Черная бархотка

— Свиньи республиканские! — заорал он, привлекая к себе всё их внимание, каждую каплю их ярости. — Вы все сдохнете на своей же гильотине!

Уловка сработала. Разъяренный комиссар с размаху ударил его рукоятью пистолета по голове. Мир взорвался красными искрами, а затем погрузился в вязкую, гудящую темноту. Гастон рухнул лицом на обледенелую брусчатку. Последним, что он услышал перед тем, как потерять сознание, был скрип снега. Кто-то убегал в темноту переулка.

глава четырнадцатая

Глава14. Рождение валькирии

Изабель бежала так, как никогда в жизни. Ее ноги, обутые в тонкие кожаные туфли поверх которых были намотаны тряпки, скользили по льду, но она не падала. Она ныряла в проходные дворы, перелезала через низкие заборы, пряталась за бочками с промерзшей дождевой водой, когда вдали слышались шаги патрулей.

Она остановилась только тогда, когда легкие начали гореть огнем, а ноги подкосились от усталости. Изабель рухнула на колени в каком-то глухом, темном тупике, пропахшем мочой и гнилой капустой.

Она осталась одна. В самом центре обезумевшего, жаждущего крови города.

Тишина тупика обрушилась на нее тяжелым прессом. И вместе с этой тишиной из самых темных уголков ее подсознания начали выползать знакомые демоны. Ледяной ветер коснулся ее шеи. Воображение услужливо подсунуло скрип несмазанных пазов гильотины.

«Он мертв... или скоро будет мертв...» — прошептал ей на ухо голос из катакомб.

«Лезвие снова падает, Изабель. Оно ждет тебя».

Она начала задыхаться. Ее руки по старой, парализующей привычке метнулись к горлу. Пальцы впились в черную бархотку, ожидая почувствовать под ней липкую, теплую влагу свежей крови, ожидая ощутить, как шов расходится, и голова скатывается с плеч.

Но бархотка была сухой.

Изабель замерла. Она надавила на шрам сквозь ткань. Боли не было. Только тугое, плотное срастание плоти.

Она опустила руки на свой живот. Там, внутри, всё еще сохранялось тепло Гастона. Тяжелое, первобытное, мужское тепло, которое он вколотил в нее на алтаре мертвых. Он отдал ей свою силу не для того, чтобы она сдохла от страха в грязной парижской подворотне. Он закрыл ее своей спиной, принял на себя удары прикладов, чтобы она могла дышать.

В этот момент в сознании Изабель произошел колоссальный, тектонический сдвиг.

Образ сломленной, обреченной аристократки, покорно жующей тюремный хлеб, рассыпался в прах. Магия ее брата вернула к жизни тело, но только Гастон своей яростной, жертвенной любовью смог воскресить ее душу.

Если раньше она была пустым сосудом, наполненным страхом Смерти, то теперь этот сосуд до краев наполнился концентрированной волей к Жизни. И эта воля требовала действий.

Изабель медленно поднялась с колен. Она сбросила с плеч вонючее солдатское одеяло, оставив его лежать на снегу как символ своей прошлой слабости. На ней остался только плотный плащ Гастона, пахнущий его потом и табаком. Она плотнее закуталась в него, вдыхая этот запах как самый мощный стимулятор.

Она не была больше пассивной жертвой. В ее жилах текла кровь древнего рода де Монфоров, людей, которые сотни лет назад шли в крестовые походы и плели смертельные интриги при дворах королей. А еще — в ней текла бешеная энергетика солдата из двадцать первого века.

— Вы не получите его, — произнесла она вслух. Ее шелестящий голос, прежде похожий на шепот призрака, сейчас прозвучал низко, твердо и пугающе спокойно. — Ни Шометт, ни Робеспьер, ни сам дьявол.

