Бывшая жена вампира, которую он не отпустил

— Ты пришел через битое стекло, — я поставила саквояж на пол, — за ключом, который я сама не имею права носить.

Он посмотрел на меня, и я впервые увидела, что он не знал. Он думал, что раз он мой фиктивный муж по документам, ключ от моей кухни — это его право. А я не знала, как ему объяснить, что в моей жизни документ и право давно живут в разных комнатах.

— Кровь, — я кивнула на его руку, — перевяжи, у меня нет бинтов.

И я вышла, оставив его сидеть в углу, на мешке с углем, в моем доме, в который он вошел через окно, чтобы не нарушить договор, оформленный на бумаге, которую я сама подписала. На запястье горело. Я перехватила печать другой рукой и пошла встречать Рину Вельт.

Рина Вельт стояла у прилавка, как будто он принадлежал ей по праву крови. Тонкие перчатки из серой кожи, герб клана на застежке плаща, запах чужих духов — холодных, миндальных, дорогих. Она улыбалась мне, и эта улыбка была хуже пощечины.

— Астрид, — голос мягкий, как шелк, — я зашла проверить, как ты устроилась. И забрать свою кружку. Я оставляла ее здесь, когда была замужем за Каэлом.

Я сняла фартук, повесила на крюк. Руки помнили, как эта кружка стояла на полке у окна, а теперь на ней была чужая метка. Я посмотрела Рине в глаза, не отводя взгляд.

— Кружка твоя, — я достала ту самую, с трещиной на ручке, — возьми.

Она не взяла. Она посмотрела на мои руки, на которых от воды всегда трескалась кожа, и сказала тихо:

— Ты так изменилась, Астрид. Раньше у тебя был дом. Теперь — лавка.

Ленни притих за моей спиной. Марта вышла из подсобки, вытирая руки.

— Доброго дня, госпожа, — голос Марты был ровный, как доска, — чем обязаны?

Рина повернулась к ней, оценивая. Марта стояла прямо, ключи от кладовой звякали у пояса — не от моей кладовой, от своей, — и Рина это поняла.

— Я пришла за своим имуществом, — сказала Рина, — кружка осталась здесь после моего брака.

— После твоего брака здесь ничего не оставалось, — ответила я. — Все забрали твои люди. Кружка — единственное, что я сохранила. Я не знала, чья она.

Рина посмотрела на меня так, словно я ударила ее на глазах у всего рынка.

— Ты лжешь, — сказала она.

— Я целительница, госпожа, — ответила я, — я не лгу. Я лечу.

Рина выпрямилась. Запах ее духов стал гуще, и я узнала в нем ноту — ту самую, что оставалась на воротниках Каэла в Башне. Я не вздрогнула. Не имела права.

— Я поговорю с Эйданом, — сказала Рина, — о твоей памяти. И о ключах.

Она вышла. Марта закрыла дверь на замок, два раза повернула ключ.

— Ты зачем с ней так? — спросила Марта.

— Потому что иначе она будет приходить каждый день, — я взялась за верстак, — и каждый день брать по одной вещи. Сегодня кружка. Завтра ключ.

Ленни подошел ко мне, прижался к боку. Я положила руку ему на голову, и он пах паклей и хлебом.

— Тетя Астрид, — сказал он, — а дядя Каэл к нам больше не придет?

Я не ответила. Я пошла в подсобку, присела рядом с Каэлом. Он все еще сидел на мешке с углем, перевязав руку обрывком рубашки. Кровь все еще капала, но медленнее. Печать на моем запястье пульсировала глухо, больно.

— Ключ, — повторил он, и я видела, как ему тяжело дышать.

— У меня нет ключа, — сказала я, — у меня нет имени в реестре. У меня есть руки, которыми я варю микстуры. Ключ — это право. У меня нет права.

Он смотрел на меня, и я впервые видела в его глазах не злость, не приказ, а что-то другое. Может быть, страх.

