Нежеланная жена дракона

Александр Витальиев

Нежеланная жена дракона

Глава 1. Письмо на столе

Письмо лежало на столе там, где ему быть не полагалось, — посреди счета за дрова, под латунным пресс-папье в виде драконьей головы. Я узнала почерк Тирена до того, как развернула: старческие буквы с хвостиками, которые цеплялись за линейку, как будто старик боялся, что строка убежит. Мне было все равно, чего он там боялся. Меня вызвали обратно в дом, из которого четыре года назад вышвырнули как сломанную куклу, и я еще не решила, что с этим делать.

Ирса стояла за спиной, теребя край передника. Шептала в затылок, как всегда, когда нервничала:

— Барыня, там внизу Мейра пришла. И поверенный из столицы. И лорд… — она запнулась, — лорд Арт в большом зале.

Я развернула письмо. «Возвращение чести рода». «Контракт». «Обязательный обход северного крыла ежевечерне». «Отчет ревизору». «Печать Серого Пламени активируется в момент подписания». Последняя строка была хуже остальных: «супружеская клятва мужа остается добровольной, но ее отсутствие делает печать постоянной». Почерк становился мельче, будто Тирен сам стыдился того, что писал.

Мейра ждала у двери. Она не поздоровалась, только посмотрела на меня так, как смотрят на больную скотину, которую привели на выпас после зимы — жалость пополам с облегчением. В ее руках была связка ключей, и верхний, медный, я узнала сразу. Ключ от амбара в северном крыле. Мой амбар. Четыре года назад его отобрали вместе с фартуком и списком больных.

— Барыня, — сказала она тихо. — В лечебнице тринадцать человек лежат. Мартен не привозил трав с самого Ильина дня. Слушайте меня, не перечьте старикам на совете. Вас вернули не простить. Вас вернули, чтобы род снова стал белым перед ревизором. Лучше бы вы были просто гостьей.

— Я не гостья, Мейра. Я была здесь хозяйкой.

Она ничего не ответила, только наклонила голову и протянула ключ. Я взяла его, и латунь показалась мне теплой, будто кто-то держал его в кармане все эти годы и ждал меня. Я положила ключ в карман. Тяжесть была маленькая, но спина у меня выпрямилась сама.

Ленна Тарг сидела в конце коридора, в кресле, которого раньше не было. Бархат, бронза, бледно-голубое платье. На груди висело колье — крупные сапфиры в серебре, подарок совета, не Арта. Она улыбнулась мне так, как улыбают чужим детям на ярмарке — сладко и сверху вниз.

— Риана, дорогая, — сказала она, и голос у нее был мягкий, как летний дым. — Какая радость, что вы вернулись. Арт так переживал, бедняжка. Теперь ему будет спокойнее, и я смогу наконец заняться его гостевыми покоями. Северное крыло давно пора отдать под спальни для приезжих, вы же понимаете. Не дело держать тринадцать калек в комнатах, где могли бы спать гости.

Я остановилась. Не потому что испугалась. Потому что за четыре года я забыла, каково это — слышать в собственном доме голос, который уверен, что ты здесь лишняя.

— Ленна, — сказала я ровно. — В моей лечебнице тринадцать человек ждут перевязки. Мне не до ваших гостей. Если совету нужны спальни, пусть строит новые.

— Милая, — она поднялась, запах ее духов ударил мне в висок, сладкий и приторный, как старые лепестки, — вы теперь гостья в этом доме. Арт так и объявит на совете. Не огорчайте его в первый же день.

Я не ответила. Я пошла к лечебнице, и Ленна смотрела мне вслед, и я знала, что она улыбается.

У двери лечебницы меня ждал Арт. Не в зале, не на крыльце — у дверей моего крыла, как будто имел право. Он был в черном, и серебряная печать на его вороте ловила свет. Лицо у него было каменное, и я четыре года не видела его так близко, и мне стало холодно там, где раньше было горячо. Я заставила себя не отводить глаз. Печать на моем левом запястье под рукавом отозвалась холодным огнем, будто почуяла хозяина.

— Риана, — сказал он. Голос ниже, чем я помнила. — Зайди.

— Я и так зайду. Это мой дом.

Он не двинулся. Только приподнял бровь, и в этом жесте было все, что он умел: власть, усталость, и что-то еще, чему я запретила себе верить. Потом сказал:

— Контракт подписан твоей кровью и моей. Кровь вернулась под одну крышу. Печать уже на тебе.

