Бывшая жена вампира, которую он не отпустил

Я встала, заперла лавку на засов и поднялась в кухню. Марта мыла котлы, Ленни спал на лавке, прижав к груди щенка. На столе лежал кусок хлеба, завернутый в тряпицу, и я поняла, что мальчик все-таки ходил к часовне.

- Ленни, - сказала я тихо.

Он не проснулся. Только крепче обнял щенка. Я отвернулась, потому что смотреть на это было больнее, чем думать о клане. У меня не было права злиться на ребенка за его хлеб. У меня было право решить, что с этим хлебом делать.

Я села за стол, достала обе бумаги и положила рядом. Запись Бронислава - о том, что мне разрешено учить. Запись гильдии - о том, что мой развод был ложью. Между ними я положила свою руку ладонью вниз, чтобы печать оказалась между двумя чужими словами о моей жизни.

Утром клан постучит в эту дверь. Утром я покажу смотрителю вторую бумагу, и это будет не просьба, а счет. Я не знала, хватит ли мне голоса, чтобы назвать цену вслух. Но я знала, что молчать - дороже.

Я проснулась от того, что под повязкой жгло. Не ровно, как вечером, а рывками, словно кто-то дергал тонкую нитку, пришитую к кости. Левая рука лежала на краю стола, зажатая между двумя листками, и я сначала не поняла, который час. Кухня пахла остывшей кашей и мокрым деревом. За окном было серо, но не от дождя - от тумана, который в Сероводске по утрам стоял над мостом, как грязная марля.

Ленни на лавке уже не спал. Он сидел, прижав щенка к груди, и смотрел на меня так, как смотрят дети, которые уже что-то поняли, но боятся спросить. Я села, опустила ноги на холодный пол, нашарила туфлю. Левая нога была стерта - я вспомнила это раньше, чем вспомнила, где нахожусь.

- Марта ушла к булочнице, - сказал Ленни. - Сказала, чтобы вы не ходили к смотрителю до нее.

Я кивнула. Это было правильно. Марта знала, что к смотрителю нельзя идти с пустыми руками и с бьющимся сердцем, нужно идти с товаром - либо с деньгами, либо с бумагой, которая бьет больнее денег. У меня была бумага. Я вытащила оба листка из-под локтя, разгладила на столе. Запись Бронислава о праве учить. Запись гильдии о том, что мой развод был фикцией. Между ними я положила свою ладонь, и печать под повязкой отозвалась коротким уколом, словно признала соседство.

- Ленни, - сказала я, - что ты отнес вчера к часовне?

Он опустил глаза. Щенок ткнулся носом ему в подбородок.

- Хлеб, - сказал он. - И сала. Дядька не ел со вчера.

Я не стала спрашивать, кто такой дядька. Я знала. Мне было все равно, как его зовут мальчик, - мне было важно, что восьмилетний ребенок, у которого нет отца, тащит еду бывшему мужу своей хозяйки, и это означало одно: Ленни уже выбрал, на чьей он стороне, и выбрал не меня.

- Больше не носи, - сказала я ровно.

Он посмотрел на меня и не кивнул. Я видела, что он не пообещал. Я видела, что он меня понял, и все равно не пообещал. У меня не было права запретить ребенку кормить голодного, и я не стала делать вид, что оно у меня есть.

Я встала, умылась над тазом, заплела волосы. Холодная вода стекала по запястью, и печать под повязкой сжалась, как будто я сама надела на руку чужой браслет. Я надела чистый передник, сунула за пазуху обе бумаги, поверх положила флакон с материнской мазью - на случай, если придется показать смотрителю не только чернила, но и живую работу. Саквояж оставила в лавке. К смотрителю я шла не как лекарь, а как человек, у которого есть счет.

Дверь Марта заперла на замок, ключ оставила под ковриком. Я подняла коврик, взяла ключ, нащупала на нем холодную насечку полумесяца. Дети уже сидели за столом - Тим и Лена, молча, с одинаково серьезными лицами. Тим резал хлеб. Лена наливала воду. Они не спросили, куда я иду, и от этого мне стало хуже, чем если бы спросили.

- Вернусь к обеду, - сказала я. - Если кто придет - в лавку не впускать, на порог не выходить. Если спросят - я у смотрителя.

Тим кивнул. Лена на меня посмотрела и сказала тихо:

- У вас рука трясется.

Я посмотрела на левую руку. Она действительно дрожала. Я сжала ее в кулак, спрятала под передник и вышла.

