Леди бездна

Лариса Володина

Леди бездна

Вместо пролога

—Для большой любви должен быть большой гроб, —сказал белый кролик и вытер мохнатой лапой пот со лба.

Над Вечным морем вставал рассвет. У кромки синей воды стоял большой восьмиугольный гроб с откинутой крышкой. Кролик озабоченно выбирал из песка маленькие серебряные гвозди и вбивал их по краю серой обивки с помощью огромного молотка с длинной ручкой. Рядом с ним суетились взъерошенный бобер и большой бурый медведь, на шее у которого, словно воротник, болтался удав.

—Что? —Кролик поднял на меня воспаленные красные глаза и перевел взгляд на внутренность гроба, где спокойно могли разместиться несколько человек. Она была без отделки. Простое белое дерево. —Какая любовь, такой и гроб.

Я потрясенно молчала.

—Эти гвоздики такие маленькие, —забубнил бобер, обращаясь к кролику. —Ты их будешь неизвестно сколько прибивать.

Кролик сердито насупился и протянул бобру горсть гвоздей. Тот обрадованно стал прокалывать ими обивку, вкручивая словно шурупы.

—Неужели она вообще существовала, эта большая любовь? —пробасил медведь.

Сложив лапы на груди, он с интересом наблюдал за своими приятелями.

—Не знаю я никакой большой любви, —заявил бобер набычившись.

—Потому что ты думаешь своей нижней частью, —отрезал кролик, лупя молотком по гвоздям.

—Если моя нижняя часть ничего не чувствует, —заметил бобер напыщенно, —значит, и я ничего не чувствую.

—Неужели все сводится только к этому? —продолжал медведь задумчиво.

—Все начинается этим и заканчивается тоже этим, —ответил бобер.

Медведь удовлетворенно закивал, схватил удава за хвост и стал его головой вколачивать гвозди словно молотком. Удав даже не пикнул. Дело заспорилось, скоро и гроб, и крышка были готовы.

—Отлично! Отлично! —потер лапы кролик. —Теперь похороны!

Компания подтащила гроб к воде, и медведь куда-то убежал. Через минуту он вернулся с большой металлической тачкой, груженной всевозможным хламом—серебряными шариками, деревяшками и старыми тряпками. Кролик радостно подпрыгнул и стал озабоченно рыться в мусоре.

—Где же она? —приговаривал он, засунув голову в вонючую кучу. —Так…Это благодарность…Это печаль… Это прощение. —Серебряные шарики полетели во все стороны, застревая в белом песке. —Вот! —заорал кролик как ненормальный. —Нашел!

Схватив какой-то небольшой предмет, завернутый в кусок светлой, ткани, он развернул его и торжественно выпрямился.

Лохматые лапы держали за хвост дохлую крысу.

—Большая любовь, —заявил кролик тоном мажордома, объявляющего о прибытии короля.

Я уставилась на крысу с отчаянием, на которое, как мне казалось, была уже не способна, но промолчала.

—Пора, —сказал медведь горестно и похлопал кролика лапой по плечу, отчего тот едва не упал.

Кролик зарыдал, разбрызгивая слезы, и торжественно опустил крысу в гроб. Крышку закрыли и под вздохи провожающих и вопли кролика «на кого ты нас покинула» стали спускать гроб на воду.

Мы хоронили большую любовь…

Неужели это правда? Неужели все, во что я верила, о чем мечтала, только дохлый обман? Неужели она действительно умерла?

Я провожала большую любовь, высокое чувство чистоты и света словно хоронила умершего друга, а может, часть себя. Было так больно, словно вынимали сердце. И это чувство потери чего-то гораздо более важного, чем просто идеалы, потрясло меня.

—Нет! —закричала я, и, оттолкнув провожающих, бросилась в воду.

Сорвав крышку, я схватила дохлую крысу и выскочила на берег. Лохматые головы дружно повернулись, и похоронная команда уставилась на меня с укором и жалостью. Я отступила, судорожно прижимая крысу к груди.

—Не надо, не жалей, —сказал тихий голос, и за спинами зверей возник черный клоун. —Ты ее не спасешь. Она мертва. Некого спасать.

Я прижала крысу и громко заплакала, отрицательно мотая головой.

