Вне Игры Тринадцатого

— Доброе утро, — произнёс он, окидывая аудиторию взглядом поверх очков, который был одновременно рассеянным и проницательным, как у человека, который видит больше, чем показывает. — Сегодня мы продолжим разговор о нервной системе головоногих моллюсков, и я надеюсь, что вы подготовились, потому что я планирую задавать вопросы. Много вопросов.

По аудитории прокатился сдержанный стон, и я поймала взгляд Ив, которая закатила глаза и едва слышно прошептала: «Осьминожьи нервы в восемь утра — это преступление против человечности». Я улыбнулась, открыла тетрадь на чистой странице и приготовилась записывать, хотя мысли мои всё ещё витали где-то далеко — на парковке перед общежитием, в автобусе до Тусона, рядом с Кейдом Уокером и его очаровательной задницей, о которой я категорически, абсолютно, стопроцентно не думала. Ну, почти.

Профессор Хендерсон захлопнул свой ноутбук с тем характерным сухим щелчком, который служил нам сигналом к освобождению лучше любого звонка, — звонок, собственно, прозвенел минутой раньше, но Хендерсон, верный своей репутации, проигнорировал его с величественностью авианосца, не замечающего мелкую рябь на воде, — и аудитория 314 мгновенно наполнилась шумом: скрип отодвигаемых стульев, шорох рюкзаков, треск застёжек-молний, приглушённый гул десятков голосов, которые после полутора часов вынужденного молчания наконец дорвались до свободы и теперь навёрстывали упущенное с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Лекция по нервной системе головоногих, надо признать, выдалась на редкость насыщенной: Хендерсон, воодушевлённый чьим-то неосторожным вопросом про аксоновые волокна кальмара, пустился в такие дебри нейробиологии, что к концу пары у меня в тетради красовалось нечто, отдалённо напоминающее стенограмму безумного учёного, — стрелки, диаграммы, обведённые трижды термины, которые я, скорее всего, никогда в жизни больше не встречу, но которые, по мнению профессора, были «абсолютно необходимы для понимания эволюции нервной системы».

Ив, которая к середине лекции перестала даже притворяться, что записывает, и вместо этого рисовала на полях тетради каких-то фантастических существ — не то медуз с человеческими глазами, не то людей с щупальцами вместо волос, — захлопнула свою тетрадь с таким облегчением, словно только что отбыла срок в тюрьме строгого режима, и потянулась, закинув руки за голову и хрустнув позвонками так громко, что сидящий впереди парень обернулся и посмотрел на неё с лёгким испугом.

— Если я ещё раз услышу слово «аксон», — произнесла она, поднимаясь со стула и закидывая рюкзак на плечо, — я лично пойду в лабораторию и выпущу всех подопытных кальмаров в фонтан во дворе. Пусть плавают на свободе, подальше от Хендерсона и его диаграмм.

— Ты же понимаешь, что они погибнут в пресной воде через пятнадцать минут, — заметила я, убирая телефон в карман юбки (он предательски молчал всю пару, и я успела проверить его раз, кажется, пятьдесят — хотя, конечно же, не считала, — просто чтобы убедиться, что Кейд не написал ничего нового, и каждый раз экран был пуст, если не считать уведомления от мамы, которая прислала мне фотографию их с отцом багажа с подписью «Готовимся к Нью-Йорку, твой отец взял шесть галстуков, представляешь? ШЕСТЬ»).

— Это метафора, Бекка, — Ив направилась к выходу, лавируя между рядами столов с грацией, которой позавидовал бы любой серфер, — метафора свободы и протеста против системы. То, что кальмары погибнут, — это трагическая, но необходимая деталь, подчёркивающая всю серьёзность моего заявления.

— Ты не можешь убивать кальмаров ради метафоры.

— Могу, и ты меня не остановишь.

Мы вышли в коридор, где поток студентов уже рассасывался по направлениям — кто-то на следующую пару, кто-то в библиотеку, кто-то на свежий воздух, потому что кондиционер в аудитории работал с перебоями, и последние полчаса лекции мы все дружно плавились, как восковые фигуры в музее мадам Тюссо, только без шанса на то, что кто-то нас реставрирует. Я поправила ремень на юбке — он немного перекрутился, пока я сидела, — и вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится, как ткань колышется вокруг бёдер при ходьбе, нравится это ощущение лёгкости и женственности, которое я почти забыла за месяцами тренировок и лабораторных.