Туман на мосту был гуще, чем вчера. Я шла по знакомой колее - третья доска скрипит, пятая прогибается, на седьмой надо перешагнуть гвоздь. Я считала доски и не смотрела на часовню. Я знала, что он там. Печать под повязкой тянуло влево, ровно, как магнитом, и я впервые подумала, что, может, это и есть настоящая привязка - не кровь, не клятва, а просто привычка тела знать, в какую сторону повернута голова того, на кого оно когда-то было записано.

У крыльца смотрителя уже стоял чужой конь. Не клан - конь был городской, подворованный, с провисшей спиной и мокрой гривой. На крупе - след от седла, но без седока. Я остановилась, пересчитала вдох. Печать рвануло сильнее, и я поняла, что в доме, кроме смотрителя, есть кто-то, чья кровь знает мою кровь.

Я поднялась на крыльцо, постучала два раза - коротко, как стучат свои.

- Бронислав, - сказала я, - мне нужно к тебе по делу. Я не уйду, пока не подпишешь.

Дверь открыл не он. На пороге стоял человек в чужом плаще, без шляпы, с повязкой на левой руке, перевязанной моей тряпицей. Я узнала ткань - это был край моего передника, тот, что я оторвала вчера, когда перевязывала ему порез.

Каэл смотрел на меня сверху вниз, и у него было то самое лицо, которое я видела в долговой книге на полях, - лицо мужчины, который пришел не просить, а сказать, что цена уже назначена. Только цена была не его, и не моя, и не клана. Она была на моем запястье, под повязкой, и горела так, что у меня свело пальцы.

- Ты обещал прислать человека, - сказала я.

- Я солгал, - ответил он. - Я не умею присылать. Я умею приходить.

Я полезла за пазуху, достала обе бумаги, сложила вместе и протянула ему.

Бронислав сидел за столом в глубине кабинета, и на его переносице лежала красная полоса от того, что он долго тер лицо ладонью. Он увидел меня и не встал, только подвинул стул напротив. Это был его торг: кто встает первым, тот уступает.

- Садись, - сказал он. - У нас посетитель.

Я не села. Я показала ему обе бумаги и положила их рядом с чернильницей. Левая рука под передником горела, но я держала ее в кулаке, и Каэл это видел. Я знала, что он видел, потому что он отступил к стене, как человек, которому показали его жест в чужом зеркале.

- Здесь отметка за право учить, - сказала я смотрителю. - А здесь запись гильдии, что мой развод фальшивый и печать не снята. Ты знаешь, что это значит для твоего реестра.

Бронислав взял верхний лист, прочел, положил обратно. Руки у него не дрожали, но он не торопился крякать пером.

- Это забота гильдии, - сказал он. - Не моего ведомства.

- Твоего, - сказала я. - Сироты в твоем реестре. Если меня вернут как беглую жену клана, учеников заберут в казенный лазарет. Ты получишь приписку, а не деньги.

Бронислав поднял на меня глаза и впервые за два дня посмотрел как на человека, а не как на строчку в книге. Он перевел взгляд на Каэла, потом обратно на меня. Я ждала.

- Цена, - сказал смотритель.

Я назвала. Не серебро. Десять ученических часов в неделю в твоем лазарете, бесплатно. И одна подпись под моим реестром, без которой учеников заберут к обеду. Бронислав подумал, крякнул пером, поставил дату.

Каэл не двинулся. Я забрала свою копию, сложила за пазухой, обошла его по правой стороне - левая была ближе, и я не хотела знать, что случится, если наши руки окажутся рядом. У порога я остановилась.

- У тебя рана открылась, - сказала я, не оборачиваясь. - Ленни принесет тебе корм в обед. До этого не трогай повязку, иначе придется шить.

Я вышла. На крыльце туман пах рекой и железом. Я сошла по ступеням, прошла три доски моста, считая скрипы, и только на седьмой позволила себе зажать левую руку под мышкой. Печать под повязкой стихала медленно, неохотно, как зверь, которому показали миску и увели обратно.

За моей спиной тихо скрипнула дверь смотрителя. Я не обернулась. Мне не нужно было - печать уже сказала мне, что Каэл вышел на крыльцо и смотрит мне вслед.

- Это смотрителю, - сказала я. - Не тебе. Отойди с крыльца.

Он не двинулся. Печать под повязкой жгло так, что я видела свет сквозь кожу. Я перехватила его взгляд, и впервые за всю эту историю в его глазах не было приказа. Там был страх - маленький, точный, как у человека, который понимает, что его бывшая жена стоит на его крыльце с бумагой, которая стоит дороже, чем его кровь, и это правильно, и это его вина, и он не может это отменить словами.

