Вне Игры Тринадцатого

К юбке я добавила тонкий кожаный ремень с золотой пряжкой — маленькая деталь, которая сразу сделала образ законченным, собрала его воедино, как последний мазок кисти на холсте, — и облегающую белую футболку, на которой спереди красовался принт: большая розовая лилия в стиле акварельного рисунка, нежная и дерзкая одновременно, с капельками росы на лепестках, которые выглядели почти настоящими. Футболка обтягивала грудь и талию, но не вульгарно, а ровно настолько, чтобы напомнить мне самой — и всем окружающим, — что под формой черлидерши и лабораторным халатом скрывается вполне себе женственная фигура, а не бесформенный мешок с костями. На ноги я натянула белые «Форсы» — старенькие, но любовно отмытые зубной щёткой ещё в прошлые выходные, когда мы с Ив устроили генеральную уборку и заодно привели в порядок всю обувь, которая только нашлась в комнате.

Последний штрих: я распустила волосы. Обычно я стягивала их в тугой хвост или небрежный пучок — так было удобнее на тренировках, в лаборатории, в повседневной гонке от одной аудитории к другой, — но сегодня мне хотелось чувствовать их тяжесть на плечах, ощущать, как они касаются лопаток сквозь тонкую ткань футболки, видеть в зеркале эти длинные каштановые волны, которые мягкими, чуть влажными после душа локонами спускались ниже плеч, поблёскивая в утреннем свете, как шёлковые нити. Я провела по ним расчёской, разбирая спутанные пряди, и оставила в покое — никаких заколок, никаких резинок, только естественная волна, которая, к моему удивлению, сегодня легла именно так, как надо, без обычного утреннего бунта непослушных завитков на висках.

Я повернулась к зеркалу, оценивая результат, и осталась довольна: из отражения на меня смотрела не та замученная тренировками и курсовыми студентка, которая в четыре утра отвечала на мамин звонок с закрытыми глазами, а вполне себе живая, отдохнувшая (ну, относительно) девушка, которой есть чем гордиться и которой есть что показать миру — или, как минимум, одному конкретному хоккеисту, который этим утром уже заставил моё сердце пуститься в галоп одним-единственным сообщением.

Ив, которая к этому моменту уже закончила с ресницами и переключилась на губы — она наносила блеск с тем сосредоточенным выражением лица, которое появлялось у неё только во время макияжа и экзаменов, — сидела в своей позе бабочки перед зеркалом, и её отражение казалось почти сюрреалистичным в утреннем свете: высокая, гибкая, с копной афро-кудрей, которые сегодня были не стянуты платком, а свободно обрамляли лицо, делая её похожей на молодую королеву из какого-то африканского эпоса, которая по ошибке забрела в наше захолустное общежитие и теперь красит губы, готовясь к завоеванию мира.

Я плюхнулась на свою кровать, пружины матраса отозвались знакомым скрипом, и вытянула ноги, разглядывая белые кроссовки, которые ярким пятном выделялись на фоне серого казённого ковра.

— Я, кстати, написала Кейду, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же небрежно, как если бы я сообщала о том, что сегодня на завтрак были блинчики, а не тосты.

Ив оторвалась от зеркала, её рука с тюбиком блеска замерла в воздухе, и она повернулась ко мне с тем выражением лица, которое я расшифровала мгновенно: гордость, смешанная с жадным любопытством, и лёгкая примесь удивления — не ожидала, что я действительно решусь.

— Да? Молодец! — она отложила блеск и принялась делать контуринг, поджав под себя одну ногу и приготовившись слушать. — Он ответил?

— Ага, — ответила я, и мои губы сами собой растянулись в улыбке, а нижнюю губу я прикусила совершенно непроизвольно, просто потому что воспоминание о его сообщении всё ещё пульсировало где-то в груди, как крошечный фейерверк, который отказывался затухать.

Ив заметила это — она всегда всё замечала, проклятая наблюдательность дочери сенатора, — и её бровь поползла вверх, а на губах заиграла та самая улыбка, которая обычно предвещала серию вопросов, на которые мне совершенно не хотелось отвечать, но от которых невозможно было уклониться.

— Хочешь, я поеду с тобой? — внезапно спросила она, и вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я моргнула, не сразу сообразив, о чём речь.