Мы вышли из корпуса естественных наук, и утреннее солнце, которое за время лекции успело подняться выше и теперь висело над кампусом, как огромный золотой апельсин, ударило по глазам с такой силой, что я инстинктивно прищурилась и пожалела, что оставила солнечные очки в комнате. Воздух снаружи был горячим и сухим, он пах пылью, нагретым асфальтом и откуда-то издалека — жареным мясом, потому что неподалёку от кампуса уже открылась закусочная, где готовили лучшие тако во всём Финиксе, и её запах расползался по округе, как приглашение на обед, от которого невозможно отказаться.

— Я умираю с голоду, — объявила Ив таким тоном, словно это была официальная декларация, зачитанная перед Конгрессом. — Хендерсон высосал из меня все жизненные соки своими аксонами, и теперь мой организм требует немедленной компенсации в виде кофе, круассана с миндалём и, возможно, чего-нибудь шоколадного, потому что шоколад — это единственное, что отделяет меня от того, чтобы лечь прямо здесь на газон и заснуть до вечера.

— Кофетерий? — предложила я, хотя это был скорее риторический вопрос, потому что никаких других вариантов мы всё равно не рассматривали: кофетерий «У Бинса», располагавшийся в пяти минутах ходьбы от главных ворот кампуса, был нашим штабом, нашей цитаделью, нашим местом силы, где бариста знал наши имена, а круассаны с миндалём были такими, что ради них можно было простить даже Хендерсона и его бесконечные диаграммы.

— Ты читаешь мои мысли, Блэкмор, — отозвалась Ив, и мы, не сговариваясь, повернули налево, в сторону ворот, мимо фонтана (который, вопреки обыкновению, сегодня работал — видимо, кто-то из администрации наконец подписал чек на ремонт, и теперь вода с тихим журчанием стекала по каменным уступам, создавая иллюзию прохлады, хотя на самом деле воздух вокруг фонтана был таким же горячим, как и везде), мимо старого дуба, на ветвях которого кто-то развесил разноцветные ленточки — то ли художественный проект, то ли чей-то ритуал на удачу перед экзаменами, — и дальше по мощёной дорожке, вдоль которой росли всё те же чахлые пальмы, упорно не желавшие признавать, что они находятся в пустыне, а не на тропическом острове.

Кофетерий «У Бинса» представлял собой небольшое кирпичное здание с огромными окнами, выходящими на оживлённую улицу, и деревянной вывеской, на которой был изображён улыбающийся кофейный зёрнышек в цилиндре — рисунок, который местные студенты в шутку называли «самым жутким маскотом в истории общепита», но который тем не менее стал неотъемлемой частью университетского фольклора. Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей, ванилью и чем-то сладким, чему я никогда не могла дать точного определения, но что ассоциировалось у меня исключительно с этим местом — может быть, это был запах самого уюта, законсервированный и разлитый по баночкам.

Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь, и колокольчик над входом звякнул, сообщая всем присутствующим о нашем прибытии, — и это было первое, что я услышала. А первое, что я увидела...

Первое, что я увидела, заставило меня застыть на пороге с таким чувством, словно я только что врезалась в невидимую стеклянную стену.

За центральным столиком, который как обычно оккупировали футболисты, потому что он был самым большим, самым удобным и находился в зоне досягаемости розеток для зарядки телефонов, — сидел Рейвен Деверо. Это само по себе не было сюрпризом: Деверо и его команда проводили в «У Бинса» примерно столько же времени, сколько на тренировках, и встреча с ними здесь была скорее неизбежностью, чем случайностью, как восход солнца по утрам или как раздражение при виде его самодовольной физиономии. Сюрпризом — и сюрпризом крайне неприятным — было то, что у него на коленях сидела блондинка.

Не просто сидела — она устроилась на нём с той степенью интимности, которая обычно предполагает либо очень серьёзные отношения, либо очень дешёвый стрип-клуб, и судя по тому, как она обвивала руками его шею, а он придерживал её за талию, это был не первый и не второй вариант, а нечто среднее — типичная сцена из репертуара Деверо, который, видимо, менял девушек с той же регулярностью, с какой обычные люди меняют постельное бельё. Они целовались — нет, не целовались, они лизались, как два щенка, дорвавшихся до миски с едой, и это было настолько откровенно, настолько лишено какого-либо намёка на приватность, что у меня внутри всё сжалось в тугой комок отвращения, смешанного с глубочайшим презрением.