— Я знаю. Я читала письмо. Я знаю, зачем вы меня вернули. Только не думайте, что я буду молчать. У мальчика ожог в форме вашей печати. Я буду говорить об этом так громко, как потребуется.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него на скулах проступили желваки. Не от злости. От страха, которого он не хотел показывать. Я впервые за четыре года увидела на этом лице страх, и это стоило мне дороже, чем я думала. Я отвернулась и вошла в свою лечебницу.

Лечебница встретила меня запахом гнили и застарелой крови. Тринадцать коек, тринадцать тел, и почти все молчали. Кто-то стонал во сне, кто-то просто лежал, уставившись в потолок, и я по глазам видела: эти люди сдались задолго до того, как я сюда вошла.

Я поставила саквояж на стол, не раздеваясь. Пальто было мокрым от дождя, но мне было плевать — во мне горела злость, холодная и рабочая, та, что четыре года спала под коркой. Открыла первый шкаф — пусто. Второй — пусто. Третий — мешочек с речным песком, в котором когда-то держали пиявок. Я сунула пальцы в песок, он был ледяной, и я подумала: мальчик с ожогом. Мальчик, о котором я еще ничего не знаю, но уже знаю все.

Мейра стояла в дверях, не решаясь войти. Она так и осталась там, на пороге, как в прошлый раз, когда меня выгоняли — тоже стояла и молчала, только повторяла: «так надо, барыня, так надо».

— Иди сюда, — сказала я. — Поможешь мне перевязать того, что у стены. У него рана гниет.

Она подошла. Вместе мы стянули повязку с плеча мужчины, который не назвал мне своего имени. Под повязкой было красное, влажное, вонючее, и я стиснула зубы, чтобы не выругаться. Мейра подавала чистые тряпки, я резала старый лен на полосы, и мы работали молча, как будто не было этих четырех лет, как будто я никуда не уезжала, а просто вышла за хлебом.

— Барыня, — шепнула Мейра, когда мужчина наконец уснул, — мальчик с ожогом… его зовут Тоби. Он не говорит почти. Он из приюта, и я не знаю, кто его привез. Только печать у него на спине, точно как ваша.

— Покажи, — сказала я.

Она повела меня к дальней койке, за ширму из серой ткани. Тоби лежал на животе, обхватив подушку руками. Худой, как жердь, кожа серая от голода и страха. Я осторожно сдвинула край рубахи и ахнула. На лопатке у него был ожог — аккуратный, почти квадратный, с завитком по краю. Печать Верета. Не старый ожог от утюга, не падение в костер. Кто-то из драконов приложил собственную метку к ребенку, и этот кто-то знал, что делал.

Я села на край койки. Тоби не обернулся, но его плечи дрогнули — он почувствовал, что рядом чужой. Я положила ладонь ему на затылок, легко, без нажима.

— Тоби, — сказала я. — Я лекарь. Я тебя не трону.

Он не ответил. Только чуть повернул голову, и я увидела его глаз — один здоровый, карий, другой воспаленный, красный по белку. Он не плакал, но я поняла, что плакал давно и теперь разучился.

В кармане у меня лежал амбарный ключ. Я достала его, повертела в пальцах и положила на тумбочку у кровати Тоби, рядом с кружкой воды. Если этот ключ что-то значит, то он значит вот это: что я здесь, что я начала, и этому ребенку больше никто не приложит печать.

— Барыня, — снова шепнула Мейра, — ключ-то не вам отдан. Его лорд Арт изволит хранить, а вам только пользоваться дали.

Я не обернулась. Я смотрела на Тоби.

— Мейра, — сказала я, — когда я уходила из этого дома четыре года назад, я забыла здесь фартук. Я за ним вернусь, и за всем остальным тоже. А теперь дай мне чистой воды, чистого льна и масла зверобоя. У меня тринадцать больных, и у меня мало времени.

Она вышла. Я осталась одна с мальчиком, у которого на спине была печать его же хозяев, и с ключом, который грел мне ладонь сквозь ткань кармана. Я знала, что вечером придет обход, что Арт не придет, что печать на моем запястье будет гореть всю ночь. Знала, что Ленна улыбается где-то в южном крыле, что Тирен сидит над своим письмом и ждет, когда я сломаюсь. Но сейчас я сидела рядом с Тоби и молчала, и ребенок впервые за долгое время расслабил плечи.

Я не сломаюсь. Я уже возвращалась.

Когда дверь за Мейрой закрылась, я подбросила полешко в очаг, и искры полетели в темный угол. Угля почти не было. Кто-то здесь жил, но не готовил.