— Правда?! — я аж подскочила на кровати, и пружины снова скрипнули, на этот раз возмущённо. — Конечно! Ты сможешь спасти меня от позора, если я снова онемею при виде него и буду стоять, как рыба, выброшенная на берег, а ты, как обычно, вступишь в бой и всех очаруешь, пока я буду приходить в себя и молиться, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Ив наконец полностью оторвалась от зеркала и перевела взгляд на меня — оценивающий, придирчивый, сканирующий с головы до ног, как сканер в аэропорту, который видит всё, включая то, что ты сам о себе не знаешь. Её глаза округлились, и она присвистнула — низко, с чувством, как паровозный гудок.

— Воу, Миннесота, куда намылилась так?

Я фыркнула и скрестила руки на груди, изображая оскорблённое достоинство, хотя на самом деле её реакция мне польстила — если уж Ив, которая видела меня во всех возможных состояниях, от зареванной после проваленного экзамена до сияющей после победного матча, удостоила мой наряд отдельного комментария, значит, я действительно сегодня выглядела иначе.

— Вообще-то, я всегда так одеваюсь.

— Твоё «всегда», дорогая моя, — Ив поднялась с кровати, грациозно распрямляя длинные ноги, и подошла ко мне, продолжая разглядывать мой наряд с той дотошностью, с какой куратор выставки разглядывает новый экспонат, — заканчивается на спортивных штанах, футболке и кроссовках, которые, да, могут быть «Форсами», но обычно они грязные после тренировки, а не сияющие белизной, как свежевыпавший снег. Я уж молчу про юбку. Ты надеваешь юбку примерно раз в семестр, и обычно это происходит только тогда, когда твоя мама приезжает с визитом и ведёт нас в ресторан, где нельзя появиться в джинсах.

— Не всегда, — возразила я, хотя мы обе знали, что Ив была на сто процентов права. — Только когда я вымотана. А сегодня я выспалась.

— Ох, — Ив сложила руки на груди и склонила голову набок, изображая задумчивость, — что же делает с тобой Кейд Уокер. Всего один разговор — и ты уже выспалась, нарядилась, распустила волосы, прикусываешь губу, глядя в телефон... Я бы сказала, что это прогресс, но на самом деле это похоже на симптом. Острый случай влюблённости, фаза первая: отрицание очевидного.

— Никакая это не фаза, — буркнула я и закатила глаза, но, конечно же, сделала это слишком театрально, так что Ив только расхохоталась и хлопнула меня по плечу, прежде чем вернуться к зеркалу, чтобы закончить с контурингом.

Я взяла телефон, открыла Instagram* и принялась листать ленту, просто чтобы занять руки и отвлечься от щёк, которые всё ещё горели после того, как Ив сказала «острый случай влюблённости», будто это был медицинский диагноз, а не просто её очередная теория. Лента открылась, и на меня посыпались сторис — яркие, мелькающие, как картинки в калейдоскопе, — и я пролистывала их почти на автомате, не особо вникая в содержание.

Первой была Хлоя: короткое видео с утренней пробежки по кампусу, где она, с идеальным хвостом на затылке и в облегающих лосинах, помахала в камеру и подписала «Кто рано встаёт, тому и пирамиды держать». Я фыркнула — типичная Хлоя, даже на пробежке думает о тренировке, — и пролистнула дальше.

Элиас: фотография, на которой он лежит на диване, а на его груди, свернувшись калачиком, спит Атлант — огромный золотистый лабрадор, который, судя по масштабу, занимал собой примерно две трети кадра. Подпись гласила: «Некоторые из нас соблюдают утренний режим, а некоторые — нет. Угадайте, кто из нас кто». Я усмехнулась и мысленно отметила, что скину это Ив — пусть порадуется своему ненаглядному и его собаке, которая, похоже, действительно была воплощением всего самого милого в этом мире.

А потом я пролистнула дальше, и перед моими глазами возник Рейвен Деверо.

Сторис была снята в тренажёрном зале — я узнала этот зал по серым стенам и ряду зеркал, в которых отражались ряды гантелей и силовых тренажёров, — и сам Рейвен стоял перед камерой, держа телефон так, чтобы в кадр попала вся верхняя часть его тела. Полуголого тела, если быть точной. Он только что закончил упражнение — на коже ещё блестели капельки пота, а мышцы были налиты кровью после подхода, — и теперь демонстрировал свои пресловутые зубчатые мышцы, те самые, которые веером расходились по бокам торса и которые, по его мнению, вероятно, были восьмым чудом света. Подпись гласила: «Утро добрым не бывает — добрым его делаешь ты сам. И пара сотен скручиваний».