— Ты могла бы попросить, — сказал он.

— У кого? — я присела рядом, — у тебя? Ты порезал руку, лезя через мое окно. У Рины? Она только что забрала у меня кружку. У Эйдана? Он продаст меня клану за печать. У Дарена? Он прячется от всех, кто носит герб.

Я достала из кармана чистую тряпицу, разорвала на полосы. Перевязала его руку поверх его перевязки, крепко, по-лекарски.

— Я попрошу у гильдии, — сказала я, — через двадцать дней, после Падения Листа. До тех пор у меня нет ключа. И ты сюда не войдешь через окно.

Он не ответил. Я встала, отряхнула колени, пошла к двери. У порога обернулась.

— Кровь останови, — сказала я, — иначе я потеряю сознание. Печать.

Он кивнул. Я вышла, закрыла дверь. За стеной Марта считала мешочки с змеевиком, Ленни шептал ей числа. Я остановилась посреди подсобки, прижала ладонь к печати, и жар медленно отступал.

Через двадцать дней у меня будет имя. Через двадцать дней у меня будет ключ. До тех пор — кружка, которую забрала Рина, будет ей напоминать, что она была здесь. А мне напоминать — зачем я осталась.

За стеной кто-то ходил. Тяжелые шаги, не Марта, не Ленни. Я вытерла руки о передник, приложила палец к губам и кивнула Ленни в угол, к мешкам. Он послушался сразу, даже не спросил, потому что я успела его научить: когда я молчу, споров нет.

Шаги остановились у двери. Три удара — не стук, а приказ. Мой реестр лежал на столе, открытый на странице аренды. Я захлопнула его, прижала ладонью. Бумага хрустнула. За дверью молчали, и я молчала, и мы оба знали, что того, кто молчит первым, уже ждут в комнате.

— Целительница, — голос был ровный, с той вежливой тяжестью, которой учат в клане, — смотритель Бронислав. Реестровая проверка. Откройте.

Я встала, одернула передник. Печать на запястье дрогнула, но без жара — просто напоминание, что я живу в чужом доме по чужой бумаге. Марта подошла сзади, встала у моего плеча. Не для защиты, для счета: если что-то пойдет не так, она должна увидеть, кто первый двинул рукой.

Я открыла дверь. Бронислав стоял на пороге в парадной куртке, которую надевают только на чужой грех. За ним — два стражника в сером, с гербом города на пряжках, не клана. Городской смотритель пришел не один, и это означало не долг, а чью-то жалобу.

— Смотритель, — я отступила на шаг, — заходите. Чай не предлагаю, времени нет.

Бронислав вошел, окинул комнату взглядом опытного оценщика. Взгляд задержался на верстаке, где лежали пучки сушеного змеевика, на глиняной ступке с остатками порошка, на жестяной банке с отметкой гильдии. Я не прятала ничего, что могло бы его заинтересовать. Я прятала то, что его не касалось.

— Реестр, — он протянул руку.

Я подала книгу. Он раскрыл на закладке, прошелся пальцами по строчкам, будто читал не глазами, а кожей. Где-то за окном скрипнула телега, Ленни притих за мешками. Я чувствовала его взгляд и молилась, чтобы он не чихнул.

— Два подмастерья, — Бронислав поднял глаза, — без отметки о приписке.

— У меня есть отметка, — я ответила ровно, — на первой странице. Я платила взнос.

Он полистал назад, нашел. Почерк мой, сумма моя, печать гильдейского казначея — кругленькая, красная, с маленьким цветком в нижнем углу. Он ткнул в нее пальцем, посмотрел на меня так, будто я украла у него кошелек.

— Это взнос за право обучения, — сказал он, — а не за право содержать. Для содержания сирот нужен отдельный штамп. Я пришлю инспекцию через три дня.

— Через семь, — я сказала это не громко, — по регламенту гильдии о сиротах, раздел третий. Если откажете — я пошлю жалобу в гильдейский совет.

