Вне Игры Тринадцатого

— Я разбираюсь в центрах тяжести, Блэкмор, — он пожал плечами, и это пожатие было усталым, а не пафосным. — Когда ты квотербек, ты считываешь траектории, точки опоры, углы атаки. То, что вы делаете на пирамидах, — это та же геометрия, только вместо мяча и защиты у вас чужие плечи и собственный позвоночник. Не так уж сильно отличается.

Я смотрела на него, и что-то внутри меня — какой-то крошечный, вредный винтик в механизме моей неприязни — провернулся с лёгким скрежетом. Он только что сравнил черлидинг с футболом не как разминку с настоящей игрой, а как одну систему расчётов с другой. Как равную. И я не знала, что с этим делать.

— Зачем ты это говоришь? — спросила я, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди — защитный жест, который он, конечно же, заметил, потому что его взгляд на секунду метнулся к моим локтям, а потом вернулся к лицу.

— Потому что это правда, — просто ответил он. — И потому что ты единственная, кто не смотрит на меня как на ходячий автограф с бицепсами. Ну, не считая того, что ты смотришь на меня как на ходячую мишень для своих язвительных комментариев, но это, знаешь ли, освежает.

Я не выдержала и рассмеялась — коротким, отрывистым смешком, который вырвался раньше, чем я успела его подавить.

— Ты сам напросился, Деверо. Не надо было называть черлидинг разминкой.

— Я был идиотом, — он развёл руками, и этот жест был таким обезоруживающе честным, что я на мгновение потеряла дар речи. — Я вообще часто бываю идиотом, Блэкмор, спроси у Кая, он тебе целый список зачитает по пунктам, в алфавитном порядке, с подзаголовками и сносками. В тот день я пытался понравиться тебе и выбрал для этого самую дурацкую стратегию в истории человеческих взаимоотношений, а именно — задел то, что тебе дорого. Это было глупо. И я... сожалею.

В зале повисла та тишина, которая случается, когда два человека смотрят друг на друга через стол, заляпанный соусом маринара, и понимают, что старая война только что закончилась, а новая ещё не началась. Я чувствовала, как щёки начинает заливать румянец — ненавижу свою бледную кожу, которая выдаёт всё, — и отвела взгляд первой, уставившись в меню так, словно там были написаны ответы на все вопросы вселенной.

— Ладно, — сказала я, не поднимая глаз. — Я принимаю твои извинения, Деверо. Но это не значит, что мы друзья.

— Конечно, нет, — он усмехнулся, и по звуку я поняла, что он улыбается той самой улыбкой, которая, по слухам, разбила не одно женское сердце. — Мы просто два человека, которые сидят за одним столом в «Пицце Фрэнка» и ждут, пока их заказ принесут. Это ничего не значит, Блэкмор. Совершенно ничего.

— Вот именно, — буркнула я, подзывая официантку и делая вид, что мне абсолютно всё равно, что он остался сидеть напротив, даже когда Ив вернулась за наш столик с победоносным видом и листком бумаги, на котором, как выяснилось, был написан номер Элиаса — «на случай, если я захочу обсудить с ним преимущества ананаса в пицце, Бекка, это чисто научный интерес».

Вечер катился к закату, солнце за окнами «Пиццы Фрэнка» красило небо в цвета вуали невесты — розовый, персиковый, лиловый, — а я сидела, ковыряла вилкой остатки своего «Мясного шторма» и думала о том, что Рейвен Деверо, возможно, не совсем тот человек, каким я его себе нарисовала. И это пугало меня сильнее, чем любая пирамида, с которой можно было упасть.

Я стояла у выхода из «Пиццы Фрэнка», прислонившись плечом к прохладной кафельной стене и лениво наблюдая за тем, как Ив прощается с Элиасом — прощание затянулось на добрых десять минут, потому что он сначала искал её платок (который, как выяснилось, она специально «забыла» на спинке стула), потом они обсуждали какую-то кинопремьеру, потом он показывал ей фотографии своего лабрадора Атланта, а она комментировала каждую с той степенью энтузиазма, которая выдавала её с головой, хоть сама Ив и отрицала любую заинтересованность с упорством, достойным адвоката в суде присяжных. Я переминалась с ноги на ногу, крутила в пальцах брелок от ключей — маленького резинового осьминога, подарок с прошлогодней конференции по морской биологии, — и считала про себя количество неоновых вывесок в витрине, просто чтобы чем-то занять мозг, который то и дело возвращался к тому, что случилось за нашим столиком сорок минут назад, когда Рейвен Деверо сказал «я сожалею», и сказал это так, словно слова имели для него значение, словно он не просто бросал их в воздух, а клал передо мной на стол, как карту в покере.