Ну и мерзость.

Рядом с Рейвеном, за тем же столом, сидел Кай Ашер — и он, видимо, решил не отставать от своего лучшего друга в искусстве публичного непотребства, потому что на его коленях (вернее, на стуле, придвинутом вплотную к его стулу, но сути это не меняло) устроилась брюнетка с короткой стрижкой и в топе, который оставлял очень мало пространства для воображения, и они тоже ворковали — может, не так активно, как парочка Деверо, но достаточно, чтобы у нормального человека пропал аппетит. А чуть поодаль, на самом краю стола, сжимая в руках стакан с кофе и глядя в пространство с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, застрявших в лифте с незнакомцами и отчаянно мечтающих о спасении, сидел Деклан Мур — один, без пары, без девушки на коленях, без каких-либо признаков романтической активности, и вид у него был такой, словно он уже битый час размышлял о том, как бы исчезнуть отсюда, не привлекая внимания, но так и не придумал способа.

Я остановилась так резко, что Ив, которая шла позади меня, врезалась в мою спину и охнула, чуть не выронив телефон из рук.

— Ну и мерзость, — произнесла я, и мой голос прозвучал, наверное, громче, чем следовало, потому что Кай на секунду оторвался от своей брюнетки и бросил взгляд в нашу сторону, но тут же вернулся к прерванному занятию, как будто ничего не случилось. — Может, пойдём отсюда? Здесь воняет тестостероном и дешёвым парфюмом, и я боюсь, что если пробуду тут ещё минуту, у меня начнётся аллергия на всё сразу.

— Сядем подальше, — Ив, которая, казалось, была абсолютно невосприимчива к тем проявлениям человеческой пошлости, что разворачивались перед нашими глазами, схватила меня за руку с той железной хваткой, которую я знала слишком хорошо, чтобы пытаться сопротивляться. — Я хочу есть, и никакие лижущиеся футболисты не встанут между мной и круассаном с миндалём. Ты же знаешь, Бекка, я в гневе страшна, а когда я голодна — я в гневе вдвойне.

Она решительно потащила меня через весь зал, лавируя между столиками и уворачиваясь от официантки, которая как раз несла поднос с четырьмя чашками кофе, балансируя им на одной руке с мастерством, достойным циркового артиста. Мы обогнули колонну, увитую искусственным плющом (местная дизайнерская находка, которая должна была создавать «атмосферу европейского кафе», а на самом деле просто собирала пыль и заставляла всех чихать), и добрались до самого дальнего столика — того, что прятался в углу, у окна, выходящего не на улицу, а в крошечный внутренний дворик, где росли два чахлых кактуса и стояла скамейка, на которой никто никогда не сидел, потому что она была сделана из металла и в аризонскую жару нагревалась до температуры сковородки.

Я плюхнулась на стул с той смесью облегчения и раздражения, которая, кажется, стала моим перманентным состоянием с тех пор, как Рейвен Деверо вошёл в мою жизнь, — облегчения от того, что мы убрались подальше от этого балагана, и раздражения от того, что он вообще существовал, этот балаган, и что Деверо, по-видимому, не мог провести и пяти минут без того, чтобы какая-нибудь девица не обвилась вокруг него, как лиана. Я бросила быстрый взгляд через зал — просто чтобы убедиться, что нас отсюда не видно и что мы не привлечём внимания этих... этих... я даже не могла подобрать цензурного слова, — и заметила, что Деклан Мур, бедный рыжий Деклан, который всё так же сидел на краю стола, сжимая свой стакан с кофе как спасательный круг, проследил за нашим перемещением. Его глаза встретились с моими на какую-то долю секунды, и в них читалось такое отчаяние, такая немая мольба о спасении, что я почти почувствовала к нему жалость.

Ив уже изучала меню с тем сосредоточенным выражением лица, которое появлялось у неё только в двух случаях — при выборе еды и при оценке потенциальных партнёров. Она подняла голову, поймала мой взгляд и проследила за ним до Деклана.

— Похоже, Мур-мур сейчас взвоет, — заметила она, возвращаясь к меню. — Третий лишний в компании двух парочек — это, знаешь ли, особый вид пытки. Я читала исследование.

— Ты читала исследование про третий лишний?