Он поджал губы. Стражники за его спиной переглянулись, и я не поняла — с ним они или против него. В этой части города никто не был только со мной и только против меня, все держались за середину, как за перила.

— Семь дней, — он закрыл реестр, не хлопнув, но с тем щелчком, который стоит дороже хлопка, — и если за это время появится жалоба от соседей, я вернусь раньше.

Я кивнула. Марта кивнула тоже, и я заметила, что у нее побелели костяшки пальцев. Когда дверь закрылась, она не сказала ни слова. Она подошла к столу, пересчитала мешочки на полке, и Ленни вылез из своего угла, поймал ее руку и прижался.

Я села на табурет. Печать под рукавом пульсировала ровно, привычно. Я прижала ее ладонью и стала думать.

Семь дней. За семь дней нужно либо найти штамп, либо спрятать Ленни так, чтобы он не мешал проверке. У меня нет серебра, чтобы купить штамп. У Марты — тоже. У гильдии есть ссудный фонд, но фонд дают только тем, у кого уже есть имя в реестре, а я как раз вне реестра, потому что без штампа.

Бронислав пришел не из-за бумаги. Он пришел, потому что кто-то постучал ему в плечо. Эйдан Вельт мог. Рина — могла. Ник, аптекарь через две улицы, мог и сам. Я уже знала, что такая проверка не случается из-за чужого чиха.

Я встала. Передник завязан, руки заняты. Ленни смотрел на меня снизу, и я впервые увидела в его глазах тот вопрос, который он боялся задать.

— Тетя Астрид, — сказал он, — нас отдадут?

Я присела перед ним на корточки. Провела ладонью по его вихрам. Под рукой у него были хлеб и пакля, и ничего больше.

— Нет, — ответила я, — нас никто не отдаст. Я им не позволю.

Он кивнул и не заплакал, и я поняла, что он мне верит. Я себе в этот момент — не очень. Но я дала себе слово: к концу недели у меня будет штамп, не купленный, а выпрошенный. У гильдии. По регламенту.

За стеной снова заскрипела телега, и я пошла к двери.

Я пересчитала мелочь на столе, разложив монеты по достоинству: серебро к серебру, медь к меди, два гнутых грошика отдельно. Их было ровно столько, чтобы хватило на дорогу до Сероводска, на первый месяц аренды крошечной комнаты над трактиром у моста и на миску горячей каши каждое утро. На новый передник уже не хватало. На лекарства для Ленни, если он снова заболеет, тоже не хватало. На обратную дорогу в Серую Башню не хватало втройне, и это было единственной хорошей новостью за весь день.

Я ссыпала монеты обратно в мешочек, туго затянула шнурок и спрятала в нижний ящик, под стопку чистых бинтов. Марта сидела напротив, перебирала сушеный змеевик и делала вид, что не считает вместе со мной. Она считала. Я видела, как у нее двигаются губы, и знала, что итог у нее вышел тот же.

— Ленни спать хочет, — сказала она, не поднимая глаз, — я его покормлю и уложу. А ты иди к Дарену. Сегодня. Завтра он будет в гильдии, а послезавтра — у клана.

Я кивнула. Дарен жил через три улицы, в каменном доме с узкими окнами и выцветшей вывеской поверенного. Он был единственным человеком в этом городе, который вел мои бумаги о разводе и знал, почему печать на запястье до сих пор живая. Он также был единственным человеком, который мог за небольшую мзду сделать так, чтобы эта печать перестала быть моей проблемой.

За стеной Ленни кашлянул — не сильно, но так, что у меня сжалось все внутри. Марта встала, пошла к нему, и я слышала, как она шепчет ему что-то про молоко с медом. У нас не было меда. У нас не было молока. У нас был фонарь, который я купила вчера на последние гроши, и я зажгла его, чтобы идти было не так страшно по темной улице.

