Бывшая жена вампира, которую он не отпустил

Я перевела взгляд с мальчишки на Каэла. Подмастерье кузнеца. Не из его клана, не из дома Вельт, просто городской мальчишка, которого привели за серебряный. Я поняла, что он сделал это ночью, пока я спала. Пока я носила копию записи к Брониславу, он ходил по городу и покупал мне работника за серебряный, потому что я вчера поставила ему условие мыть котлы, а сам он мыть котлы не мог, ему нельзя было заходить под кров лечебницы.

— Ларс, — сказала я мальчишке. — Ты хочешь у меня работать?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Сколько платит кузнец, — спросила я.

— Полтинник в месяц, — ответил мальчишка тихо. — И стол.

— У меня полтинник и стол, — сказала я. — Плюс крыша. Пойдешь?

Он снова кивнул.

Я посмотрела на Каэла. Он стоял ровно, руки вдоль тела, и я видела, как он сдерживает себя, чтобы не шагнуть ближе. Печать под рубашкой дрогнула, словно отозвалась на его усилие.

— Спасибо за мальчика, — сказала я. — Серебряный за него я тебе не должна. Это твоя плата за то, что ты два дня стоял у часовни, пока я была у смотрителя. Больше никаких подарков без спроса.

— Астрид, — начал он.

— Не сейчас, — перебила я. — У меня в лавке очередь. Марта ждет.

Я повернулась к Ларсу и протянула ему руку. Он посмотрел на мою руку, потом на мое лицо, и я увидела, что он понимает больше, чем положено подмастерью кузнеца. Я взяла его за плечо и повела к мосту, и печать под рубашкой качнулась назад, как отпущенный поводок.

Я сделала три шага и остановилась.

— Ларс, — сказала я, не оборачиваясь к Каэлу. — Если дядька в темном плаще подойдет к лавке ближе чем на десять шагов, ты забудешь, как тебя зовут, и пойдешь в кузню. Понял?

— Понял, — ответил мальчишка.

Я пошла дальше. За спиной я услышала, как Каэл медленно втянул воздух и как его шаги отступили назад, к часовне. Не к лавке. К часовне, где он стоял, потому что больше ему некуда было встать.

Я перешла мост, не оглядываясь. Под рубашкой печать горела ровно, не больно, а так, как горит остывший уголь, когда в него подули. Я знала, что он смотрит мне в спину. Я знала, что он считает мои шаги. Я тоже считала. Десять шагов до лавки, девять, восемь. На восьмом печать стихла. Не потому что он ушел, а потому что я перестала его слушать.

У двери лавки стояла Марта с кочергой в руке и смотрела на меня так, будто ждала этого с самого рассвета.

— Это кто, — спросила она, глядя на Ларса.

— Подмастерье, — ответила я. — Будет мыть котлы и носить воду.

— А тот, у часовни, — спросила она тихо.

— Тот у часовни, — повторила я, — стоит у часовни.

Я вошла в лавку и закрыла за собой дверь. Запах сушеных трав, камня и теплого хлеба ударил в нос, и я поняла, что впервые за два дня у меня в доме есть лишний человек, которого я сама выбрала.

Я сняла плащ, повесила его на гвоздь у двери и пошла к прилавку. На прилавке лежала записка от булочницы и три медных монеты за вчерашний змеевик.

Я взяла монеты в руку и сжала. Теплые, чужие, заработанные.

Это были мои первые деньги в этом городе.

Странное дело — запах его плаща я узнала раньше, чем услышала шаги. Не вампирская сырость и не железо, как у стражников, а мокрая шерсть и сухой дубленый запах кожаной сумки. Я стояла на мосту и не двигалась, пока он не остановился в трех шагах. Свет фонаря падал ему на скулу, и я впервые увидела, как устало он выглядит без маски наследника.

— Ты пришла, — сказал он тихо.

— Я здесь потому, что печать не дает мне уйти, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим, слишком ровным.