Похоронная команда сделала шаг вперед. Я отступила.

—Не отдам.

—Она мертва, —повторил клоун мягко, и черные губы на выбеленном лице тронула усмешка. —Давно мертва. Ее вообще никогда не существовало. Все твои романические представления о ней—всего лишь иллюзии. Пора научиться видеть реальность. И начинать жить в ней.

Вытирая слезы, я оторвала кусок ткани от подола платья и бережно завернула в нее крысу. Потом упала на песок, баюкая сверток словно ребенка.

—Я никуда не уйду отсюда, пока она не оживет.

Клоун тяжело вздохнул и опустился рядом со мной.

Я с нежностью обняла крысу и заплакала еще горше.

—Высокая чистая любовь, —бормотала я, словно в трансе. —Большая. И прекрасная. Без ревности и злобы. Без зависти и ненависти. Без лжи. Без темноты. Только чистота. Только свет. Она существует. Я знаю, что она существует. Она не могла умереть.

Я подняла на клоуна глаза, до боли всматриваясь в холодное непроницаемое лицо, но он даже не обернулся.

— Ваш высокий мир, —говорила я.— В нем только пустота и холод. Я не стану, никогда не стану такой как вы. Не хочу быть похожей на вас. Я лучше умру, —продолжала я отчаянно. — Если потребуется, я все разрушу и буду строить заново. Но я не пойду дальше, пока не верну ее.

Чувство глубокого облегчения пришло вместе со слезами. Я вдруг совершенно отчетливо поняла, что не хочу и не стану другой. Даже если выгляжу смешной. Или глупой. Даже если стану несчастной или отверженной. Я останусь собой. И это освобождение сделало меня почти счастливой.

Потому я совсем не удивилась, когда крыса зашевелилась. Маленькие острые зубки укусили меня за палец. Я вскрикнула. Крыса вырвалась из моих рук и молнией рванула вдоль берега на запад.

—Ну что же, —отозвался клоун, вытирая ладонью мокрое от слез лицо. —Только чистота… Только свет…

Глава первая. Счастливый мир

Часть 1. Граница миров

Затрапезный маленький оркестр играл вальс. Старые литавры, потрескавшийся барабан, две скрипки, труба и свирель— странное сочетание и не менее странные музыканты. Медведь, зайцы, скунс, осел и даже тигр озабоченно свистели, дудели и тарахтели, надувая щеки от натуги. Но старые инструменты только печально вдыхали, у них давно уже не было сил на такие подвиги.

Площадка с музыкантами висела в чернильно-черной пустоте. Она переливалась прозрачными волнами, словно океан вдруг решил сменить окрас и социальную принадлежность, превратившись из принца в гробовщика. Я стояла на поверхности, которой не существовало, и волны мягко обхватывали мои ноги. Между мной и незадачливым оркестром была натянута розовая шелковая лента.

—Добро пожаловать в высокий мир! —завопил противный тенор. —Прошу вас, леди, перерезать ленточку! Торжественное открытие нового уровня сознания начинается!

Вокруг меня радостно запрыгали два кролика и осел. Кривляясь и заглядывая мне в глаза, белый кролик с черным ухом протянул мне маленькие ножницы, но торжественная церемония прервалась самым вульгарным образом.

—Назад! —заревел голос с закрытой территории, и оркестр заскрежетал и смолк. —Леди должна ответить на вопрос! Такова цена входа в высокий мир.

—Какой еще вопрос?!—заверещал черный кролик с белым ухом. —Ты что, рехнулся?! Не видишь, кто перед тобой?! Ей не нужны никакие вопросы. Она и так войдет!

—Не положено! —На меня из-за ленточки уставились два больших черных глаза на огромной лоснящейся физиономии. Бегемот обиженно запыхтел и добавил: —Всем задают вопрос. Такие правила.

—Какие правила? Какие правила?!—засуетился слева от меня белый кролик с черным ухом.

Он прополз под лентой и, взглянув снизу вверх на бегемота, протянул ему в мохнатой лапе огромный круглый леденец на палочке.

—Не надо никаких вопросов! —затараторил справа черный кролик с белым ухом.

Пританцовывая и заглядывая в глаза бегемоту, он протянул ему второй леденец.