Наконец Ив, сияющая так, словно ей только что вручили корону Мисс Вселенная, отлепилась от плеча Элиаса (она успела к нему привалиться, пока смеялась над какой-то его шуткой, и я заметила, как его рука на секунду зависла над её талией, не решаясь опуститься, и от этого у меня внутри что-то потеплело, потому что нерешительность парня — это, чёрт возьми, самый верный признак того, что ему не всё равно), помахала ему кончиками пальцев — жест, одновременно царственный и девчачий, — и направилась ко мне, цокая каблуками по плиточному полу и поправляя платок на голове с видом полного удовлетворения.

— Ну как успех? — спросила я, как только она приблизилась на расстояние вытянутой руки, и мой голос прозвучал чуть более заинтересованно, чем мне самой хотелось бы признать.

Ив улыбнулась — той самой улыбкой, которая предназначалась только мне, не парадной, не для публики, а настоящей, с чуть прищуренными глазами и лёгким наклоном головы, — и кивнула на дверь, мол, пошли уже, на улице расскажу. Я наконец толкнула тяжёлую стеклянную створку, и мы вышли в горячие сумерки Финикса, где воздух после кондиционированного холода кафе показался сначала обжигающим, а потом — обволакивающим, как тёплая вода в бассейне, и пахнущим бензином, пылью и откуда-то издалека цветущим жасмином, который каким-то чудом выживал в этой бетонной пустыне.

— Как обычно, — ответила Ив, перекидывая ремешок сумки через плечо и доставая из неё солнечные очки, хотя солнце уже почти село, просто чтобы занять руки. — Ты же знаешь, я не собираюсь спешить, а то мало ли, вдруг спугну. Да и к тому же я чёрная, вряд ли ему нравятся такие.

Я остановилась как вкопанная прямо посреди тротуара, и какой-то парень на скейтборде, проезжавший мимо, чертыхнулся, вынужденный объезжать меня по газону.

— Ив, ты сейчас серьёзно? — Я повернулась к ней всем корпусом, забыв про машину, про жару, про всё на свете, потому что этот внезапный, почти будничный тон, которым она произнесла «я чёрная», резанул меня сильнее, чем любое оскорбление в мой адрес. — Ты видела себя? Будь я на месте Элиаса, у меня бы уже слюнки текли и я бы захотела подарить тебе жемчужину «Перегрина».

Ив моргнула, а потом её лицо смягчилось, и она обняла меня — крепко, по-настоящему, так что я почувствовала запах её духов (что-то цитрусовое, с ноткой мускуса) и щекотку её серёжек у своего виска.

— О-о-у, это так мило, Бекки, — пробормотала она мне в плечо и чмокнула в щёку, оставив на коже влажный след блеска для губ.

— Но тем не менее, — продолжила Ив, отстраняясь и снова надевая на лицо свою привычную маску дерзкой уверенности, хотя в глазах ещё плескалось что-то уязвимое, что она редко кому показывала, — я чёрная, а в Америке полным-полно расистов, и ты это знаешь не хуже меня. Мой отец-сенатор каждый день получает письма с угрозами только потому, что он посмел жениться на чернокожей модели и завести от неё ребёнка, и я, Бекка, с детства научилась считывать эти взгляды — те, что длятся на секунду дольше, чем должны, те, что скользят по моей коже и прикидывают, имею ли я право находиться в этом ресторане, в этом магазине, в этой аудитории.

Я закатила глаза — но не потому, что мне было всё равно, а потому, что я слышала эту речь уже сотню раз, и каждая сотня разбивала мне сердце ровно так же, как первая, просто я научилась не показывать этого.

— Успокойся уже, Ив. Ты самая горячая штучка в универе, и если Элиас Норт этого не видит — значит, он слепой идиот, и мы найдём тебе другого, с ещё более симпатичной ямочкой на щеке и ещё более милым лабрадором, хотя Атланта, признаю, переплюнуть будет трудно — я видела фото, это просто ходячее недоразумение с хвостом и глазами-пуговками.