Я накинула плащ, проверила, спрятан ли мешочек, и вышла.

Я постучала в дверь Дарена дважды — коротко и сухо, как стучат те, кому не нужны лишние уши. Замок щелкнул почти сразу, будто он стоял за ней и ждал не меня, а любого повода не спать.

— Входите, — сказал он, отступая в полумрак коридора.

Его кабинет пах пчелиным воском, старой бумагой и мятой, которую он жевал, чтобы не пахнуть вином. На столе горела одна свеча, и при ее свете я увидела, что реестр, который он мне показывал вчера, уже лежит раскрытым на странице о расторжении брачных уз клана Серой Крови. Страница была заляпана чернилами, и одна строка — про обряд разрыва — обведена красным. Я поняла, что он думал обо мне весь день.

— Садитесь, — он кивнул на табурет у стены, — только прямо, спина у вас уже не та.

— Спина у меня как у человека, который таскает мешки с травами, — я не села, а осталась у двери, — мне не о вашей спине говорить.

Он усмехнулся. Усмешка у него была старая, профессиональная, из тех, что он продавал клиентам вместе с печатями. Я знала, что он не злой. Я знала, что он боится.

— Деньги есть? — спросил он прямо.

— Половина, — я достала мешочек, положила на край стола, — остальное после суда.

— Суда не будет, — он покачал головой, — клан прислал мне письмо. Подписано Эйданом Вельтом. Если я внесу ваше дело о разводе в городской совет, они подадут жалобу в гильдию поверенных. Мне конец. Дому конец. Жене конец.

Я сглотнула. Где-то внизу, в животе, под рубашкой, печать кольнула меня холодом, как будто услышала его слова и одобрила.

— Тогда не вносите, — сказала я, — внесите только отметку о расторжении в мой личный реестр. Этого хватит, чтобы новый муж не смог на мне жениться без моей подписи. Этого хватит, чтобы клан не смог продать меня как невесту другому клану. Мне не нужен совет. Мне нужна бумага, которая говорит, что я свободна от их печати.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как он считает в уме. Не деньги — риски. У него была дочь, которую он выдавал замуж через два месяца. У него был дом, который стоил дороже, чем все, что я могла предложить. У него была привычка жить тихо.

— Я внесу отметку, — сказал он наконец, — но не сегодня. Послезавтра. Сегодня ко мне придут люди из клана, и если они увидят, что ваше дело уже открыто, мне не уйти.

— Послезавтра меня могут выкинуть с учениками на улицу, — сказала я.

— Послезавтра вы можете прийти утром, до их прихода, — он подвинул мешочек обратно ко мне, — и тогда я внесу отметку. А эти деньги возьму после, если выживу.

Я взяла мешочек. Не потому что он мне вернул, а потому что поняла: если я оставлю их сейчас, он решит, что я ему не верю, и откажется.

— Хорошо, — сказала я, — утром, до их прихода.

Я шла обратно по темной улице, и под ногами хлюпала вчерашняя грязь. Печать под рукавом ныла ровно, без перебоев, как метроном в классной комнате. Я считала шаги до поворота, и на сороковом шаге увидела у моста фигуру в темном плаще. Он стоял неподвижно, и я узнала его по запаху — хвоя, кожа и чуть-чуть железа. Каэл. Он не должен был здесь быть. Он не должен был знать, где я живу.

Он не подошел. Только снял шапку, и в свете далекого фонаря я увидела его лицо. Бледное, осунувшееся, с тенью, которой не было раньше.

— Астрид, — сказал он тихо.

Я остановилась. Не потому что хотела, а потому что ноги отказали. Он стоял в десяти шагах, на нейтральной земле моста, и я впервые за месяц поняла: он пришел не за мной. Он пришел сказать что-то, что касается печати, и он не хочет, чтобы я узнала это завтра от чужих людей.