Я переступила порог. Я вошла первой.

Глава 5. Печать на ладони

Я прижимала к себе коробку обеими руками, пока спускалась по лестнице. Латунная застежка холодила ладонь даже сквозь ткань рукава. На площадке пахло капустой и мокрым деревом, где-то внизу Марта гремела чугунным ковшом о край котла. Я плотнее прижала коробку к груди и перехватила лямку саквояжа, чтобы не звякнул пинцет.

— Куда? — крикнула Марта снизу.

— В подсобку, — ответила я, — разобрать травы для Тима. У него снова горло.

Марта промолчала, и я выдохнула. Ленни увязался было за мной, но Марта поймала его за ворот и усадила чистить морковь. Я проскользнула мимо ледника, толкнула ногой рассохшуюся дверь и прикрыла ее за собой спиной. Щелкнула задвижка. Стало тихо, только капала с крыши и где-то за стеной возились мыши в мешках с сушеным змеевиком.

Я поставила коробку на полку, раскрыла застежку и убрала в сторону верхний слой сушеных стеблей. Под ними лежал тот самый конверт, который я ночью получила от Дарена. Серая бумага, сургуч с оттиском гильдейского казначея, а внутри копия записи: «Обряд отречения при старейшине не проведен, развод фальшивый, печать жива». Я разгладила лист и снова перечитала каждую строчку, словно чужие слова могли за ночь превратиться в мою выдумку. Нет, не превратились. Буквы стояли ровно и безжалостно.

За стеной хлопнула входная дверь. Я вздрогнула и сунула письмо за пазуху, под рубашку, прижала локтем. Сердце ударило в горле так, что я на секунду перестала слышать капель. Шаги по крыльцу были тяжелые, мужские, неровные. Я знала эти шаги по тому, как печать под рубашкой дернулась и потеплела. Она не жгла, она тянула. Это было хуже, чем жар.

Я выпрямилась, одернула передник, пригладила волосы и вышла из подсобки. В кухне пахло свежей капустой и дымом, Марта стояла у печи с кочергой, Ленни сидел на лавке с морковью в руках. На пороге стоял Каэл.

Он выглядел так, словно простоял под дождем всю ночь. Плащ намок и потемнел, на скуле краснела свежая ссадина, подбородок зарос щетиной. Он смотрел на меня и молчал, и я видела, как он удерживает себя от шага внутрь. Договор с городом не пускал его без моего слова. Это было написано в его глазах.

— Ты обещал прислать человека, — сказала я тихо.

— Прислал, — ответил он и качнул головой в сторону двери.

Только тогда я заметила за его спиной Тину. Она стояла на крыльце, бледная, в мокром платке, с узелком в руках. На щеке у нее темнел синяк, и она не смотрела на меня, она смотрела в пол.

— Пусти, — попросил Каэл, и это прозвучало почти как приказ, но он осекся и закончил тише: — пожалуйста.

Марта медленно опустила кочергу на край печи. Ленни перестал чистить морковь и прижал ее к груди, как щит. У меня под рубашкой теплело письмо, а на запястье тянуло печать. Я стиснула зубы и переступила порог подсобки, закрывая собой проход.

— Слово смотрителю, — сказала я. — Ты помнишь.

Он кивнул. Я видела, как он сглотнул, и на секунду мне стало его жалко. Секунда прошла, и жалость кончилась. Я повернулась к Тине.

— Иди в подсобку, к печке, — сказала я девочке. — Сними платок, дай посмотрю.

Тина подняла голову, и я увидела у нее в глазах то самое выражение, которое бывает у сирот, когда их впервые пускают погреться. Она шагнула через порог мимо Каэла, и я тут же перехватила дверную ручку.

— Ты остаешься здесь, — сказала я ему, не повышая голоса. — Марта вынесет тебе кашу и воду. Поешь и уходи. Если я увижу тебя у ледника после рассвета, я позову стражу.

Он не спорил. Только посмотрел на мое запястье так, словно видел сквозь рукав, как там под кожей ползет знакомая ему вязь. Я отступила вглубь кухни и прикрыла дверь. Задвижка лязгнула. Печать под рубашкой дернулась и затихла, а потом снова потянуло влево, к крыльцу, к нему.