Ив рассмеялась — искренне, заливисто, откинув голову назад так, что её платок чуть не слетел, — и я почувствовала, как напряжение, сковавшее мои плечи, начинает отпускать.

— Ладно, убедила, — сказала она, смахивая невидимую слезинку из уголка глаза. — Но если он окажется скрытым куклуксклановцем, я лично заставлю тебя препарировать его для твоей курсовой, и не надо говорить, что ты не умеешь препарировать людей, — научишься.

Мы наконец сели в машину, и старенький «Форд» отозвался на поворот ключа знакомым утробным урчанием, которое всегда напоминало мне о том, что его пора бы отвезти в сервис, но я всё откладывала, потому что механик в нашем районе был жутким занудой и всегда спрашивал, зачем такой милой девушке разбираться в карбюраторах. Мы ехали по вечернему Финиксу, и город за окнами разворачивался, как свиток: пальмы вдоль шоссе, подсвеченные снизу оранжевыми фонарями, бесконечные парковки перед супермаркетами, неоновые вывески баров, обещающих «самое холодное пиво в штате», и далёкие силуэты гор на горизонте, которые в сумерках становились сиреневыми, как внутренность раковины моллюска.

Спустя двадцать минут мы вышли из машины и направились к общежитию — бетонной башне, которая в лучах заката выглядела почти романтично, хоть и была на самом деле просто коробкой с окнами, пахнущей дешёвым освежителем воздуха и чьими-то подгоревшими попкорнами с общего этажа. Мы как раз проходили мимо скамеек перед входом, когда Ив внезапно схватила меня за локоть и дёрнула так резко, что я чуть не споткнулась о бордюр.

— Бекка! Прямо по курсу ледяная сладкая задница!

Я проследила за её взглядом, и весь мир вокруг меня на секунду замер, схлопнулся в одну точку, а потом взорвался фейерверком нервных импульсов, которые побежали от макушки до кончиков пальцев, оставляя за собой покалывающий, как статическое электричество, след.

Кейд Уокер.

Он шёл через парковку в компании парней из хоккейной команды — Ронана, Дрейка и Джо, — и заходящее солнце золотило его светлые волосы, превращая их в подобие нимба, который совершенно не вязался с его репутацией главного сердцееда кампуса, но, боже мой, как же ему шёл. На нём была простая белая футболка, которая натягивалась на грудных мышцах ровно так, чтобы сводить с ума любую девушку, оказавшуюся в радиусе десяти метров, и джинсы с прорехой на колене, и он смеялся над чем-то, что сказал Дрейк, запрокинув голову назад, и его кадык двигался в такт смеху, и я почувствовала, как мой собственный пульс сначала остановился, а потом рванул в галоп, как испуганная лошадь, и всё это произошло за те две секунды, пока он нас не заметил.

А потом он нас заметил.

Его взгляд скользнул по Ив (вежливо, приветственно), переместился на меня — и задержался. Всего на долю секунды дольше, чем требовали приличия, но этого хватило, чтобы мои щёки вспыхнули с температурой лавы, а ладони стали влажными, и я возблагодарила всех богов за то, что на улице сумерки и, возможно, он не заметит моего румянца. Кейд улыбнулся — той самой улыбкой, самой очаровательной и сексуальной во всём гребаном мире, улыбкой, от которой у всего женского населения университета штата Аризона подкашивались колени, а некоторые, по слухам, даже падали в обморок на стадионе во время матчей, — и помахал нам широкой ладонью с длинными пальцами, в которых так легко было представить хоккейную клюшку.

Они остановились прямо перед нами, перегородив дорогу к общаге, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть на Кейда — он был высокий, почти как Рейвен, но сложён по-другому: если Деверо был мощным, как футбольный защитник, широким в плечах и грудной клетке, то Уокер был длинным, поджарым, с рельефом мышц, который угадывался под одеждой, как у пловца или, собственно, хоккеиста — быстрого, взрывного, созданного для броска.

— Привет, девчонки, — произнёс он, и его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, словно он только что сорвал его на тренировке, — прокатился по моему позвоночнику, заставляя его выпрямиться. — Как дела?

Я открыла рот, но из него не вырвалось ни звука — буквально ни единого, мой мозг отключился в самый неподходящий момент, все слова куда-то испарились, и я стояла, как рыба, выброшенная на берег, безмолвно шевеля губами. Ив, благослови её Господь и её отца-сенатора, который научил её дипломатии в любой ситуации, мгновенно вступила в бой, спасая мою репутацию от полного краха.