—Хм, —пробурчал бегемот. —Ну, если она все знает…

—Знает, знает, —закивали кролики, а осел радостно запрыгал на задних ногах с ножницами в передних.

—Ну, тогда ладно, —пробасил бегемот, засовывая оба леденца себе в пасть.

Оркестр тут же засвистел и запыхтел, скрипки, фальшивя, заиграли вальс «На сопках Маньчжурии». Осел сунул мне в руки ножницы, и я перерезала ленту, кусочек, который тут же оказался упрятанным в синюю бархатную коробочку.

—Добро пожаловать в высокий мир! —проревел голос, и стало темно.

Я очнулась сидящей на стуле в маленькой плохо освещенной комнате с решетками на окнах, в которые сочилась глухая ночь. Передо мной за большим деревянным столом, развалившись, сидел хмурый мужчина в черной кожаной куртке, таких же брюках и высоких сапогах.

—Вы арестованы, —просипел он.

—За что? —возмутилась я.

—За контрабанду конфет, дачу взятки должностному лицу и нарушение правил перехода границы высокого мира.

—Это не контрабанда и не взятка, —ответила я, выгораживая кроликов. —А подарок.

—Тогда почему не ответили на вопрос? —спросил он, ехидно ухмыльнувшись.

—Могу ответить, если настаиваете.

—Ладно. —Он откинулся на спинку стула и спросил строго. —Вы умеете любить?

Пораженно уставившись на мужчину, я задумалась.

—Не умею, —ответила я, наконец, и потупилась. —То есть…понимаете… Я чувствую привязанность и любовь… Но я не уверена, что они настоящие.

—А жизнь за любимого человека вы готовы отдать?

—Да.

—А всем пожертвовать?

Я с тоской посмотрела в черные глаза.

—Нет, —ответила я отчаянно. —Не могу пожертвовать долгом и дорогой, по которой иду.

—Вы хотите сказать, что ваши мама и папа… и близкие люди… они вам не дороже дороги? То есть, дорога для вас превыше любви? —спросил он, нахмурившись, и в его глазах заплясало алое пламя.

Я тяжело вздохнула.

—Да.

—А если там ничего нет? —спросил он с болью, меняясь в лице. —В конце вашей дороги? Если там только темнота?

Что-то тяжелое сжало мне грудь, притаившись там, словно камень, но я ответила хмуро и устало:

—Я смогу это узнать, только когда дойду туда.

Мужчина смотрел молча, тяжело и долго. Его взгляд размазывал меня по стулу.

—Ну что ж, —выдавил он, наконец. —Добро пожаловать в высокий мир.

Он неохотно поднялся, вышел из-за стола и открыл дверь.

—Что там? —спросила я, с ужасом вглядываясь в непроглядный мрак.

—Пустота. —ответил он. —В ней плавают словно мыльные пузыри, огромные острова, наполненные маленькими частицами, каждая из которых—вечность. В них живут могучие боги, способные создавать богов. —Мужчина обернулся и посмотрел на меня. Его бледное лицо перекосило страдание. —Только любви ты здесь не найдешь. Единственной любовью, которая тебе будет доступна, станет та, что ты возьмешь с собой.

И исчез в темноте.

Часть 2. Начало всех рек

У берега на лазоревых волнах покачивалась лодка из темного дерева. Фигура, закутанная в черный плащ, сидела на носу и даже не пошевелилась, пока я устраивалась на дощаном сиденье. Едва я села, лодка тихо отошла от берега.

Нежные краски утра быстро увяли, закат потемнел, и скоро мы окунулись в темноту. Она была бескрайней. И такой глубокой, что я ощущала ее чистоту как суть. Мы плыли в ней, словно в хрустальной черной воде, в тишине и странном покое, которые росли вместе с угасанием остатков света. Наконец, тишина и покой поглотили маленькую лодку, и она утонула в них.

—Не бойся, —заговорил мой попутчик. —Это не зло. Это другая форма существования. Темнота—ее отражение, суть. Посмотри.

Резким движением он сбросил плащ, и я увидела, что он горит золотым глубоким светом. Контуры фигуры напоминали человеческие, но это было единственным сходством. Форма и только, за которой полыхало пламя.

—Посмотри на себя, —сказал он.

Взглянув на свои руки, я опешила— я горела таким же ровным золотым светом, как и он.