— Я читала исследование про социальную изоляцию в малых группах, — поправила Ив, переворачивая страницу меню. — И там было сказано, что... О, смотри, у них появился тыквенный латте! Сезонное предложение. Я беру.

— Ты ненавидишь тыквенный латте.

— Я ненавижу тыкву в принципе, но тыквенный латте — это не тыква, Бекка, это осеннее настроение в стакане, и я намерена его получить, несмотря на то что на дворе всё ещё тридцатиградусная жара и никакой осени не предвидится до декабря. Иногда нужно создавать настроение искусственно.

Я уже собиралась ответить — что-то про искусственное настроение и искусственных блондинок, которые так же искусственно сидят на коленях у футболистов, — но в этот момент к нашему столику подошёл Деклан. Он подошёл не уверенным шагом человека, который знает, что ему здесь рады, а тем крадущимся, извиняющимся шагом, каким ходят люди, привыкшие быть лишними и заранее готовые к тому, что их прогонят. В руках он всё так же сжимал свой стакан с кофе — уже, наверное, остывшим, судя по тому, как долго он его держал, — и на его веснушчатом лице застыло выражение, которое можно было бы назвать «вежливое отчаяние».

— Привет, девчонки, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть хрипловато, как будто он долго молчал, прежде чем решиться заговорить. — Я... можно я к вам подсяду? Просто там, — он мотнул головой в сторону центрального столика, где Рейвен и его блондинка, кажется, даже не заметили его отсутствия, — там несколько... эм... перебор с публичными проявлениями чувств. И я уже сорок минут сижу и делаю вид, что меня нет, но у меня закончились темы для размышлений. Я уже продумал всё: от смысла жизни до вопроса, почему у жирафа такая длинная шея, и ответа не нашёл ни на то, ни на другое.

Ив оторвалась от меню и окинула его взглядом — тем самым, оценивающим, которым она награждала всех, кто приближался к нашему столику без предварительного письменного приглашения. Но Деклан, по-видимому, прошёл проверку, потому что она улыбнулась и указала на свободный стул рядом с собой.

— Садись, Мур-мур, — сказала она, и в её голосе прозвучали те самые нотки, которые я называла «режим старшей сестры»: покровительственные, но не снисходительные, тёплые, но с лёгкой издёвкой. — Мы как раз собирались заказывать, и ты можешь составить нам компанию, если пообещаешь не обсуждать нервную систему кальмаров, потому что мы только что с лекции Хендерсона, и ещё одно слово про аксоны — и я начну кричать.

— Обещаю, — Деклан с явным облегчением опустился на стул, поставил свой стакан на стол и, кажется, только сейчас заметил, что кофе в нём давно остыл и на поверхности плавала пенка, похожая на заброшенный остров в миниатюре. — Ни слова про аксоны. Я вообще не с вашего факультета, так что мой максимум в биологии — это умение отличить кошку от собаки и понимание того, что кактусы колючие.

— Потрясающий уровень компетенции, — прокомментировала Ив, подзывая официантку взмахом руки, который был одновременно царственным и абсолютно непринуждённым. — Мне тыквенный латте, самый большой, и круассан с миндалём — нет, два круассана, я говорила, что умираю с голоду, а врать нехорошо, особенно на пустой желудок. Бекка, что тебе?

— Простой чёрный кофе, — ответила я, всё ещё чувствуя лёгкое раздражение, которое теперь бурлило где-то на задворках сознания, как закипающий чайник, оставленный на плите. — И, наверное, тоже круассан. Без миндаля. Просто масло.

— Скучная ты женщина, Блэкмор, — вздохнула Ив, но заказ записала в своём телефоне — она всегда так делала, чтобы не перепутать, если официантка оказывалась новенькой и путала заказы с фатальной неизбежностью.

Деклан тем временем принялся нервно обдирать бумажную салфетку, скатывая из неё маленькие шарики и выстраивая их в ряд на столешнице, как солдатиков перед битвой. Я заметила, что у него были длинные пальцы — пианиста, а не футболиста, — и что он то и дело бросал взгляды через плечо, туда, где его друзья продолжали свои занятия, нимало не смущаясь тем, что находятся в общественном месте, а не в частной спальне с зашторенными окнами.