Я закатила глаза так сильно, что они чуть не застряли в этом положении.

— Индюк напыщенный, — пробормотала я себе под нос и пролистнула дальше быстрее, чем следовало, даже не разглядывая столь аппетитные (ну, возможно, аппетитные, если вам нравятся самодовольные придурки с комплексом бога, что лично мне было совершенно чуждо — абсолютно, стопроцентно чуждо, и точка) мышцы, которые перекатывались под его загорелой кожей.

И тут — следующая сторис, и моё сердце, которое только что ворчало на Рейвена и его показушные выходки, внезапно замерло, а потом рухнуло в пятки, чтобы через секунду взлететь обратно и заколотиться где-то в горле.

Кейд.

Он тоже был на пробежке — видео, снятое, видимо, на бегу, слегка тряслось, но это ничуть не портило кадр, потому что в кадре был он: раскрасневшийся, улыбающийся, в лёгкой майке, которая прилипла к груди от пота, обрисовывая те самые мышцы, которые я вчера пыталась не разглядывать на парковке, и его светлые волосы, взлохмаченные ветром, и его глаза, светло-голубые, прозрачные, как лёд, которые смотрели в камеру с тем самым выражением, от которого у меня подкашивались колени. Рядом с ним бежал Ронан, который, заметив, что Кейд снимает, изобразил на лице самую дурацкую гримасу, какую только мог придумать, и заорал что-то нечленораздельное, что микрофон телефона не смог разобрать, но, судя по интонации, это было что-то вроде «ты опять снимаешь себя, Нарцисс?». Подпись к сторис гласила коротко и просто: «Доброе утро, Аризона», и заканчивалась эмодзи в виде солнца, которое, казалось, было здесь совершенно лишним, потому что солнцем в этом видео был сам Кейд.

Я вздохнула. Не специально — просто воздух сам вырвался из лёгких, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку «выдох», и вместе с этим вздохом ушло всё напряжение, которое копилось во мне с того самого момента, как я проснулась от маминого звонка. На экране застыл последний кадр его сторис — он остановился, видимо, чтобы перевести дыхание, и теперь стоял, уперев руки в бёдра и глядя куда-то за кадр, в сторону восходящего солнца, которое золотило его профиль и заставляло волосы светиться, — и я, забыв про всё на свете, просто смотрела на эту картинку, чувствуя, как мои губы сами собой расплываются в совершенно дурацкой, совершенно девчачьей улыбке, которую я не смогла бы сдержать, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Ну какая же у него всё-таки очаровательная задница.

Мысль пронеслась в голове быстрее, чем я успела её остановить, быстрее, чем я успела напомнить себе, что думать о заднице парня, с которым ты только сегодня утром начала переписываться, — это, наверное, перебор, это уже какой-то следующий уровень влюблённости, который Ив определила бы как «фаза вторая: неконтролируемое разглядывание анатомических деталей». Но мысль уже была там, она уже укоренилась в моём сознании, как сорняк, который не вырвать, и я ничего не могла с этим поделать, кроме как продолжать смотреть на экран и прикусывать губу, чувствуя, как где-то в животе порхает целый рой каких-то неопознанных, но определённо приятных ощущений.

— Разглядываешь его сладкую задницу?

Голос Ив раздался прямо у моего уха — буквально в сантиметре, я почувствовала её дыхание на своей щеке и тепло её кожи, потому что она бесшумно, как ниндзя, подкралась ко мне, пока я была погружена в созерцание хоккейных прелестей, и теперь стояла, наклонившись над моим плечом, и смотрела на экран моего телефона с выражением триумфа на лице.

Я вздрогнула так сильно, что телефон подпрыгнул в моей руке и чуть не улетел на пол, — пришлось хватать его обеими руками, изображая вратаря, ловящего шайбу, — и развернулась к подруге, которая уже отступила на шаг назад, предусмотрительно оказавшись вне зоны досягаемости моих кулаков, и теперь хохотала, запрокинув голову и придерживая рукой копну своих кудрей, чтобы они не упали на лицо.

— Нет! — практически выкрикнула я, чувствуя, как краска заливает щёки, шею, даже кончики ушей — всё моё предательское тело снова сговорилось против меня, выставляя напоказ то, что я так тщательно пыталась скрыть. — Хватит подкрадываться! Ты меня до инфаркта доведёшь когда-нибудь, Ив Равенна, и тогда на твоей совести будет смерть лучшей подруги, и тебе придётся нести гроб на моих похоронах, рыдая и признаваясь, что это ты виновата!