Я села на табурет у стола, достала из-за пазухи письмо Дарена и спрятала его под кленовую коробку с травами. Застежка щелкнула, как маленький выстрел. Утром я отнесу эту бумагу смотрителю. Пусть клан попробует прийти за мной через его порог.

За стеной Марта гремела миской, а я сжимала собственное запястье и чувствовала под пальцами чужой пульс, который не должен был там быть.

За стеной капала вода, и я считала капли, чтобы не считать шаги на крыльце. Раз, два, три. На четвертой капле шаги стихли, и печать на запястье медленно остыла, словно кто-то убрал с нее горячую монету. Ушел. Я выдохнула и повернулась к двери подсобки, за которой ждала Тина.

Девочка сидела на корточках у печной стены, платок сбился на сторону, синяк на скуле расплылся в желтое с багровой серединой. Она не плакала и не жалась. Просто сидела и ждала, пока я разрешу говорить.

— Покажи руки, — сказала я и села рядом на корточки.

Она протянула ладони. Пальцы были холодные, обкусанные до мяса, под ногтями чернела земля. На левом запястье темнел свежий ожог в форме полумесяца. Я узнала клеймо. Так клеймили учеников, которых отдавали в отработку за долг наставника. Ник продал ее руку чужому ремеслу, чтобы закрыть собственную нехватку серебра.

— Кто поставил, — спросила я тихо, хотя уже знала.

— Хозяин пекарни на Медной, — прошептала Тина. — За три дня работы на мешках.

Я достала из саквояжа флакон с мазью матери, отвинтила крышку и тонко намазала ожог. Тина дернулась, но не от боли. От неловкости, что кто-то дотронулся. Я знала эту неловкость. Ее не учили, что чужое прикосновение может лечить, а не брать.

— Слушай меня, — сказала я, не поднимая глаз. — Ты теперь не его ученица. Ты в лавке у моста. Марта тебя накормит, я покажу, где спать. Утром пойдешь со мной на рынок, поможешь выбрать сушеный змеевик. Ник за тобой не придет.

— Он придет, — прошептала она.

— Пусть приходит, — ответила я. — У меня для него есть разговор.

Тина подняла голову. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, и я поняла, что девочка впервые слышит, что за нее кто-то собирается держать ответ. Я закрутила крышку флакона и спрятала его обратно в саквояж, потом сняла с полки чистую льняную тряпицу и перебинтовала ей запястье поверх ожога. Бинт ложился ровно, и я впервые за день порадовалась, что руки помнят работу.

Из кухни потянуло кашей. Марта гремела мисками, Ленни что-то шептал ей на ухо. Я поднялась, подала Тине руку и вывела ее в кухню. Марта окинула девочку взглядом травницы, молча подвинула к ней миску с кашей и поставила рядом кружку теплого травяного взвара. Ленни, не дожидаясь просьбы, притащил с лавки свой чистый платок и положил рядом с миской.

— Ешь, — сказала я Тине. — Потом поговорим.

Она села и впервые за утро взяла ложку.

Я вернулась в подсобку, прикрыла дверь и достала из-за пазухи письмо Дарена. Серая бумага, сургуч, копия записи. Я разгладила лист на коленях и прочитала снова, уже спокойнее. Буквы не изменились. «Обряд отречения при старейшине не проведен, развод фальшивый, печать жива». Я перевернула лист. На обороте мелким почерком Дарена было приписано: «Покажи смотрителю при свидетелях. Иначе не возьмут в расчет. Срок до полудня, потом запись уйдет в архив гильдии».

До полудня оставалось два часа.

Я встала, спрятала письмо обратно за пазуху и вышла в кухню.

— Марта, — сказала я, — мне нужно к смотрителю. Сейчас.

Марта повернулась от печи. В ее глазах не было удивления, только та сосредоточенная работа мысли, которую я уже видела у нее утром, когда она пересчитывала мою мелочь.

— С Тиной останусь я, — сказала она коротко. — Иди.

Я накинула плащ, сунула за пояс кленовую коробку с травами, на секунду задержала пальцы на латунной застежке и вышла на крыльцо. Утренний воздух пах дымом и мокрым деревом. На мосту было пусто, и только у часовни темнел чужой силуэт. Я не посмотрела в ту сторону. Печать под рубашкой дернулась, словно узнала меня, и я сжала зубы. Сейчас не до нее. Сейчас к смотрителю.

Мост отзывался под ногами сырым гулом, и я торопилась, пока печать не напомнила о себе снова. На середине переправы пришлось остановиться — впереди ехала телега с бочками, и возница не торопился. Я перехватила лямку кленовой коробки поудобнее и почувствовала сквозь клеенку, как под рубашкой снова потянуло влево. Не сильно, ровно, как метроном.