Я обошла тринадцать коек. Не лечила — записывала. У кого язва, у кого ожог, у кого просто пустой взгляд и сухие губы. Вытащила из саквояжа свою тетрадь, заложила первый лист и начала писать мелким почерком, привычным за четыре года скитаний. Имена выдумывать не стала — просто номера: первый, второй, третий. Тоби стал тринадцатым.

У восьмого больного — мужчины средних лет с перевязанной рукой — я остановилась. Повязка была свежая, лен белый, но пропитан странным запахом: не зверобоем, не полынью, а чем-то сладковатым, от чего во рту становилось тошно. Я размотала повязку, и под ней оказался чистый ожог, но кожа вокруг него была синеватой, будто подмороженной. Нагнулась ближе — и отпрянула. На коже проступал рисунок: тонкая серебряная нить, едва заметная, складывалась в завиток. Не моя печать. Другая, чужая, кого-то из младшей ветви Веретов. Кто-то из драконов приходил сюда и ставил свою метку, как ставят клеймо на скотину.

Я замерла с повязкой в руке. Это была улика, и она была горячая.

— Кто тебя перевязывал? — спросила я тихо, чтобы не разбудить Тоби.

Мужчина открыл глаза. Зрачки у него были расширены, и он долго смотрел на меня, прежде чем ответить.

— Никто, — прошептал он. — Сам.

— А ожог откуда?

Он закрыл глаза. Я больше не спрашивала. Ясно было и так: он не хотел говорить при других, а может, ему было все равно, выживет он или нет.

Я положила повязку обратно, но не завязала. Коснулась пальцами серебряной нити на его коже — и почувствовала холод, знакомый до тошноты. Такой же холод горел у меня на левом запястье, под рукавом, когда входишь в покои Арта. Чужая печать. Значит, кто-то из драконов пользовался лечебницей как своей мастерской, и никто ему не мешал.

Я вернулась к столу, дописала в тетради: «Восьмой — ожог с чужой печатью, перевязка чужим составом, не моим. Запах сладкий, дурманящий. Подмена лекарства».

В этот момент дверь скрипнула.

Арт стоял на пороге. Один, без стражи, без Мейры. Он снял плащ, и его рубашка была расстегнута у ворота, будто он торопился. Я видела, как бьется жилка у него на шее — быстро, неровно. Он перевел взгляд с меня на коек, сглотнул и только после этого вошел.

— Я пришел, — сказал он. — Не за обходом. За тобой.

Я не встала. Осталась сидеть за столом, и тетрадь лежала раскрытая, и он мог прочесть все, что я там написала. Я не стала закрывать.

— Я занята, — сказала я.

— Я вижу. — Он подошел к койке Тоби. Я видела, как он напрягся, когда увидел ожог на спине ребенка. Рука его дернулась — я подумала, что он хочет коснуться, но он не коснулся. Стоял и смотрел, и впервые за четыре года я видела на этом лице не злость, не холод, не власть, а человека, который понимает, что в его доме кто-то бьет детей его печатью.

— Кто? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — сказала я. — Я знаю, что это не Кейн. Кейн не умеет так работать. Это кто-то из старших, и он думал, что никто не заметит.

— Ты заметила.

— Я — заметила. А ты?

Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, что я запретила себе понимать. Не нежность. Не раскаяние. Страх — тот же, что я видела утром у двери.

— Риана, — сказал он, и голос его сел, — я не знал. Про мальчика — не знал. Про то, что тут делают с людьми, — тоже.

Я молчала. Я смотрела на него и думала: я верю или нет? Не знала. Знала только, что у меня тринадцать больных, восемь из которых нужно лечить заново, тетрадь, в которой я начала записывать чужие преступления, и мальчик за моей спиной, который впервые за долгое время расслабил плечи.

— Тогда докажи, — сказала я. — Не мне. Мальчику. И тем двенадцати, что лежат здесь.

Я кивнула на стол, где лежала тетрадь.

— Здесь список. Восьмой — ожог с чужой печатью. Я хочу знать имя. И я хочу, чтобы ты сделал это при мне, а не через Кейна.

Он посмотрел на тетрадь, потом на меня. Я видела, как он принял решение — нехотя, через силу, как пьют горькое лекарство.

— Хорошо. Я сделаю. Сегодня.

Он подошел к двери, остановился, не оборачиваясь.

— Ужин будет в восемь. Ты не обязана приходить.