— Как ты вообще оказался в этой компании? — спросила я, просто чтобы нарушить молчание и отвлечься от раздражения, которое продолжало бурлить, хотя я изо всех сил пыталась его игнорировать. — Ты же вроде не похож на человека, который получает удовольствие, наблюдая за чужими поцелуями в радиусе полуметра.

Деклан горько усмехнулся и оторвал очередной клочок от многострадальной салфетки.

— Я и не получаю. Это была идея Кая — «пойдём, выпьем кофе, посидим, отдохнём после тренировки». Я, наивный, согласился. А потом откуда-то материализовалась Тиффани — или Бриттани, или Стефани, я не запомнил, честно говоря, — и села на колени к Рейвену, и через пять минут подтянулась подруга Кая, и... — он развёл руками, и шарики из салфетки покатились по столу, как крошечные перекати-поле. — В общем, я оказался в роли декорации. Живой мебели. Предмета интерьера. Можешь называть меня «Торшер Деклан», мне не привыкать.

— Торшер Деклан, — повторила Ив, пробуя это словосочетание на вкус, и оно ей, кажется, понравилось, потому что она ухмыльнулась. — Звучит как имя для рок-звезды. Или для супергероя. «Торшер Деклан и его верный помощник Абажур».

— Пожалуйста, не начинай, — простонал Деклан, но в его глазах мелькнула искорка благодарности — за то, что мы его приняли, за то, что шутим, а не прогоняем обратно в тот ад, из которого он только что сбежал. — Мне хватает шуток про фамилию, чтобы ещё и про торшеры выслушивать. Вы не представляете, каково это — быть Муром в команде, где все остальные фамилии звучат как названия дорогих брендов. Деверо, Ашер, Норт, Стерлинг... А я Мур. Как корова.

— Вообще-то, — заметила я, и в моём голосе проскользнула нотка искреннего любопытства, которая удивила меня саму, — Мур — это довольно известная фамилия. Томас Мур, например. Ирландский поэт.

— Да, — кивнул Деклан, и его лицо немного просветлело, — я знаю. Я всем говорю про Томаса Мура, когда меня начинают дразнить, но это редко помогает. Футболисты, знаешь ли, не очень интересуются ирландской поэзией девятнадцатого века. Им больше нравится мычать, когда я прохожу мимо.

— Идиоты, — резюмировала Ив с той окончательностью, с какой выносят приговор. — Команда у тебя, конечно, та ещё. Но ты держись, Мур. Страдания облагораживают душу, так говорила моя бабушка, а она была женщиной суровой и зря слов на ветер не бросала.

Официантка принесла наши напитки и круассаны, расставив их на столе с той механической точностью, которая выдавала в ней человека, проработавшего здесь не первый год и научившегося отключать мозг во время рутины. Тыквенный латте Ив источал запах корицы и мускатного ореха, поднимаясь парком над высокой кружкой, и я поймала себя на том, что, несмотря на жару за окном, этот запах действительно создаёт какое-то подобие осеннего настроения, хотя осень в Финиксе была понятием чисто календарным и не имела никакого отношения к погоде.

Деклан взял свой остывший кофе, сделал глоток, поморщился и отставил стакан в сторону, как будто тот его лично оскорбил.

— Слушай, — сказала я, откусывая круассан и чувствуя, как маслянистое тесто тает на языке, — а почему ты вообще терпишь это? Ну, то, что они тебя дразнят? Ты же мог бы... не знаю, дать сдачи? Ты парень крепкий, в конце концов, футболист, мог бы и постоять за себя.

— Потому что это не со зла, — Деклан пожал плечами, и в этом жесте было столько обречённости, что мне на секунду стало его жаль — по-настоящему, а не просто как забавного персонажа в нашей утренней сцене. — Они не злые. Кай, Рейвен, остальные — они просто... ну, знаешь, как стая. В стае всегда есть тот, кого клюют, но это не потому, что его ненавидят, а потому, что так устроена иерархия. И я вроде как... привык. К тому же, когда дело доходит до игры, они всегда меня прикрывают. На поле я не Мур-корова, я просто игрок. Защитник. И там фамилия не имеет значения.

— Это очень по-футбольному, — заметила Ив, облизывая с пальцев крошки круассана, — использовать метафору стаи. Но я тебя поняла. Семья — не всегда про розовых пони и радугу, иногда семья — это про то, что тебя называют коровой, а потом закрывают грудью от двухсотфунтового защитника соперника, который несётся на тебя, как локомотив.