— Завтра, — сказал он, — приходи в Серую Башню. Одна. Не бери с собой детей. Не бери Марту.

— Почему? — спросила я.

— Потому что послезавтра тебя здесь не будет, — ответил он, — если ты не придешь.

Он надел шапку обратно, отступил в тень, и через минуту я услышала, как его шаги затихли за поворотом к реке. Я стояла на мосту, и печать под рукавом горела так, будто он только что держал меня за руку. Я прижала ее ладонью и пошла обратно к лечебнице, считать часы до утра.

Улица пахла дымом и мокрым камнем. Фонарщик уже прошел, но фонарь у дома Сольвейг еще горел, и я увидела ее силуэт в окне — она шила, не поднимая головы. Сольвейг была из тех соседок, которые никогда не спрашивают, куда ты идешь вечером, но всегда знают. Она также была из тех, кто никогда не угостит тебя лишним куском хлеба просто так. Хлеб у нее был, но за хлеб надо было что-то отдать.

Я ускорила шаг. Мне не хотелось останавливаться и объяснять, зачем я иду к поверенному по брачным делам. В этом городе любое объяснение становилось сплетней к утру, а сплетня — ценой, которую я не могла себе позволить.

У двери Дарена я остановилась и пересчитала монеты в уме еще раз. На дорогу обратно, на хлеб для Ленни и на половину взноса Дарену. На вторую половину — нет. Значит, мне придется либо торговаться, либо оставить ему что-то в залог. В залог у меня была только коробка с травами матери, и я поклялась себе, что не отдам ее ни за какие деньги.

Глава 3. Чужие духи

Книга долгов лежала на столе, раскрытая на странице, где Каэл расписался за меня. Чернила выцвели, но строка читалась: «супружеский долг клану — десять золотых в месяц, погашение за счет дома и имущества жены». Я провела пальцем по своему имени, написанному чужим почерком, и закрыла книгу.

В доме пахло копченой рыбой и холодным деревом. За окном трактирщик уже выкатывал бочку к вечерней смене, голосил про свежую уху, и никто из его гостей не знал, что я здесь считаю не уху, а то, что у меня осталось от прежней жизни. Коробка с материнскими травами стояла у двери, готовая к дороге. Я собиралась уезжать.

Сумма была простой и жестокой. Десять золотых в месяц, которые я никогда не видела, потому что Каэл платил из моего приданого, не спрашивая. Теперь, когда он женился на Рине Вельт, племяннице старейшины Эйдана, долг висел на мне одной. Платить нечем. Башня оформлена на мужа, украшения и серебро — на новой жене. У меня оставались коробка с травами, руки, которые умели лечить, и дорога, которая вела в Сероводск.

Трактирщик заглянул в комнату без стука, вытирая руки о передник. По глазам видно было: он уже знал. Весь город знал, что бывшая жена лорда Ворона ночует над его кухней и считает чужие долги.

— Хозяйка просила передать, — сказал он, ставя на стол кружку с чем-то горячим, — что за углом сдается комната с кухней. Дорого, но тихо. И без вопросов, на чье имя записывать.

Я подняла глаза от книги. Кружка пахла мятой и дешевым медом.

— Сколько?

— Четыре серебряных в месяц, вперед. И еще серебряный за ключ, невозвратный.

Это были все деньги, что у меня оставались после продажи последнего браслета. Комната и ключ — и ни одного гроша на еду, травы, дорогу. Я посмотрела в окно, где на крышах лежал первый осенний иней, и впервые за месяц подумала ясно: мне нужно не просто уехать. Мне нужно выбрать город, где меня никто не знает, и начать так, чтобы обратной дороги не было.

— Где именно? — спросила я.

— У моста, где раньше аптекарский дом был. Хозяйка зовется Марта, муж у нее помер, она травницкая вдова. Возьмет ученицу, если та платит за постой работой. За лечебницу, не за кухню.