— Я приду, — сказала я. — Не ради тебя. Ради мальчика, которому нужно есть.

Он ушел. Я подошла к Тоби, села на край койки и положила ладонь ему на затылок.

— Спи, — шепнула я. — Завтра будет тяжелый день.

Он не ответил, но и не отвернулся.

Я заперла дверь лечебницы на засов, и дерево отдало в ладонь сухим стуком. Непривычно было слышать собственный засов на собственной двери. Ключ от северного крыла я вытащила из кармана и положила на стол рядом с тетрадью. Тетрадь закрыла. Запись о восьмом номере осталась внутри, между строк — чужая печать, сладкая дурманящая мазь, чье-то имя, которое я сегодня узнаю.

Потом я обошла комнату. Заслонка очага плохо притворялась, в двух окнах не было задвижек, под третьим лежала мокрая тряпка, которой затыкали щель от сквозняка. На полке у двери стояли четыре банки, три были пустые — кто-то вытащил содержимое и не вернул. В одном из шкафов нашла связку сухих трав, подписанных рукой Кейна: «для крыла», год и месяц. Месяц был прошлый. Травы были старые, труха сыпалась на пол, когда я их тронула.

Я села обратно, достала тетрадь и начала заново. Список покупок писала медленно: мазь от ожогов без сладкой основы, чистая повязка, две свечи, уголь, два новых замка, мыло, крупа для мальчика. Последний пункт подчеркнула дважды. Добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Когда совсем стемнело, в дверь постучали. Негромко, костяшкой, не кулаком. У Ирсы стук всегда торопливый, у Мейры сухой и ровный, у Арта — такой, будто он давал двери время приготовиться.

— Открыто, — сказала я, не вставая.

Он вошел уже без плаща. Свечу держал в левой руке, правой придерживал дверь, чтобы не скрипнула. Свеча была тонкая, почти оплывшая, но он нес ее осторожно, как несут что-то живое.

— Ты обещал до ужина, — сказала я.

— Я и пришел до ужина. — Он поставил свечу на край стола, и тени сразу прыгнули по стенам. — Восьмой номер — это Олвен, старший конюший. Печать на нем не моя. Не Кейна. Это Каэл, мой дядя по матери.

Я промолчала. Ждала второго имени.

— Мальчика, — продолжил он тише, — Каэл не трогал. Я проверил. Ожог у ребенка старый, ему год. До возвращения.

— Тогда чей?

Он сел на табурет у двери, не у стола — у двери, чтобы между нами осталась вся лечебница. Я отметила это. Он не сел на чужую койку.

— Пока не знаю. Но клянусь, я узнаю.

Я смотрела на него и слушала, как он это говорит. Не «я прикажу». Не «я вызову». «Я узнаю». Впервые за четыре года я услышала от него слово «клянусь», и оно не было произнесено как приказ.

— Если ты солжешь, — сказала я, — я уйду. Не из дома. Из этого крыла. Заберу мальчика, заберу своих больных и уведу туда, где от меня не пахнет твоей родней.

Писец поднял перо. Он не ответил сразу. Смотрел на ключ, лежавший на столе рядом с моей тетрадью, и я видела, как он сглотнул.

— Я не солгу, — сказал он.

Я ему не поверила. Но спорить не стала. Выдвинула из-под стола вторую табуретку и поставила рядом с его, на расстоянии ладони.

— Садись сюда. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на ожог восьмого номера. Не на мальчика. На восьмого.

Он встал, пересек лечебницу и сел рядом. Плечо его не коснулось моего, но я почувствовала, как воздух между нами стал плотнее. Я размотала повязку, показала ему синеватую кожу и серебряную нить, и он смотрел долго, не отводя глаз, и дыхание у него стало коротким.

— Не моя, — сказал он наконец.

— Я знаю. Я уже это слышала.

Мы сидели рядом и смотрели на чужую печать. Я впервые за месяц в этом доме не хотела, чтобы он уходил. И именно от этого мне стало холодно вдвое сильнее, чем от его печати на моем запястье. Я размотала бинт до конца. Серебряная нить на скуле Олвена лежала ровно, как шов на сапоге. Нитка поднималась к виску, уходила за ухо и терялась в волосах. Я провела пальцем по краю — кожа под ней была гладкая, холодная, почти стеклянная.

— Видишь край? Здесь линия обрывается, будто кто-то торопился. И мазь сладкая. Такая бывает у тех, кто пользуется чужим пламенем без приказа.

