю. Он слабо мерцал, будто дышал, и в этом мерцании было что‑то живое, что‑то, что не подчинялось строгим правилам Ковена.

— Феликс, смотри! — я протянула амулет коту. — Я совсем забыла про него. Это же «Сердце хаоса» — бабушкин подарок. Она говорила, что он помогает находить баланс между порядком и безумием. Что иногда, чтобы сохранить равновесие, нужно позволить себе немного нарушить правила.

Феликс понюхал амулет, прищурился, будто пытался прочитать его историю по запаху, и после долгой паузы произнёс:

— Выглядит… мощно. И опасно. Ты уверена, что хочешь его носить? В этом месте любая искра может превратиться в пожар.

— Абсолютно, — я надела цепочку на шею, и амулет лёг на грудь, как что‑то родное, как часть меня, которую я чуть не потеряла в суете сборов. Его мерцание стало чуть ярче, будто он радовался, что наконец‑то снова со мной.

В тот же миг кристалл «Солнечного смеха» зазвенел громче, будто приветствовал нового союзника, а зеркало подмигнуло мне особенно лукаво, словно знало какой‑то секрет и хотело, чтобы я тоже его узнала.

— Видишь? — улыбнулась я, чувствуя, как внутри разгорается не бунт, а что‑то другое — лёгкое, игривое, но не менее упрямое. — Он уже работает.

— Или просто реагирует на твоё безумие, — проворчал Феликс, но в глазах у него мелькнуло одобрение, будто он тоже был рад, что в этой комнате снова есть место для чуда.

Я оглядела комнату. Да, она всё ещё была маленькой и тесной, и башни Ковена по‑прежнему нависали над ней, напоминая о дисциплине и порядке. Но теперь в ней жили краски, музыка и магия — моя магия. И пусть Ковен считает, что знает, как нужно жить. Я покажу им, что даже в самой строгой системе есть место для чуда — нужно только не бояться его замечать.

Вечерняя лекция

Вечером всех молодых стражей собрали в большом зале на лекцию. Пространство было внушительным, но отчего‑то казалось тесным: высокие своды, тёмные балки, ряды скамеек, на которых мы сидели, словно послушные ученики, готовые впитывать мудрость веков. Воздух пах воском, старыми пергаментами и чем‑то ещё — возможно, самой сутью дисциплины, которая оседала на коже, как тонкая пыль.

Мадам Лилия Лил, разумеется, оказалась ведущей. Она стояла у кафедры в безупречной серой мантии, прямая, как стрела, будто сама была воплощением тех правил, о которых собиралась говорить. Её поза не допускала ни капли небрежности: плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, руки спокойно лежат на кафедре — ни лишнего жеста, ни намёка на волнение.

— Страж разломов — это не просто маг, — говорила она ровным, размеренным голосом, который, казалось, был специально создан, чтобы проникать в сознание и оседать там, как тяжёлый, но необходимый груз. — Это воин, дисциплинированный и сосредоточенный. Ваша задача — всегда быть наготове, уметь защищать, предвидеть угрозу и действовать без промедления. Магия требует хладнокровия, а не… — она на мгновение задержала взгляд на мне, и в этом взгляде не было ни злости, ни особого внимания — просто констатация факта, — ярких проявлений.