Лечебница. Мои руки, наконец, могут кормить сами себя. Я допила отвар и встала. Коробка с травами была неподъемной и легкой одновременно, как все, что мы уносим, когда уходим по-настоящему.

Я спросила:

— Марта берет сирот?

Трактирщик удивился. Он-то думал, что бывшая жена лорда Ворона думает о себе, а не о чужих детях.

— Берет, — ответил он. — Двоих подмастерьев у моста, мальчишку и девчонку, которых из лазарета выгнали за ненадобностью. Их клан на поруки не взял, город на откуп не отдал. Сироты при реке.

Я завязала плащ и подняла коробку. Иней на крышах уже подтаивал, и капель пахла свежим деревом и железом.

Трактирщик сказал вслед:

— Лорд Каэл вчера спрашивал у хозяйки, не останавливалась ли у нее бывшая жена.

Я не обернулась. Спросила через плечо, ровно, как будто спрашиваю про цену на рыбу:

— И что хозяйка?

— Сказала, что у нее останавливаются только те, кто платит за постой. А лорды Ворона в этом доме давно не платят.

Дверь закрылась за мной. Город лежал внизу, серый и чужой, и впервые это было правильно. Я несу коробку с травами матери в комнату у моста, где пахнет сушеным змеевиком и дымом. Где меня будут звать по имени, а не по мужу. Где от меня не будут ждать благодарности за то, что не убили.

Когда я дошла до моста, печать на запястье дрогнула в первый раз. Тонко, почти незаметно, как будто Каэл в эту секунду подумал обо мне. Я стиснула зубы, перехватила коробку поудобнее и постучала в дверь лечебницы.

— Кто там? — раздался голос Марты.

— Лекарь, — ответила я. — Еду из города. Беру учеников и плачу за постой работой. Мне нужна комната и право торговать зельями. У меня есть коробка с травами матери и руки, которым вы доверяете.

Дверь открылась. За ней стояла невысокая вдова с внимательными глазами и ключом на поясе. Она посмотрела на мою коробку, на руки, на лицо, где следы от слез уже подсохли, и молча отступила в сторону, впуская меня в дом, где пахло правильно.

Я вошла и больше не обернулась.

Дверь лечебницы закрылась за мной с тем тяжелым стуком, каким закрываются двери, в которые не звали обратно. Я поставила коробку с травами на лавку у порога и огляделась. Кухня была узкой, низкой, с закопченным потолком и оловянной миской для воды на крюке. Пахло сушеным змеевиком, старым жиром и дымом, который не выветрился за зиму. Марта шла впереди, не оглядываясь, и ключ на ее поясе тихо постукивал о бедро, отмеряя шаг.

— Комната наверху, — сказала она. — Подмастерья спят в боковой. Кухня общая, но готовит тот, кто не на лавке. Реестр у смотрителя Бронислава, без отметки торговать зельями нельзя. Плата за постой — работа в доме, уроки сиротам и одна бесплатная смена в неделю для городской бедноты. Не устраивает — ищи другую лечебницу.

Я кивнула и подняла коробку. Лестница скрипнула под ногами, вторая ступень была треснувшей, и я запомнила это место, чтобы завтра починить самой. Комната оказалась крошечной: кровать, стол, стул, окно во двор, где на веревке сохло чужое белье. На столе лежал засохший цветок мальвы и записка, написанная детской рукой: «Марта, мы поели». Я положила записку обратно, развернула коробку и разложила травы по полкам. Руки работали сами, без меня.

К вечеру в дверь постучали. Марта вошла без спроса, как входят к себе, поставила на стол миску с кашей и кружку молока, посмотрела, как я раскладываю пакетики, и сказала:

— Завтра к смотрителю. Без отметки в реестре ученики казенные, и заберут их в лазарет на поруки. Если хочешь своих сирот, сначала отметка, потом урок. Иначе выгонят обоих.

Я перестала разбирать пакетики.

— Сколько стоит отметка?