— Привет, Кейд, Ронан, Дрейк, Джо, — перечислила она всех по именам с той лёгкостью, с какой дирижёр называет инструменты в оркестре. — Дела хорошо, пиццу поели, а вы как?

— Зашибенно, — отозвался Ронан, рыжий веснушчатый вратарь с вечной ухмылкой на лице и руками, которые, казалось, могли задушить медведя, — Ив, не хочешь завтра на свиданку пойти?

— Ты не в моём вкусе, отвали, — бросила Ив, даже не глядя в его сторону, и поправила платок на голове с видом королевы, только что отказавшей просителю в аудиенции.

Ронан театрально схватился за сердце, пошатнулся, изображая смертельное ранение, и рухнул на плечо Дрейка, который заржал и пихнул его локтём, приговаривая: «Я тебе говорил, говорил же, что она тебя отошьёт, ты ей не по зубам, дружище», — и от этого маленького представления лёд между нашими компаниями треснул, и напряжение, которое я ощущала из-за своего онемевшего языка, слегка отпустило.

— А ты, Бекка? — Кейд перевёл взгляд на меня, и моё имя в его устах прозвучало как-то... иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. Словно он пробовал его на вкус и находил приятным. — Как прошла тренировка? Я слышал, вы сегодня ставили новую пирамиду.

Он слышал. Он знал. Кейд Уокер знал, что у нас была тренировка, и знал, что мы ставили пирамиду, и это означало — что? Что он следил за расписанием черлидерш? Что кто-то ему сказал? Или, может быть, он просто случайно проходил мимо стадиона и заметил нас, заметил меня, стоящую в трёх метрах над землёй на чужих плечах, и запомнил это?

Мысли заметались в голове, как перепуганные птицы в клетке, и я заставила себя вдохнуть — глубоко, до самого живота, как учил тренер по акробатике перед сложным элементом, — и наконец обрела дар речи.

— Тренировка была... жаркой, — выдавила я, и мой голос прозвучал почти нормально, разве что чуть выше обычного, но он, кажется, не заметил, или сделал вид, что не заметил, потому что просто кивнул и улыбнулся шире. — Хлоя гоняла нас три часа, и Рина, наша новенькая, опять забыла проверить базу, так что я чуть не рухнула, но в итоге всё обошлось.

— Три часа? — присвистнул Джо, темнокожий защитник с дредами, собранными в хвост на затылке. — Да вы, черлидерши, настоящие звери, я бы столько не выдержал, а я, между прочим, по три раунда в овертайме отыгрывал без замен.

— Это потому что у тебя выносливость как у беременной панды, — беззлобно вставил Дрейк, и Джо отвесил ему подзатыльник, который тот даже не попытался увернуться.

Кейд не обратил на них внимания — он продолжал смотреть на меня, и в его светло-голубых глазах (таких светлых, что на солнце они казались почти прозрачными, как лёд на катке в начале сезона) плясали искорки искреннего интереса.

— Ты занималась гимнастикой до универа? — спросил он, и это был не дежурный вопрос ради поддержания разговора, а настоящий, осмысленный, тот, на который он хотел услышать ответ. — У тебя очень плавные движения, я видел на прошлой игре, когда вы делали поддержку в перерыве. Обычно черлидерши двигаются... ну, резко, как солдатики, а ты — по-другому.

Я почувствовала, как мои щёки снова вспыхнули, и вознесла короткую молитву, чтобы румянец остался незамеченным в сумеречном освещении парковки, где единственными источниками света были жёлтые фонари на столбах и подсветка входа в общежитие.

— Балет, — ответила я, и слово вырвалось чуть быстрее, чем следовало, но Кейд, казалось, был только рад такой поспешности. — Девять лет. Мама хотела, чтобы я стала примой, но я возненавидела пуанты и сбежала в черлидинг, где хотя бы можно носить кроссовки, а не эти орудия пытки.

— Балет, — повторил Кейд, и в его глазах мелькнуло что-то новое, какое-то понимание, словно кусочек пазла встал на место. — Поэтому у тебя такая осанка. Я всё думал, что в тебе такого... королевского, а это, оказывается, балетный станок.

— Ты разбираешься в балете? — Я приподняла бровь, и вопрос прозвучал с лёгкой ноткой сарказма, которую я не смогла подавить, но Кейд, к его чести, ничуть не оскорбился.