— Именно, — Деклан улыбнулся, и его улыбка — открытая, чуть застенчивая, с ямочкой на правой щеке — совершенно преобразила его лицо, сделав его почти симпатичным. — Ты отлично формулируешь, Ив. Твой отец, наверное, гордится.

— Мой отец, — Ив театрально закатила глаза, — гордился бы, если бы я формулировала речи в Конгрессе, а не отпускала комментарии в кофейне про футбольную команду. Но, увы, он получил дочь, которая изучает морскую биологию и дружит с самой упрямой черлидершей в Аризоне, так что ему приходится мириться.

— Эй! — я пихнула её ногой под столом, но без настоящей злости.

— Что «эй»? Ты упрямая, Бекка, это факт, подтверждённый экспериментально. Я тебя знаю два года и за это время наблюдала, как ты споришь с профессорами, с тренерами, с собственной мамой и с Рейвеном Деверо, — при упоминании этого имени я невольно скривилась, и Ив это заметила, — причём с Рейвеном ты споришь особенно яростно, что наводит меня на определённые мысли.

— Не начинай, — предупредила я, и мой тон был достаточно серьёзным, чтобы Ив, которая обычно игнорировала любые предупреждения, на этот раз подняла руки в примирительном жесте.

— Молчу, молчу. Но факт остаётся фактом: ты упрямая. И это, кстати, комплимент, а не оскорбление, так что убери этот взгляд, которым ты сверлишь меня, как будто я сказала, что твоя юбка тебя полнит. Юбка, кстати, потрясающая. Я уже говорила?

— Ты говорила, — буркнула я, но уголки моих губ всё равно поползли вверх.

Деклан, который всё это время сидел тихо, переводя взгляд с Ив на меня и обратно, как зритель на теннисном матче, внезапно подал голос:

— Слушайте, я, наверное, должен извиниться за них, — он снова мотнул головой в сторону центрального столика, где, судя по доносившимся оттуда звукам, парочки всё ещё не наигрались в свои игры. — За Рейвена и Кая. Они вообще-то нормальные парни, когда не... ну, когда не превращаются в павианов при виде симпатичных девушек.

— Не стоит извиняться за то, в чём ты не виноват, — ответила я, и мой голос прозвучал, возможно, чуть более резко, чем я хотела, но Деклан, казалось, не обиделся. — Ты не нянька им. И если они решили вести себя как животные в брачный период, это их проблема, а не твоя.

— «Животные в брачный период», — повторила Ив, отпивая свой латте и оставляя на краю кружки след от губной помады. — Бекка, вот почему ты должна была выбрать биологию. Ты используешь научные термины для описания человеческой пошлости, и это прекрасно.

— Я уже выбрала биологию.

— Я знаю. Я просто напоминаю тебе, что этот выбор был правильным, что бы там ни говорила твоя мама.

Я промолчала, но внутри у меня потеплело — от того, как Ив сказала это, от того, как Деклан улыбнулся (он явно не знал контекста про мою маму, но интуитивно понял, что это был важный момент), от того, что мы сидели здесь, в самом дальнем углу кофейни, втроём, и разговаривали так, словно не было за окном тридцатиградусной жары, а за нашими спинами — двух футболистов, которые, кажется, забыли о существовании остального мира.

— А как там Элиас? — внезапно спросил Деклан, обращаясь к Ив, и я заметила, как она чуть не поперхнулась своим латте. — Вы вчера вроде неплохо пообщались в «Пицце Фрэнка». Он потом весь вечер ходил с таким лицом, будто его по голове ударили.

— В каком смысле «с таким лицом»? — мгновенно напряглась Ив, и её голос приобрёл ту самую интонацию, которую она использовала, когда допрашивала меня о Кейде.

— Ну, — Деклан замялся, видимо, сообразив, что ступил на минное поле, — с таким... мечтательным? Рассеянным? Он трижды переспросил, какой счёт был на последней игре, хотя сам забил два тачдауна и обычно помнит такие вещи до конца жизни. А тут — бах, и забыл. Кай сказал, что это «симптом Равенны», и поставил ему диагноз «острое влюбление».

Ив откинулась на спинку стула, и на её лице медленно, как рассвет над пустыней, расцвела та самая улыбка — довольная, чуть хищная, полная женского триумфа, — которую я видела только в моменты её величайших побед.