— Серебряный. У тебя есть?

— Нет. У меня есть работа.

Марта села на стул напротив и сложила руки.

— Тогда торгуйся. Бронислав берет работой, если работа грязная. В лазарете нужна прачка, которая не боится крови. Пойдешь — отметка будет.

Каша пахла пшеном и луком. Я посмотрела в окно, где уже темнело, и впервые подумала, что у меня есть завтра. Не бумага о разводе, не подпись под чужим долгом, не печать, которая тянет чужую боль в мое запястье. У меня есть прачка, реестр и два сироты, которых я еще в глаза не видела, но уже решила не отдавать.

— Пойду, — сказала я. — Утром.

Марта встала, забрала записку из-под цветка, посмотрела на нее, как на что-то живое, и ушла. Я осталась одна в комнате, где пахло чужим домом и моими травами. Печать на запястье ныла тихо, ровно, как второе сердцебиение, к которому я еще не привыкла. Я закатала рукав, посмотрела на тонкую линию шрама, похожую на букву, которую не хочу читать, и натянула рукав обратно.

Утром я стояла у дверей лазарета с узлом грязного белья в руках. Белье пахло железом, карболкой и чем-то сладковато-гнилым, от чего перехватывало горло. Прачка — пожилая женщина с трещиной в голосе — указала мне на чан с водой, рядом поставила корыто и молча ушла. Я развязала узел, разложила простыни, и руки сами нашли ритм: замочить, отжать, выкрутить, повесить. В лазарете кашляли, стонали, спорили о цене на пиво. Мимо прошел смотритель Бронислав — мужчина с мягким животом и глазами, которые улыбались ртом, а не лицом. Он посмотрел на меня, как смотрят на вещь, которую можно выгодно продать, и пошел дальше.

К полудню я выстирала три корыта и выжала четыре пары мужских портянок, от которых пальцы потом не отмывались до вечера. Бронислав вернулся, сел на лавку рядом и сложил руки на коленях.

— Лекарь из лечебницы у моста, — сказал он, не спрашивая. — Бывшая жена лорда Ворона. Слышал.

Я не подняла глаз от портянок.

— Слышали, — согласилась я. — И что?

— И то, что лорды Ворона не платят по счетам. За вами долг клану, за вами печать, за вами слух, который в этом городе дороже денег. Отмечу реестр, если пообещаете не принимать мужа под кров.

Я выжала портянку и повесила на жердь.

— Мужа у меня нет. Есть бывший муж, который спрашивает у чужих хозяек, где я ночую. Это не одно и то же.

Бронислав усмехнулся. Усмешка у него была короткая, деловая.

— Одно и то же, пока стоит печать. Отмечу, если дадите слово при смотрителе. Слово — не подпись, от слова не откупишься.

Я вытерла руки о фартук. Вода в чане была серой от крови и карболки, и в ней отражалось мое лицо, которое я едва узнавала.

— Даю, — сказала я. — При свидетелях. Сегодня.

Он кивнул, встал и пошел к выходу. У двери обернулся.

— Ученики ваши придут к вечеру. Мальчишка — Тим, девчонка — Лена. Не перекормите, а то клан решит, что вы их покупаете.

Я промолчала. Дверь закрылась. Я вернулась к чану и начала стирать следующую простыню, которая пахла чужой лихорадкой. Печать на запястье снова дрогнула, на этот раз больнее, как будто Каэл в эту минуту не спал и думал, зачем я ушла. Я стиснула зубы и выжала простыню так, что пальцы хрустнули.

К вечеру реестр был у меня в кармане, отметка стояла, и я шла обратно к мосту, по улице, где меня уже знали в лицо. У двери лечебницы стояли двое — мальчишка лет десяти с серьезными глазами и девочка моложе, с перевязанной ладонью и привычкой жаться к стене. Они смотрели на меня так, как смотрят на новую мать, которая может и не вернуться.