Он чуть двинул подбородок, соглашаясь. Я смотрела на его руки — пальцы без перстня, большой палец левой руки сбит до белого, и на запястье, где у вампиров брачная метка, кожа светлее, будто там что-то сняли не до конца.

— Покажи руку, — сказала я прежде, чем успела подумать.

— Астрид...

— Я целительница. Покажи руку.

Он медленно поднял левую ладонь. Метка — тонкий полумесяц, вбитый в кожу, как клеймо, но не со смолой, а живой, темнеющий к центру. Я знала такие: ставят при первом обряде, чтобы кровь жены знала дорогу к мужу. Я сама когда-то носила такую же, пока не сожгла полотенцем, в котором была ее кровь.

— Она еще тянет? — спросила я.

— С тех пор как ты ушла, тянет сильнее.

Я достала из кармана передника баночку с мазью из сушеного змеевика и белого воска, капнула на палец. Не глядя на него, потому что если смотреть, я не смогу.

— Будет холодно, — сказала я и приложила палец к метке.

Печать под рубашкой дернулась, будто кто-то рванул за леску, и я стиснула зубы. Боль отдавала в плечо и в локоть, но я не убрала руку, пока метка под моими пальцами не посветлела, не съежилась до тонкой полоски. Он молчал, и только когда я убрала руку, выдохнул.

— Это не разрыв, — сказала я, вытирая палец о подол. — Просто я забрала у нее часть силы. Хватит на час.

— На час, — повторил он, и я услышала в голосе что-то похожее на благодарность.

— Иди в подсобку. Ленни тебя не тронет, если ты не тронешь его.

Он кивнул и пошел первым, и я смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол. Печать под рубашкой ныла, но не рвалась. Я подождала, пока уйдет дрожь, поправила плащ и пошла обратно.

У лавки Марта ждала меня с полотенцем.

— С тобой все хорошо? — спросила она, не глядя на меня, а на мое левое запястье, где под тканью белела полоска моей старой метки. — Ты бледная.

— Устала, — сказала я. — Там, на мосту, пришлось задержаться.

Она ничего не сказала. Только подала мне полотенце и кружку с теплой водой, в которой плавала веточка мяты. Я выпила, не чувствуя вкуса, и пошла в подсобку.

Каэл сидел у стены, там, где я ему указала. Перевязь сбилась, и я увидела, что рана на боку снова открылась — ткань пропиталась красным, но по краям, где была моя мазь, кожа уже порозовела. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни страха, ни приказа — только усталость и какая-то осторожная пустота, которой я раньше у него не видела.

— Сними рубашку, — сказала я.

— Астрид...

— Я сказала — сними.

Он стянул рубашку через голову, поморщившись, и я увидела, что он похудел. Ребра проступали под кожей, и старая рана на боку — там, где клан поставил ему свою метку, — была располосована свежей полосой. Я достала чистую повязку и мазь.

— Ты знал, что метка сядет глубже, когда ты войдешь в мой дом, — сказала я, разматывая бинт.

— Знал.

— Тогда зачем пришел?

Он помолчал, глядя в стену.

— Потому что без твоей крови метка сожрет меня за неделю. А с твоей — может, за месяц.

Я замерла с повязкой в руке. Это была правда, которую я знала и которой боялась: метка, поставленная кланом, питалась кровью того, кто ее отметил. Если уйти далеко, она начинала жечь. Если подойти ближе — затихала. Если дотронуться до крови того, кто когда-то был связан, — на время уйдет совсем. Но я дала себе слово больше не давать ему своей крови. Ни капли.

Писец поднял перо. — Я не дам тебе крови, — сказала я.

Радан не перебил. — Я не прошу, — ответил он тихо.

Я наложила мазь на рану, перевязала чистым бинтом и затянула узел. Мои пальцы случайно коснулись его кожи — холодной, чужой, но знакомой до тошноты.

— Я вылечу рану, — сказала я, убирая руки. — Но больше не приходи ко мне на мост. Если метка потребует крови — пусть требует у клана.