— У меня сестра танцевала, — пояснил он, и его улыбка на секунду стала другой — мягче, теплее, словно он вспомнил что-то из детства. — Пока не порвала ахилл в четырнадцать лет. С тех пор у нас в семье табу на пуанты, так что я немного в теме, хоть и не эксперт. Но достаточно, чтобы отличить балерину от строевого сержанта.

Я рассмеялась — коротко, отрывисто, — и вдруг осознала, что стою и разговариваю с Кейдом Уокером, как с обычным человеком, а не как с существом с другой планеты, и что он смеётся в ответ, и что его друзья, похоже, уже смирились с тем, что их капитан застрял на парковке, и теперь обсуждают что-то с Ив, которая, судя по её тону, просвещала их о преимуществах ананаса в пицце с тем же пылом, с каким её отец произносил речи в Конгрессе.

— Слушай, Бекка, — Кейд внезапно понизил голос, и этот переход от общего разговора к чему-то более личному был почти физически ощутим, словно воздух между нами сгустился, — я собирался спросить тебя кое о чём ещё на прошлой неделе, но ты тогда так быстро исчезла после игры, что я не успел.

— Спросить о чём? — Мой голос прозвучал хрипловато, и я прочистила горло, надеясь, что это осталось незамеченным.

— На следующей неделе «Аризона Стейт» играет с «Уайлдкэтс», это выездной матч в Тусоне, и команда берёт с собой группу поддержки. Я подумал... может, ты тоже поедешь?

Вопрос повис в воздухе между нами, и я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание, потому что Кейд Уокер только что спросил, поеду ли я на выездной матч — и пусть он сказал «команда берёт группу поддержки», пусть это звучало почти официально, но его взгляд говорил совсем о другом, и его поза — чуть наклонённая вперёд, сокращающая расстояние между нами до каких-то жалких сантиметров, — говорила о другом, и то, как он понизил голос, сказало о другом.

— Я... — начала я и запнулась, потому что Ронан внезапно возник прямо у плеча Кейда, хлопнул его по спине так, что тот пошатнулся, и заорал:

— Кэп, у тебя телефон разрывается, это тренер, он хочет знать, почему полкоманды торчит у общаги вместо того, чтобы быть на собрании!

Кейд чертыхнулся, выудил из кармана вибрирующий телефон и бросил на меня извиняющийся взгляд.

— Мне пора бежать, прости. Но вопрос остаётся в силе, Бекка, — он сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая от меня взгляда. — Я надеюсь, ты ответишь «да».

— Я подумаю, — выдавила я, и он улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, — прежде чем развернуться и трусцой побежать к машинам, а остальные хоккеисты, на ходу прощаясь с Ив и обмениваясь какими-то шуточками, последовали за ним, оставив нас вдвоём на пустой парковке, где свет фонарей рисовал на асфальте длинные жёлтые дорожки, а сверчки в кустах уже начинали свой вечерний концерт.

Ив подошла ко мне и, не говоря ни слова, взяла под руку, увлекая к дверям общежития, и только когда мы вошли в прохладный вестибюль, пропахший хлоркой и чьими-то духами, она произнесла:

— «Я подумаю»? Серьёзно, Бекка? Тебя только что фактически пригласили на свидание — на выездной матч, детка, это вам не просто кофе попить, это целое путешествие, автобус, гостиница, — а ты говоришь «я подумаю»?

— Я не была готова, — простонала я, прижимая ладони к пылающим щекам. — Ив, он спросил про балет! Про мой балет! Откуда он вообще знает, как я двигаюсь на поле? Он что, смотрел на меня во время игры?

— О, я тебя умоляю, — Ив закатила глаза так сильно, что её зрачки на секунду исчезли, — он смотрел на тебя с тех пор, как ты на первой игре сезона уронила помпон, наклонилась его поднять, и твоя юбка задралась ровно настолько, чтобы он подавился газировкой на трибунах. Я это видела собственными глазами, Бекка, подавился, закашлялся, и Дрейк стучал ему по спине целую минуту. Это было эпично.

— Ты никогда мне этого не рассказывала! — Я резко остановилась посреди коридора, уставившись на подругу с открытым ртом.