Радан не перебил. Он не ответил. Он смотрел на ожог так, будто впервые видел, из чего сшит его род. Я видела это по его лицу — не злость, не вина, а мертвая усталость, как у человека, который считал, что знает свой дом, а оказалось — нет.

— Я спрошу у Каэла сам, — сказал он наконец. — Не через Кейна. Сегодня.

— При мне.

— При тебе. Только не в лечебнице. Я не хочу, чтобы Олвен слышал.

Я кивнула. Это было разумно, и я впервые за день не почувствовала, что меня используют.

Он поднялся, и я почувствовала, как воздух между нами стал тоньше. Его рукав задел мой, и там, где ткань прошлась по ткани, я ощутила жар — не печать, а его собственный, живой, человеческий. Я отдернула руку раньше, чем следовало, и он это заметил.

— Я пришлю Ирсу, — сказал он уже в дверях. — Чтобы помогла с перевязкой.

— Ирса занята. Пришли Мейру. Она умеет молчать.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко, без щелчка, и я осталась одна с Олвеном, который за все это время не пошевелился и не открыл глаз, и Тоби на соседней койке, который смотрел на меня круглыми, слишком взрослыми глазами.

Я пересела к нему, присела на край и поправила одеяло.

— Завтра мы с тобой пойдем в оранжерею, — сказала я. — Я покажу тебе, где растет трава от ожогов. Ты запомнишь.

Он моргнул. Один раз. Я приняла это за «да».

Я снова достала тетрадь и дописала последний пункт, не зачеркивая: «Мейра — прислать. Арт — спрашивает Каэла сам. При мне. Не в лечебнице». Прижала ладонью. Ключ в кармане снова стал теплым.

Мейра пришла без стука, но тихо, как умеют только экономки, которые тридцать лет ходят по чужому сну. Передник сняла, держала его в руках, как тряпку после чужой беды. Я отметила это и ничего не сказала. Ирса подвинулась, уступая ей место у стола, и Мейра села на край стула, не разваливаясь, как в первый день, — значит, она пришла по делу, которое нельзя нести стоя.

— Барыня, — сказала она, и слово «барыня» у нее вышло впервые за четыре года, без нажима, без насмешки. — Кейн прислал поверенного из южной конторы. С запиской. Велел передать лично.

Она положила на стол сложенный вчетверо лист. Я не торопилась его разворачивать. Посмотрела на Мейру, на ее руки, на то, как она держит передник, и поняла: записка не про меня, записка про дом. Кейн не стал бы писать мне лично. Он послал бы Кейну от Тирена, тот бы запечатал печатью управляющего, и она лежала бы в столе у Тирена до утра. А эта пришла через экономку, без печати, потому что печать ставить нельзя — бумага была грязная.

— Читай сама, — сказала я.

Мейра развернула лист, подвинула к лампе.

— «Северному крылу — десять мешков муки, шесть — крупы, четыре бочки солонины, восемь тюков сена. Поставка к воротам к утру. Оплата по контракту возвращения чести. Печать не ставить, чтобы не связывать расход с подписью главы рода. Управляющий Кейн». И внизу от руки, другим почерком: «Свечи забыли. Прибавь две дюжины, Мейра знает, какие».

Последняя строчка была не от Кейна. Я узнала наклон — резкий, с загнутыми хвостиками у «д» и «ж». Так писал человек, который торопится и злится, что торопится. Так писал Арт, когда оставлял мне записки в ящике для трав, еще до изгнания.

Я взяла лист, посмотрела на свет. На обороте, в самом углу, была маленькая отметка — два коротких штриха, крест-накрест, как метка на ошейнике охотничьей собаки. Я знала эту метку. Так Арт помечал то, что не должно было дойти до Тирена. Мне он никогда не объяснял, что она значит, просто ставил в углу, и я понимала: это для меня.

— Мейра, — сказала я, не поднимая глаз, — скажи мне, кто платит за поставку.

— Кейн из кассы крыла.

— А касса крыла?

— На три четверти земли, которые лорд Арт держит отдельно от отца. С разрешения покойной матери.

Значит, Арт платил сам. Не из общей казны рода, не из подачки Тирена, а из тех денег, которые его мать отложила на хозяйство. Я подумала о браслете развода у Тоби на запястье, о браслете, который я сняла с себя, и поняла, что Арт делает то же самое. Он снимает с себя то, что ему дорого, и отдает мне, не называя цены.

— Примешь поставку сама. Утром, до того как Тирен встанет. Расписку не бери. Скажи, что хозяйка крыла доверяет слову управляющего, а слово мы потом запишем в тетрадь.

