Нежеланная жена дракона

— Я поставлю оттиск на его ключе, — сказала я. — Если он еще раз запрет ларь без моего разрешения, я пойду к Тирену.

Арт смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Клятва в восемь, — сказал он. — Не опаздывай.

Я вышла из его покоев через боковую дверь, спустилась по лестнице для прислуги и пошла в кабинет управляющего. Перстень на моей руке оттягивал палец, и я чувствовала его вес на каждом шаге.

Кейн сидел за столом, перебирая счета. Увидел меня с перстнем, и его лицо стало таким, будто я принесла ему в клюве чужой труп.

— Ключ от ларя, — сказала я и протянула руку.

— У меня нет печати главы.

Я подняла руку с перстнем. Кейн смотрел на оттиск, и я видела, как он считает в уме: кто разрешил, когда, на сколько. Потом он молча вытащил из кармана связку ключей, выбрал медный, ларечный, и положил мне на ладонь.

— До обеда вернете, — сказал он.

— Не верну, — сказала я. — Я хозяйка северного крыла по контракту возвращения. Ларец с подлинными книгами лечебницы — моя юрисдикция.

Он встал. Я стояла. Между нами была ширина стола и четыре года, в течение которых он считал, что хозяйка здесь — он.

— Лорд Арт подпишет, — сказал Кейн.

— Лорд Арт подписал, — сказала я. — Перстень на моей руке.

Кейн сел. Я вышла, прижимая ключ к груди. На лестнице я достала из кармана записку Арта и перечитала. Почерк был ровный, мужской, без наклона. Записка была все еще теплая.

Записка была все еще теплая. Я перечитала последнюю строку дважды, сложила бумагу и спрятала обратно в карман, к ключу от ларя.

Ларец стоял в подвале под кабинетом Кейна, за чугунной дверью с засовом. Я отперла его сама, без свидетелей, и подняла крышку. Книги пахли старой кожей и тем особым холодом, который бывает только у бумаги, пропитавшейся сыростью и временем. Три толстых тома в кожаных переплетах, на каждом — медная пластинка с годом. Я вытащила верхний, открыла наугад.

Цифры печатались загодя. Я провела пальцем по левой странице: приход муки, расход муки, разница. Разница стояла ровная, аккуратная, с той ленивой точностью, с какой воруют, когда не боятся проверки. Я пролистала до графы «травы и припасы для лечебницы». Там было написано: «выдано по приказу лорда Арта, 14 фунтов зверобоя». Четырнадцать фунтов — это годовой запас. Я помнила, как в первый год изгнания покупала такой же объем на собственные деньги, и стоил он дороже, чем мне платили за месяц работы.

Я положила книгу на место, заперла ларец и пошла обратно через двор. Солнце стояло уже высоко, и каблуки стучали по плитам суше, чем утром. У входа в лечебницу меня ждала Ирса с двумя помощницами, и вид у них был такой, будто они проиграли спор с печью.

— Чай не получился, — сказала одна из них. — Трава горчит.

— Потому что это не чай. Это сено, — сказала я. — Где мешки из верхней кладовки?

Мейра принесла их через десять минут. Мешки были тяжелые, пахли мятой и лимонной коркой. Я заглянула в один, нашла вкладку с датой поставки — два года назад, когда я еще жила в замке. Значит, кто-то закупил нормальную заварку, а потом запер ее наверху и пустил по лечебнице слух, будто у нас только полынь.

— Откуда это? — спросила я Мейру.

— Из верхней кладовки. Ключ держал Кейн.

— Он что, прятал чай под замком?

— Он прятал все, что не уходило в его ведомость.

Я налила себе кружку, попробовала. Мята, лимон, легкая горчинка шиповника, нормальный вкус. Нормальный, человеческий, домашний.

— Эту заварку — в лечебницу, в покои Арта, в общий зал, — сказала я. — С подписью. Если через день Кейн спросит, отвечать, что закупка была сделана два года назад, оплачена по графе «прочее», чек у меня.

Мейра кивнула и ушла с мешком. Ирса смотрела мне в затылок.

— Ты сейчас учишь весь дом пить по-человечески, — сказала она.

— Я учу дом не врать по мелочам, — сказала я. — Чай — это просто чай, пока Кейн не сделал из него государственную тайну.

Я поднялась в свою комнату в северном крыле, достала из нижнего ящика стола тетрадь с записями больных и открыла новую страницу. Пальцы немели от холода — печать сегодня вела себя тихо, но кончики пальцев подмерзали, как зимой у стекла. Я начала заполнять графы: имя, возраст, вид ожога, дата, отметка о лечении. Каждая строка — кусок того, что Кейн прятал. Каждая строка — доказательство, что дом знал и молчал.