У часовни никого не было. Силуэт, который я видела с крыльца, ушел. На ступеньке осталась примятая солома и темное пятно, будто кто-то долго стоял на коленях. Я не стала смотреть. Сейчас не до того.

До реестровой палаты было десять минут ходьбы вдоль канала. Город уже проснулся: пахло углем, мокрой шерстью и горячим хлебом из пекарни на углу. У ворот лавки Ника стоял его подмастерье и мыл вывеску. Я прошла мимо, не повернув головы, но почувствовала, как он проводил меня взглядом. Слух. Тина вчера обмолвилась в очереди за мукой, и теперь слух полз по Сероводску, как таракан по стене.

Палата смотрителя пряталась за каменной аркой. Я толкнула тяжелую дверь, вошла в узкий коридор с низким потолком и остановилась перед приемной. За стойкой сидел клерк в серой куртке и переписывал что-то из одной книги в другую.

— Мне к смотрителю Брониславу, — сказала я. — По реестру лечебниц.

Клерк поднял глаза, окинул меня взглядом с головы до пояса и снова опустил их в книгу.

— Без записи не принимаю.

— Я по срочному делу, — ответила я. — У меня письмо поверенного гильдии. Срок до полудня.

Он нехотя отложил перо, встал и скрылся за дверью. Я осталась одна в коридоре и прижала локоть к боку, где под рубашкой лежала бумага. Письмо жегло кожу, как второй браслет. Через минуту дверь снова открылась.

— Проходите, — сказал клерк.

Кабинет смотрителя был тесный и холодный. На стене висел реестр лечебниц в тяжелой дубовой раме, под ним — медная чернильница и связка ключей. Бронислав сидел за столом, руки сложены на стопке бумаг. Лицо у него было сытое, недовольное, как у кота, которого разбудили не вовремя.

— Астрид, — сказал он вместо приветствия. — Я думал, мы договорились о слове.

— Слово я держу, — ответила я. — У меня к вам другое.

Я достала из-за пазухи письмо Дарена, развернула его и положила на стол перед ним. Сургуч треснул, когда я надавила ладонью на сгиб.

— Прочитайте, — сказала я.

Бронислав наклонился, прочитал первую строку и поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес, и я поняла, что он не ожидал такого хода. Смотритель привык, что к нему приходят с мелочью на серебряный, а тут ему кладут на стол запись гильдии.

— Откуда это, — спросил он ровно.

— Поверенный Дарен, — ответила я. — По реестру брачных дел. Копия заверена его печатью.

— Дарен, — повторил он, и я услышала в его голосе осторожность. — Этот Дарен нынче ночует не дома. Говорят, его видели у заднего двора лечебницы у моста.

— Я не знаю, где он ночует, — сказала я. — Я знаю, что у меня в руках бумага, по которой клан Серой Крови не имеет права требовать меня в башню. Развод фальшивый, обряд отречения не проведен, печать жива. По регламенту гильдии поверенных такая запись принимается реестром смотрителя в присутствии двух свидетелей.

Бронислав откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу.

— Что вы хотите, — спросил он наконец.

— Чтобы вы приняли эту бумагу в реестр, — ответила я. — И выдали мне справку о том, что запись принята. При двух свидетелях. Сейчас.

Он снова посмотрел на письмо, потом на меня, и я видела, как он считает. Если он примет бумагу, клан потеряет право требовать меня через его порог. Если не примет, Дарен уйдет с этой записью в архив гильдии, и тогда клан придет к нему лично, без смотрителя, и спросит, почему реестр города не принял бумагу поверенного.

— Свидетели, — сказал Бронислав сухо. — Кого вы зовете?

Я обернулась к двери. За ней, в коридоре, стояли двое. Клерк в серой куртке и второй — пожилой стражник с бляхой, который зашел погреться у печки палаты. Они слышали каждое слово.

— Эти двое подойдут, — сказала я.

Смотритель поджал губы, открыл медную чернильницу и обмакнул перо. Я стояла, не двигаясь, и чувствовала, как под рубашкой медленно остывает печать. Впервые за два дня она молчала не потому, что он ушел, а потому, что в этом кабинете его голоса не было.

Смотритель выводил строку медленно, по складам, и я слышала, как скрипит перо по гербовой бумаге. Клерк в серой куртке переминался у двери, стражник кашлянул в кулак и подвинулся ближе, чтобы видеть стол. Мне было все равно, как они смотрят. Мне было важно, что в этой комнате впервые за два дня моя печать молчит не от его отсутствия, а от того, что его здесь нет и быть не может.