—Куда ты везешь меня? —спросила я с дрожью.

—К тому, кто спит, но сейчас проснулся, —ответил он.

Хрустальный черный свет переливался волнами вокруг нас, и я подумала, что никогда до конца не понимала, как это прекрасно—черное, как оно глубоко и нежно, как восхитительна эта яркая субстанция, в которой мы плыли словно в воде. Наконец, лодка остановилась. Лодочник встал во весь рост и произнес тихо и почтительно:

—Великий?

—Спасибо, Арус, —отозвался низкий мелодичный голос. —Пусть она подойдет.

Лодочник повернулся ко мне и подал руку. Я прошла по дну лодки к носу, и он почтительно помог мне выйти из нее. Мне показалось, что это маленький остров. Суша выглядела более плотной, чем хрустальное море. Потом я подумала, что иду по телу живого существа, такой мягкой и теплой была поверхность. Я шла, пока темнота не сгустилась до ощущения присутствия.

—Я чувствую тебя, —сказала я тихо.

И в темноте открылись зеленые глаза. В них горел странный звездный свет, соединение страсти и холода. Они пронзали словно рентген, и все же были нежными и какими-то грустными.

—Ты чувствуешь тоску и потерянность, —сказал голос. Он разносился на километры пустоты, и я отчетливо понимала, что в ней никого нет—только я и он. —Тебе наскучил мир, в котором ты живешь?

—Не знаю, что со мной, —ответила я без всяких попыток скрыть или исказить свои чувства. Что-то внутри меня приняло этот разговор и не противилось откровенности. —Мне кажется неправильным все, что я делаю. Я постоянно сомневаюсь, туда ли иду. Чувствую тревогу, иногда страх. И постоянно боюсь, что сбилась с дороги или выбрала неправильную. Я останавливаюсь, сверяюсь со своим внутренним «я», но оно не всегда отвечает мне.

—Ты растешь, и твои сомнения —признак роста, —отозвался голос. —Самоуверенность свойственна вырождающемуся, а не рождающему. Творец всегда должен сомневаться в том, что он делает. Это позволяет избежать ошибки и дает толчок для возрождения и движения вперед. —Голос помолчал и, обращаясь к лодочнику сказал: —Она готова, Арус.

—Я понял, Великий, —ответил тот тихо.

Наступила тишина, которая мягко обволакивала меня. Наконец, проглотив комок в горле, я спросила то, что мучило:

—Это ты меня создал?

—Да, я, —ответил голос.

—Зачем?

—Я создавал творца, —ответил он.

—Значит, это ты был в самом начале? В начале всего?

—Я и есть начало всего, —ответил он. —Мои глаза и моя форма—только дань твоему восприятию.

—А темнота вокруг?

—Это мои слезы. В чем может нуждаться бессметное существо, которое начало и конец всему, как не в товарище, который разделит его одиночество. Я создал творца, способного рождать свет, нечто противоположное тому, что есть я. Он получился ярким, нежным, чистым. Но он хотел ваять и строить. Поэтому я отпустил его. —Голос умолк. Потом продолжил: —Наигравшись, ты возвращаешься ко мне и на какое-то время, утомленная, засыпаешь в моих объятиях. Я баюкаю твой сон. Рассказываю тебя истории и сказки. Это единственные мгновения, когда я по-настоящему счастлив. Потом ты просыпаешься и убегаешь—и так до следующего раза. Когда ты просыпаешься, то словно начинаешь жить заново. Потому я слежу за этапами твоего взросления, чтобы помогать тебе и понимать, готова ли ты двигаться дальше, и как скоро вернешься ко мне.

—И твой служитель привел меня, чтобы ты мог понять это.

—Да. Я не хочу, чтобы ты ошиблась или тебе был причинен малейший вред.

—А сейчас? Ты сказал, что я готова. К чему?

—К следующему этапу развития. Ты скоро все поймешь.

—А что происходит с мирами, которые я строю, когда я возвращаюсь к тебе?

—Они исчезают. Ничто не может жить во мне. Только ты.

—А кроме нас с тобой есть кто-то еще?

—Нет, никого. Только мои служители. Но они— только часть меня.

—А до тебя? Что было до тебя?

—Ничего.