— Потому что ты бы сгорела со стыда и перестала ходить на игры, — пожала плечами Ив, нажимая кнопку лифта. — А теперь, пожалуйста, собери волю в кулак, напиши ему завтра что-нибудь остроумное про балет и пуанты, и соглашайся на этот чёртов выезд, потому что если ты этого не сделаешь, я лично позвоню твоей маме и расскажу, что её дочь упускает лучшего парня в универе из-за какой-то дурацкой робости.

Лифт приехал с мелодичным звоном, двери разъехались, и мы шагнули внутрь кабинки, где на зеркале кто-то оставил маркером надпись «Ты прекрасна, не забывай», и я смотрела на своё отражение — раскрасневшееся, с выбившимися из хвоста прядями каштановых волос, с янтарными глазами, которые сейчас казались слишком большими на лице, — и думала о том, что Кейд Уокер смотрел на меня на первой игре сезона. Смотрел так, что подавился газировкой. И это, пожалуй, было самым убедительным аргументом в пользу того, чтобы перестать сомневаться и начать действовать.

— Ладно, — сказала я, когда лифт остановился на нашем этаже. — Я напишу ему завтра. Но если он окажется придурком, ты лично будешь препарировать его для моей курсовой.

— Договорились, — ухмыльнулась Ив, и мы вышли в коридор, где из-под двери нашей комнаты пробивалась тонкая полоска света, обещая убежище, прохладу кондиционера и долгий ночной разбор всех событий этого безумного, переломного, странного дня, когда Рейвен Деверо извинился, а Кейд Уокер пригласил меня на выездной матч, и я понятия не имела, что делать с первым фактом, но уже примерно догадывалась, что сделать со вторым — и от этой догадки внутри всё переворачивалось, как во время исполнения самого сложного акробатического элемента, когда земля и небо меняются местами, и остаётся только верить, что ты приземлишься на ноги.

Глава 3. Домашняя игра

Есть момент — короткий, как пауза между вдохом и выдохом, — когда ты просыпаешься раньше будильника, и мир за окном ещё принадлежит не солнцу, а сумеркам, и ты лежишь в тишине, прислушиваясь к собственному пульсу, и вдруг понимаешь без всяких громких слов и фанфар: сегодня ты выйдешь на поле не для того, чтобы кому-то понравиться, а для того, чтобы взять то, что принадлежит тебе по праву — место в составе, уважение, своё имя, произнесённое не с усмешкой, а с придыханием, — и пусть трибуны ещё пусты, а свисток судьи ещё не прозвучал, игра уже началась, и ты в ней — не зритель.

Рёна Окацуки

Ребекка

Я проснулась от вибрации телефона, который скакал по прикроватной тумбочке, как попкорн в микроволновке, и этот звук — механический, настойчивый, абсолютно беспощадный — ворвался в мой сон, где я, кажется, куда-то плыла на яхте с кем-то светловолосым и улыбчивым, разметав остатки приятного забытья в клочья. В комнате было ещё темно — та предрассветная синеватая тьма, которая накрывает Финикс перед самым рассветом, когда даже сверчки уже замолкают, а птицы ещё не начинают, — и я, не разлепляя глаз, нашарила телефон, чуть не смахнув его на пол вместе с тюбиком гигиенической помады и недочитанным учебником по физиологии головоногих, который так и лежал раскрытым на главе про нервную систему осьминогов. Я взглянула на экран, и яркий свет резанул по сетчатке, выхватывая из темноты цифры, которые мне совершенно не понравились.

Четыре утра. Четыре, чёрт возьми, утра, и на экране светилась надпись «Мама», а рядом — её фотография, где она стоит на фоне Капитолия в элегантном кремовом костюме, с идеальной укладкой и улыбкой, которая одновременно говорит «я люблю тебя» и «я знаю лучше».

Я простонала — низко, утробно, как раненый зверь, — и Ив на соседней кровати пошевелилась, что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, свесив руку с матраса так, что её пальцы почти касались пола. Я сглотнула, пытаясь вернуть голосовые связки к жизни, и провела пальцем по экрану, принимая вызов с тем чувством обречённости, с каким приговорённый к казни принимает последний завтрак.

— Привет, мам.

— Бекки! — голос матери ворвался в трубку такой концентрированной бодростью, что я инстинктивно отодвинула телефон от уха. — Приветик, ну как дела?

Я села в кровати, спустив ноги на холодный пол, и поёжилась — кондиционер в общаге работал с той же непредсказуемостью, что и расписание хоккейных тренировок, то есть либо ледниковый период, либо сауна, без промежуточных вариантов.