— Распишитесь здесь, — Бронислав подвинул ко мне лист.

Я взяла перо. Рука была сухой и холодной, как у торговки, считающей чужой долг. Я поставила подпись и увидела, как смотритель скользнул глазами по моему имени. Не по Астрид из Серой Башни, а по Астрид с моста, травница, наемная работница у Марты.

— Справку получите после полудня, — сказал он, присыпая чернила песком. — Сейчас занесем в книгу.

— Я подожду, — ответила я.

Он дернул щекой, но промолчал. Я отошла к окну и стала смотреть на канал. По воде плыла рыбья чешуя, у причала стояла чужая лодка с ободранным бортом. Я не видела ни лодки, ни чешуи. Я видела его лицо в ту последнюю ночь в башне, когда он протянул мне подписать бумагу о разводе и сказал, что так будет лучше для всех.

Стук пера оборвался.

— Все, — сказал Бронислав. — Внесли. Справка после полудня в канцелярии.

Я кивнула и взяла свою копию записи. На обратном пути к двери печать под рубашкой качнулась, как маятник. Не сильно, ровно, словно где-то за стеной кто-то встал и пошел в мою сторону. Я остановилась и сжала локоть. Стражник посмотрел на меня настороженно, клерк отвел глаза.

— Все в порядке, — сказала я коротко и вышла в коридор.

У ворот палаты меня ждал Ленни. Он стоял у фонарного столба, прижимая к груди узелок с хлебом, и смотрел на меня так, будто я обещала вернуться к определенному часу и почти опоздала.

— Тетя Астрид, — сказал он, — там, у часовни, дядька стоит.

Я остановилась.

— Какой дядька.

— Высокий, в темном плаще, — сказал Ленни, жуя хлеб. — Я мимо шел, а он у ставни. Я ему пирожок понес, а он не взял. Сказал, ему нельзя чужой хлеб.

Я присела перед ним и взяла его за плечи.

— Спасибо, — сказала я. — Иди к Марте. Скажи, что я иду.

— А дядька, — спросил он, — это ваш?

Я остановилась на середине моста и положила ладонь на перила. Камень был холодный и мокрый, под рукой дрожала мелкая рыбья чешуя, прибитая к граниту течением. Я сжала пальцы и закрыла глаза, чтобы не видеть, как он выходит из-за угла часовни. Печать под рубашкой тянула к нему ровно, не больно, а так, как тянет обратно в собственную постель, когда ты уже встал и оделся, а тело все равно помнит, где ему было тепло. Я ненавидела эту ровность.

Шаги были мягкие, не человеческие. Я узнала бы их и глухой, по тому, как он ставит ногу на камень, с пятки на мысок, будто каждый шаг стоит ему монету.

— Не подходи ближе, — сказала я, не оборачиваясь.

Он остановился. Я слышала, как за его спиной шевельнулся плащ и как он вдохнул запах реки, словно проверял, не пахнет ли мной.

— Я не к тебе, — ответил он. — Я к лавке.

Я повернулась. Он стоял в трех шагах, в темном дорожном плаще, лицо серое, скула ободрана и подсохла темной коркой. Глаза провалились, как у человека, который не спал две ночи. Я впервые увидела на нем не парадный кафтан Серой Башни, а чужую одежду с чужого плеча. На воротнике висел чужой запах дешевой шерсти и чужого мыла. Не Ингрид, просто чужой.

— Лавка закрыта до полудня, — сказала я. — Я только что от смотрителя.

Он чуть дернул бровью, и я поняла, что он не знает, зачем я ходила к Брониславу. Это было хорошо. Пусть не знает. Пусть считает, что я просто отдала прачкой за отметку, как обещала. Я не собиралась показывать ему запись гильдии, пока он не отдаст мне свой долг публично, а не шепотом у часовни.

— Я принес человека, — сказал он. — Как обещал.

Я оглянулась. За его спиной, у парапета, стоял мальчишка лет пятнадцати в серой куртке подмастерья, с тощим узлом через плечо и синяком под глазом. Он смотрел на меня испуганно, как смотрят на лекаря, когда боятся, что осмотр будет больнее раны.

— Это Ларс, — сказал Каэл ровно. — Подмастерье кузнеца. Умеет мыть котлы, носить воду и молчать. Больше от него ничего не требуется.