Мейра кивнула. Потом посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на чужого ребенка, когда он впервые сам перевязал себе рану.

— Барыня, — сказала она тише, — лорд Арт ночью был в лечебнице.

Я не вздрогнула. Я ждала.

— Час назад. Стоял у двери, не вошел. Смотрел на мальчика через стекло. Я спросила, зачем он пришел. Он сказал — «посмотреть, дышит ли». И ушел.

— Он не мог войти без моего разрешения, — сказала я.

— Не мог, — согласилась она. — И не вошел. Это я и хотела сказать.

Я промолчала. Потом подвинула к ней тетрадь.

— Запиши под сегодняшним числом. «Мейра — поставка принята, расписка отклонена, доверяю слову». Подпиши сама, без свидетелей. Завтра покажу Данну, он внесет в реестр крыла как запись хозяйки.

Мейра взяла перо. Рука у нее не дрожала, и это было важнее любой клятвы. Экономка, которая подписывает тетрадь хозяйки без печати главы рода, делает выбор. Завтра Тирен спросит, кто разрешил, и Мейра скажет «жена лорда», потому что в этой тетради так записано. А кто не записан в тетради, тому и отвечать.

Когда она вышла, Ирса закрыла за ней дверь и долго молчала, теребя край рукава. Потом сказала в спину, как всегда, когда нервничает:

— Барыня, а свечи? Какие прибавить?

— Две дюжины стеариновых, — ответила я. — Для лечебницы. Для перевязок, чтобы видеть рану чисто. Арт знает, какие нужны. Он запомнил с тех времен, когда его мать лечила слуг.

Ирса хмыкнула. Это означало, что она поняла и не одобряет, но подчинится. Я подошла к окну. За стеклом было тихо, только ветер тянул запах снега с крыш. В лечебнице у Тоби горел свет — маленький желтый квадрат, как будто там кто-то нес фонарь. Я знала, что это не фонарь. Это был отсвет моей свечи на тумбочке, которую я забыла погасить. Но мне хотелось думать, что это Тоби не спит и считает до двухсот, и кто-то рядом, не заходя за порог, следит, чтобы он считал правильно.

Я отвернулась от окна, вынула из кармана ключ. Он был теплый, почти горячий, и я вдруг подумала, что ключ в кармане и Арт за стеной — это одно и то же. Что-то, что греет, пока его не называют вслух. Если назвать — обожжет или погаснет. Я положила ключ обратно в карман, прижала ладонью, как прижимала тетрадь. Потом взяла перо и дописала под списком Мейры последнюю строчку, не зачеркивая: «Свечи — две дюжины. Стеариновые. Для лечебницы. По слову лорда Арта».

Это была маленькая запись, на полстроки, без печати. Завтра Данн прочтет и спросит, зачем. Я отвечу — «чтобы не сгорел дом». Он поймет не так, как надо, и это будет правильно. Потому что правильно здесь было только одно: дом не должен сгореть, пока я считаю, дышит ли тот, кто стоит по ту сторону двери.

За стеной кто-то ходил. Не Арт — у Арта шаг тяжелый и ровный. Это была Ленна Тарг, и я узнала ее по духам — сладким, жасминовым, от которых у меня всегда болела голова. Она прошла мимо двери, остановилась, вдохнула, будто принюхиваясь.

Потом ушла.

Я перевернула ключ в кармане и стала ждать Мейру.

Глава 2. Печать на ладони

Медная ручка двери обожгла мне ладонь раньше, чем я успела вынуть ключ. Замок щелкнул, и я поняла: ключ мне дали не для того, чтобы я вошла, а чтобы я заплатила. Печать на левом запястье вспыхнула холодным серым огнем, словно кто-то провел по коже раскаленной иглой. Я стиснула зубы и толкнула створку плечом.

За дверью была северная спальня, бывшая моя. Я узнала по шраму на косяке и по запаху: выветренный ладан, пыль на бархате, чужие духи. На кровати лежала записка, придавленная кольцом с черным камнем. Я не стала читать, я знала, чья это рука.

В коридоре пахло дымом и хвоей, а у окна стояла Ирса с ведром и тряпкой. Глаза у нее были больные. Она сказала шепотом:

- Ленна Тарг здесь уже два дня. Ей отдали твои гардеробные.

Я поставила саквояж на пол.

- Кто отдал?

- Кейн. Печатью управляющего. Открывай, сказала, иначе припасы придут с задержкой.