—Я не хочу уходить, —пробормотала я, уютно устроившись в мягкой темноте. —Я хочу остаться с тобой.

—Ты не завершила цикл, —вздохнул Великий. —Это будет беспокоить и травмировать тебя. —Обняв меня, он молчал какое-то время. Потом добавил: —Это ничего. Я подожду.

Часть 3. Территория темноты

—Я знал, что ты вернешься, —сказал лодочник. —Потому и не уходил.

—Здравствуй, Арус.

Он жестом предложил мне сесть—и лодка понеслась по лазоревому морю.

Некоторое время мы просто плыли, наслаждаясь тишиной и мягким светом.

—Сейчас, —сказал Арус, вглядываясь в горизонт. —Держись крепче.

—Переход такой сложный?

—Разумеется, он сложный, —ответил он. —Это ведь не из мира в мир.

Точка на горизонте очень быстро увеличилась и превратилась в невероятных размерах серо-белую птицу. Она обхватила нашу лодку громадными лапами с загнутыми черными когтями и взмыла в небо.

Я подняла голову— и увидела мощные ноги и страшную голову с загнутым клювом, которая, склонившись, внимательно меня рассматривала.

—Не надо, Риу, ты испугаешь ее, —отозвался Арус, и птичья голова моментально исчезла.

Огромные крылья, каждая величиной со стадион, закрыли небо—мы взмыли в высоту.

Я ощутила перемену, потому что перестала на мгновение дышать. Свет вспыхнул и погас. Когда он снова загорелся, лодка качалась на темно-серых волнах. Пасмурное небо нависало над нами. Я неожиданно поняла, что это реальность, а не пустота. Воздух был наполнен запахами соли и водорослей. Я чувствовала свой вес и свое тело как нечто вещественное. Я ежилась от прохладного ветра. Опустив ладонь в воду, я ощутила ее прохладу и тягучую плотность.

—Здесь все немного не такое, как в твоем мире, —отозвался Арус, направляя лодку к темнеющему берегу. —Но настоящее.

—Где находится этот мир? —спросила я.

—Нигде, —ответил он.

Лодка уткнулась носом в серый песок, и Арус легко вытянул ее на берег. Рядом я заметила с десяток таких же лодок. Он привязал лодку к колышку, завернул цепь и припечатал огнем, который извлек из ладони, словно печатью.

—Зачем это? —удивилась я. —Кто-то ворует ваши лодки?

—Нет, —возразил он, улыбаясь. — Проказничают. Отвязывают лодку, и она уплывает. Приходишь—ее нет. Приходится делать новую. А иногда на это просто времени нет, если дело срочное. Идем.

Мы пошли по песку к далеким холмам. Когда впереди показались деревья и трава, меня что-то толкнуло в грудь. Я остановилась, прислушиваясь. Это мир был крохотным и замкнутым на себя. Я чувствовала его предельность, за которой бушевало черное и прозрачное.

—Пожалуйста, подожди, —попросила я с волнением и пошла в сторону темнеющего воздуха.

Пройдя немного, я положила руку на невидимую преграду, ощущая слабую пульсацию бесконечного, теплого и живого. Вздохнув, я сползла по прозрачной стене и тихо заплакала. Странное, щемящее чувство ребенка, который хочет домой, сдавило мне грудь – и медленно выходило со слезами, не принося облегчения.

—Скучаешь за Ним? —Арус вздохнул. —Дети всегда так. Сначала говорят своим родителям: «Я хочу самостоятельности, буду жить отдельно, я справлюсь», а потом тихонько плачут в подушку за домом, за теплотой и заботой, которые оставили, чтобы стать взрослыми. Потом возвращаются домой, в свою постель, сворачиваются клубочком на кровати в старой милой комнате, и засыпают, счастливые, под родительским крылом. Разве это не есть счастье?

Я вытерла слезы, и он помог мне подняться. В молчании мы пошли дальше. Когда впереди показались очертания строений, я подумала, что брежу.

—Я же тебе говорил, это место не похоже ни на что, —сказал Арус, заметив на мое удивление.

У домов города не было стен и крыш. И все же город существовал. Помещения или здания рождались, как только я думала о них. Они не имели ни одного острого угла и напоминали формой овал. Их очертания все время менялись, а краски струились и мерцали, прозрачные и неяркие, от темно-серой до бледно-голубой. Мы вошли в город словно в живое существо, материнскую утробу.