— Я тебя зову уже несколько минут, — Ив упёрла руки в бока, и её поза выражала такое самодовольство, что мне захотелось запустить в неё подушкой, просто из спортивного интереса, — но ты была так увлечена, что не слышала. Я зову: «Бекка, Бекка, ты готова?», а в ответ тишина. Подхожу ближе — тишина. Заглядываю через плечо, а там, — она сделала драматическую паузу, поднеся ладонь ко лбу, как актриса немого кино, изображающая обморок, — задница Кейда Уокера на пол-экрана, и ты смотришь на неё с таким выражением лица, словно это величайшее произведение искусства со времён Микеланджело.

— Я не смотрела на его задницу! — возмутилась я, хотя мы обе понимали, что это ложь, и ложь настолько прозрачная, что сквозь неё можно было читать газету. — Я просто... задумалась. А сторис сама открылась. Алгоритм. Ты же знаешь, этот дурацкий Instagram вечно подсовывает то, что тебе не нужно.

— О да, — Ив кивнула с серьёзным видом, но глаза её при этом плясали, как искры над костром, — алгоритм. Зловредный алгоритм, который специально показывает тебе хоккеистов на пробежке. Какой коварный, должно быть, разработчик. Наверное, сидит где-нибудь в Кремниевой долине и думает: «Ага, Ребекка Блэкмор сегодня проснулась в четыре утра, нарядилась в юбку, так-так-так, подкину-ка я ей задницу Кейда Уокера — пусть порадуется».

Я схватила подушку и всё-таки запустила в неё. Ив поймала подушку одной рукой, даже не поморщившись, и швырнула обратно с такой силой, что она попала мне прямо в лицо и сбила с волос ту невидимую укладку, которую я так старательно создавала расчёской десять минут назад.

— Ладно, — сдалась я, приглаживая волосы и чувствуя, что моё лицо всё ещё пылает, как неоновая вывеска над баром, — возможно, я смотрела на его задницу. Возможно, она действительно... хороша. Но это ничего не значит! Это просто наблюдение. Эстетическая оценка. Я, в конце концов, биолог, я изучаю организмы, и этот конкретный организм имеет... симметричные и хорошо развитые ягодичные мышцы, что свидетельствует о регулярных физических нагрузках и...

— Бекка, — перебила меня Ив, и её голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно, — ты сейчас пытаешься научно обосновать тот факт, что тебе нравится задница парня. Остановись. Прими это. Живи с этим. И, ради всего святого, не надо читать мне лекцию по анатомии ягодичных мышц, я этого не вынесу до завтрака.

Я замолчала на полуслове, чувствуя, как последние остатки моего достоинства осыпаются на ковёр, как осенние листья, и вместо ответа просто застонала, уронив голову на руки. Ив, удовлетворившись произведённым эффектом, потрепала меня по плечу и направилась к своему шкафу, чтобы одеться для пар — сегодня у нас была лекция по физиологии морских организмов, одна из тех пар, которые я любила всей душой, но которые требовали максимальной концентрации, потому что профессор Хендерсон имел привычку спрашивать студентов вразнобой, не предупреждая, и горе тому, кто не знал, чем отличается нервная система кальмара от нервной системы осьминога.

— Кстати, — Ив натянула через голову ярко-жёлтый топ, который чудесно контрастировал с её тёмной кожей, и теперь пыталась просунуть руки в рукава лёгкого льняного пиджака, одновременно балансируя на одной ноге, потому что второй ногой она пыталась нащупать под кроватью потерянную серёжку, — что именно он тебе написал?

Я подняла голову и снова взяла телефон, открывая диалог с Кейдом. Его сообщение всё ещё светилось на экране, и я перечитала его в третий — или в четвёртый? — раз, прежде чем зачитать вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно, а не так, словно я декламирую любовный сонет.

— «Блэкмор, ты только что заставила меня рассмеяться посреди раздевалки, и теперь вся команда думает, что я сошёл с ума. Про пуанты — зачёт, никогда не смотрел на балет с этой стороны. И да, я обещаю не давиться газировкой (хотя ничего не могу гарантировать, когда ты в форме, я всего лишь человек). Выезд в пятницу, автобус отходит в семь утра от стадиона, и я надеюсь, ты займёшь место рядом со мной. P.S. Передай Ив, что я голосовал за её отца на выборах и считаю его лучшим сенатором от Аризоны, так что пусть не принимает законы, мне ещё играть и играть.»