Тоби заглянул в дверь, держась за косяк. Он стоял там тихо, как тень, и у него под глазом темнел свежий синяк — кто-то снова приложил ему рукой, пока я была в подвале.

— Кто? — спросила я.

Он не ответил, только посмотрел на синяк так, будто хотел спрятать его обратно под кожу. Я встала, подошла к нему, взяла за подбородок и повернула лицо к свету.

— Кто, Тоби?

— Молчун, — сказал он. — Он сказал, что я должен был сидеть у себя.

Я отпустила его подбородок. Молчун — это старый конюх, который четыре года убирал за Кейном двор без жалоб. Я знала его лицо, но не голос: он действительно всегда молчал.

— Он тебя больше не тронет, — сказала я. — Если тронет, придешь ко мне сразу, без стука.

Тоби кивнул и ушел обратно к себе. Я вернулась к столу, дорисовала его строку в тетради: «ожог печати — старый, дата неизвестна; синяк под правым глазом — сегодня, конюх по прозвищу Молчун». Поднялась, спрятала тетрадь под половицу, придавила сверху медным ключом от ларя — тем самым, который теперь был моим. Пусть Кейн попробует заявить, что у меня нет юрисдикции.

Было без пяти восемь. Я надела чистое платье, застегнула его под горло, чтобы печать не торчала из рукава, и пошла в ритуальную залу через верхнюю галерею. Коридор пах воском и старым деревом, под ногами лежал каменный узор рода — та же серая плетенка, что была на моем запястье. У дверей стояли двое из старших слуг, при них — Тирен, в парадной мантии, и Данн с папкой.

Арт уже ждал внутри. На нем был церемониальный камзол с цепью главы, и при свете факелов он выглядел старше, чем вчера в лечебнице. Я остановилась у порога, и печать на моем запястье дернулась, как пойманная.

Я шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.

Зал был небольшой, круглый, с низким потолком из темного дуба. Посередине стоял родовой алтарь — каменная плита, на которой была вырезана та же серая плетенка, что горела у меня на запястье. Арт стоял по другую сторону плиты, и расстояние между нами было ровно таким, чтобы поставить локоть и не достать друг друга.

— Ты пришла, — сказал он. Голос был ровный, без вопроса.

— Я хозяйка крыла, — сказала я. — Обход без подписи главы считается нарушением. У меня нет лишнего дня, чтобы нарушать.

Тирен кашлянул у двери. Данн открыл папку и достал лист, исписанный по формуляру. Я знала эту бумагу: клятвенный лист рода, с пустой строкой для руки мужа и пустой строкой для крови жены.

— Риана, — сказал Тирен, и имя прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и остался недоволен. — Подойди.

Я не сдвинулась.

— Говорите стоя, — сказала я. — Я вас слышу.

Тирен посмотрел на Арта. Арт не шевельнулся. Тогда старик шагнул к плите сам, положил сухие пальцы на край и заговорил тише:

— По закону дома клятва произносится мужем и женой вместе. Рука на плите, кровь с пальца в чашу. Муж говорит первым, жена повторяет. Если жена молчит, клятва не засчитана.

— Если жена молчит, клятва не засчитана, — повторила я. — Хорошо.

Я подошла к плите и положила левую ладонь на камень. Печать вспыхнула под кожей, не больно, но плотно, как будто камень отозвался. Арт положил правую ладонь напротив. Между нашими пальцами оставалась ладонь пустого места.

— Я, Арт Верет, — начал он, и голос у него стал ниже, глуше, — глава рода, беру эту женщину в полный хозяйственный обход северного крыла от сего дня до королевской ревизии. Обещаю не входить в крыло без хозяйского зова. Обещаю обеспечивать припасы через управляющего. Обещаю не поднимать на нее руку и не поднимать голос в присутствии слуг. Если нарушу — плачу здоровьем крыла.

Он замолчал. Последняя строка осталась у него в горле, я видела, как дрогнул кадык. Это была та самая строка, которой он вчера не сказал. «Не отнимать у нее имя». Он ее проглотил.

Я убрала ладонь с камня.

— Не засчитано, — сказала я.

Тирен втянул воздух. Данн замер с пером над листом. Арт поднял голову.

— Риана.

— Последняя строка, — сказала я. — «Не отнимать имя». Без нее я не хозяйка, а гостья с ключом. Гостью можно выставить.

Тирен шагнул вперед.

— Это не твоя строка, девочка. Это его строка. Решает муж, что говорить.