—Здравствуй, Великая, —сказал голос, и я увидела такое же сияющее существо как мой спутник.

—Здравствуй, —ответила я, потом спросила тихо Аруса: —Почему он так странно называет меня?

—Разве ты не Его дочь? —отозвался он спокойно.

—Здравствуй, здравствуй, —неслось со всех сторон.

—Здравствуйте, —шептала я, совершенно растерявшись.

Это мир, такой необычный, не казался мне чужим. Я принимала его, хотя мне и тяжело дышалось в нем.

—Нам надо поторопиться. —Арус посмотрел на меня обеспокоено. —Мы слишком далеко от твоей физической оболочки—она может разрушиться. Пойдем.

Он ввел меня в небольшой овал, наполненный бледно-розовым светом, где собрались, вероятно, все жители удивительного города.

—Сколько вас? —спросила я.

—Двенадцать, —ответил кто-то. —Когда Великий спит, наша основная забота—ты. Мы следим, чтобы ты ни в чем не нуждалась, наблюдаем за твоими передвижениями, тем, как ты растешь. Когда приходит срок, мы провожаем тебя домой. Когда ты засыпаешь, просыпается Великий, и тогда работы у нас гораздо больше. Мы устраняем все последствия твоих игр, восстанавливаем нарушение сути, если это происходит, выполняем другие поручения Великого.

—Почему мы спим по очереди? Когда же мы бываем вместе?

—Вы проводите вместе какое-то время, но недолго, чтобы не уставать друг от друга. Такой режим выработался на протяжении длительного времени. И он удобен для вас обоих. Стань сюда.

В центре комнаты появился сияющий круг.

—Настало время восстановить вашу связь, —сказал кто-то. —Теперь ты всегда будешь чувствовать Его.

Сияющие фигуры сомкнулись вокруг меня, вспыхнул свет— я моя жизнь изменилась кардинально…

Я чувствовала темноту. Как нечто вещественное. То, что составляет суть. Она не давила и не пугала. Ее прозрачная структура напоминала черный алмаз, глубокая, чистая. Живая.

Потом я увидела каменные колонны, украшенные барельефами терракотового цвета и лепными фигурами людей, зверей и других существ. Я висела в центре чего-то круглого и большого. Был ли это зал? Я не знала—просто не ощущала его стен, хотя отчетливо чувствовала пол и потолок.

—Это изображения живых существ, обитающих в мирах Великого, твоего Отца, —сказал женский голос. —Великий сам выбирает, кто достоин чести быть изображенным. Колонны все время прибавляются—мы никогда не знаем, сколько их на самом деле.

Рядом со мной плавало сине-фиолетовое прозрачное облачко, невесомое и подвижное.

—У тебя нет формы, —сказала я.

—Да, я так выгляжу. Тебе это мешает?

Облачко замерцало и превратилось в молодую женщину в строгом коричневом костюме с короткими черными волосами. Настоящий синий чулок. Или работница музея.

—Так лучше? —спросила она, поправляя большие очки в роговой оправе.

—Нет, —ответила я.

Она снова превратилась в облачко.

—Это зал очень красив, —заговорила я, помолчав.

—Это не зал. Поскольку у него нет стен, —ответила она.

Я пролетела чуть дальше, маневрируя между колонн, и наткнулась на широкую лестницу, которая вела вниз, в темноту.

—Нам нужно спуститься? —спросила я с некоторым беспокойством.

—Разумеется, мы спустимся, но не сейчас, —ответила женщина.

—Что это за место?

—Твой дворец.

—Мой дворец, —протянула я с иронией.

—Да, твой дворец. Посмотри сюда.

Облачко подлетело к краю лестницы, я последовала за ним. Площадка с колоннами составляла центр композиции. Она поднималась над огромными залами, словно башня. От нее вниз расходились лестницы, перед одной из которых я сейчас стояла. Залы сменялись красивыми зданиями, площадями, крытыми переходами, перемешиваясь в причудливый дворцовый комплекс. Он освещался холодным белесым светом и исчезал за горизонтом—я не могла ни понять, ни принять его размеров.