Ив замерла с одной серёжкой в руке (она всё-таки нашла её под кроватью — та закатилась за коробку с её эскизами) и медленно повернулась ко мне. Её лицо озарила та самая улыбка, которая появлялась у неё только в моменты абсолютного, неподдельного счастья за другого человека.

— Бекка, — произнесла она торжественно, — этот парень только что сказал, что хочет, чтобы ты сидела рядом с ним в автобусе. Рядом с ним. На семь часов пути до Тусона. Он сказал «я надеюсь, ты займёшь место рядом со мной». Ты понимаешь, что это практически официальное заявление о намерениях?

— Это просто место в автобусе, — возразила я, но мой голос прозвучал слабо и неубедительно даже для моих собственных ушей.

— Нет, — Ив покачала головой, и её кудри закачались в такт этому движению, — это не просто место в автобусе. Это приглашение в его личное пространство. В его орбиту. В его... ну, не знаю, хоккейную вселенную. И если ты сейчас же не перестанешь притворяться, что это ничего не значит, я лично расскажу Хлое, что ты засматривалась на задницу другого спортсмена, пока должна была думать о предстоящем матче, и она заставит тебя отрабатывать пирамиду до потери пульса.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, — Ив хищно улыбнулась и наконец вдела серёжку в ухо, застегнув её с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел стартового пистолета. — А теперь вставай, Блэкмор, у нас через сорок минут пара, и если мы опоздаем, Хендерсон скормит нас своим подопытным кальмарам. Или заставит препарировать что-нибудь особенно мерзкое, вроде морского огурца, а я свой завтрак ещё не заслужила.

Я вздохнула — на этот раз без романтического подтекста, просто вздох человека, которого только что вытащили из мира грёз и бросили обратно в суровую реальность студенческой жизни, — и поднялась с кровати, поправляя юбку и проверяя, не сбился ли ремень. Телефон я сунула в задний карман (да, у этой юбки были карманы, и это был тот редкий случай, когда мода и функциональность шли рука об руку, а не враждовали, как кошки с собаками), схватила рюкзак, в котором со вчерашнего дня валялись конспекты по морской экологии и недоеденный батончик мюсли, и направилась к двери, где меня уже ждала Ив, нетерпеливо постукивая носком босоножки по линолеуму.

Мы вышли в коридор, где утренняя жизнь общежития уже начала набирать обороты: из-за соседней двери доносился звук фена, где-то хлопнула дверь душевой, а в конце коридора мелькнула фигура парня в одном полотенце, который, увидев нас, поспешно ретировался обратно в свою комнату, видимо, забыв, что в это время суток коридоры уже перестают быть безопасной зоной для полуголых прогулок. Мы спустились по лестнице (лифт, как всегда, был занят — там кто-то перевозил, судя по звукам, целый шкаф, и доносившееся оттуда пыхтение не сулило ничего хорошего), вышли на улицу через главный вход и на секунду замерли, щурясь от яркого утреннего солнца, которое уже поднялось над пальмами и теперь заливало кампус тем самым безжалостным аризонским светом, от которого не спасали никакие очки.

Воздух пах разогретой землёй, хвоей (где-то поблизости росли пинии, и их запах всегда напоминал мне о рождественских каникулах и доме, который был за тысячу миль отсюда) и отдалённо — бензином от парковки, где как раз заводился чей-то старый джип, выбрасывая в прозрачное небо облачко выхлопных газов. По дорожкам кампуса уже спешили студенты — кто-то на пары, кто-то в библиотеку, кто-то в кафетерий за спасительным кофе, — и мы с Ив влились в этот поток, шагая в сторону корпуса естественных наук, где на третьем этаже, в аудитории 314, нас ждал профессор Хендерсон, его проектор с диаграммами и, вероятно, очередной сюрприз в виде незапланированного опроса.

— Как думаешь, — спросила Ив, перепрыгивая через трещину в асфальте с грацией, которой позавидовала бы любая балерина, — Элиас будет на паре?

— Он же вроде на спортивном факультете, — я наморщила лоб, пытаясь вспомнить, пересекались ли мы с кем-то из команды Деверо на общих лекциях. — Или у них есть что-то общеобразовательное, что они ходят к нам?

— У них есть курс по спортивной физиологии, — пояснила Ив, поправляя пиджак и одновременно уворачиваясь от велосипедиста, который пронёсся мимо, чуть не задев её сумку, — и Хендерсон читает его по вторникам. Но сегодня же среда, так что вряд ли. Хотя, — она мечтательно улыбнулась, — было бы неплохо увидеть его до пятницы. Просто чтобы... ну, знаешь, поддерживать контакт. Чтобы он не забыл, как я выгляжу.

— Ив, — я усмехнулась и пихнула её локтём в бок, — ты вчера провела с ним сорок минут в «Пицце Фрэнка», потом ещё десять у выхода, а потом он прислал тебе фотографию своего лабрадора, которую ты рассматривала до полуночи, комментируя каждую шерстинку. Он не забудет, как ты выглядишь. Поверь мне.

— Никогда нельзя быть уверенной, — философски заметила Ив, и мы наконец подошли к дверям корпуса естественных наук — современного здания из стекла и бетона, которое на фоне пальм и песчаниковых гор выглядело как космический корабль, случайно приземлившийся посреди пустыни.

Мы поднялись на третий этаж — лифт здесь работал, но лестница была быстрее, а нам ещё нужно было занять хорошие места, потому что аудитория 314 имела ту особенность, что с последних рядов было решительно ничего не видно из-за колонны, которую архитектор, очевидно, проектировал в припадке ненависти к студентам, — и вошли в просторное помещение, уже наполовину заполненное народом. Пахло мелом, старыми книгами и тем особенным запахом кондиционированного воздуха, который бывает только в университетских аудиториях — смесь пыли, химии и чьих-то духов, которые кто-то вылил на себя в попытке произвести впечатление на соседа по парте.

Мы заняли свои привычные места — третий ряд, ближе к окну, откуда открывался вид на внутренний дворик с фонтаном, который, правда, не работал уже второй семестр, — и я начала раскладывать на столе свои вещи: тетрадь, ручку, телефон (который я положила экраном вверх, чтобы не пропустить возможное уведомление — просто на всякий случай, без особой причины, чисто для академического интереса), и бутылку с водой, которую предусмотрительно захватила с собой, потому что после лекций Хендерсона у меня всегда пересыхало в горле — то ли от напряжения, то ли от сухого воздуха в аудитории, то ли от страха быть вызванной к доске.

Ив тем временем уже листала конспекты, делая вид, что повторяет материал, но я заметила, как её взгляд то и дело скользит по аудитории, выискивая среди входящих студентов знакомую фигуру с тёмными волосами и той самой ямочкой на левой щеке. Элиаса не было — по крайней мере, пока, — но аудитория продолжала наполняться, и я заметила несколько знакомых лиц: Мэдди из нашей команды черлидерш (она помахала нам с первого ряда), какого-то парня с факультета химии, который вечно забывал выключать горелку в лаборатории, и ещё пару человек, чьи имена я то ли не знала, то ли забыла.

Солнце било в окно, рисуя на полу длинные жёлтые прямоугольники, и где-то вдалеке — вероятно, со стороны спортивного стадиона — доносился приглушённый звук свистка и чьих-то криков. Жизнь кипела, несмотря на ранний час, и я, сидя на своём месте в аудитории 314, в новой мини-юбке и с телефоном, где хранилось сообщение от Кейда Уокера, чувствовала, как этот день — самый обычный, ничем не примечательный день посреди недели — почему-то ощущается иначе, чем все предыдущие. Может быть, дело было в юбке. Может быть — в Кейде. А может быть — в том, что вчера Рейвен Деверо извинился, и это извинение до сих пор не укладывалось у меня в голове, как кусочек пазла, который отказывался вставать на отведённое ему место.

Профессор Хендерсон вошёл в аудиторию ровно в тот момент, когда большая стрелка часов над доской щёлкнула, отмечая начало пары. Он был высокий, сутулый, с копной седых волос, которые торчали во все стороны, как у Эйнштейна, и очками в толстой оправе, которые он вечно терял, а потом находил в самых неожиданных местах — однажды, по слухам, он обнаружил их в холодильнике, куда положил вместе с контейнером с ланчем. Сегодня очки были на месте — на его носу, — и это означало, что он в хорошем настроении, что, в свою очередь, не гарантировало нам лёгкой пары, но хотя бы сулило отсутствие язвительных комментариев в адрес опоздавших.