Мозг начал работать с холодной, кристальной ясностью . Гастона отвезут в тюрьму Тампль или обратно в Консьержери. Учитывая, что он убил гвардейца, суд будет быстрым. У нее есть максимум два дня до того момента, как его имя окажется в списках Фукье-Тенвиля.

Ей нужны были деньги, одежда и связи. И она знала, где их взять.

Ее отец был не только оккультистом, но и прагматиком. В тайнике особняка их старой тетушки мадам де Сент-Амур на улице Фобюр-Сент-Оноре (чей дом конфисковали, но так и не заселили, боясь призраков) хранились векселя на предъявителя и драгоценности.

Изабель вышла из тупика. Походка изменилась. Она больше не жалась к стенам. Она шла по темным улицам Парижа ровно и уверенно, словно хищная птица, вышедшая на охоту. Тени от фонарей ложились на ее безупречно бледное, мраморное лицо. Глаза горели темным, инфернальным огнем.

Когда рассвет только начал окрашивать небо над Сеной в цвет запекшейся крови, Изабель де Монфор добралась до нужного особняка. Она взломала хлипкий замок черного хода куском ржавого железа, не обращая внимания на содранную в кровь кожу на пальцах.

Внутри пахло запустением. Она поднялась в будуар тетушки. Нашла тайник за деревянной панелью с резьбой в виде виноградной лозы. Мешочек с луидорами и шкатулка с бриллиантами тяжело легли в ее карман.

Затем она подошла к огромному, помутневшему венецианскому зеркалу. Впервые с момента своего воскрешения Изабель не отвела взгляд от своего отражения.

Она смотрела на широкую черную бархотку на своей шее. Больше это украшение не казалось ей печатью Смерти. Оно было боевым шрамом. Напоминанием о том, что она уже победила гильотину один раз. Победит и во второй.

Изабель сняла с себя грязный плащ. В шкафах тетушки нашлось скромное, но добротное платье горожанки темного бордового цвета, чистая сорочка и шерстяной плащ с глубоким капюшоном. Она переоделась. Тщательно расчесала спутавшиеся темные волосы, собрала их в строгий узел на затылке. Умыла лицо ледяной водой из кувшина, смывая грязь катакомб и остатки своих страхов.

Из зеркала на нее смотрела не жертва Террора. На нее смотрела Валькирия, готовая спуститься в ад, чтобы вырвать своего мужчину из пасти смерти. И если для этого ей придется подкупить весь Конвент, соблазнить комиссаров или перерезать горло самому палачу — она сделает это, не моргнув глазом.

Утро вступало в свои права. На улице загромыхали первые телеги. Изабель накинула капюшон и шагнула за дверь, растворяясь в утреннем тумане Парижа. Игра началась. И на этот раз правила будет диктовать она.

глава пятнадцатая

глава15.

Паутина знойного Термидора

Июль тысяча семьсот девяносто четвертого года обрушился на Париж удушающим, невыносимым зноем. Город гнил заживо под раскаленным солнцем. Сена обмелела, источая зловоние, а над площадью Революции, где гильотина теперь работала по шесть часов кряду, роились тучи жирных черных мух. Эпоха Великого Террора достигла своего кровавого апогея. Робеспьер, ослепленный собственной властью, отправлял на эшафот уже не аристократов — их почти не осталось, — а своих недавних соратников. Конвент дрожал от страха. Воздух был пропитан паранойей и предчувствием неизбежного взрыва.

Все эти месяцы, с той самой ледяной февральской ночи, Изабель жила в состоянии сжатой пружины.

Она сняла крошечную комнатушку в мансарде на улице Сен-Дени, назвавшись вдовой провинциального нотариуса. Бриллианты тетушки Сент-Амур стали ее главным оружием. Изабель быстро поняла, что в Республике Добродетели всё имеет свою цену. Она не пыталась взять тюрьму штурмом. Она действовала тоньше, изощреннее, плетя свою паутину в стиле тех самых интриг, которыми славился двор свергнутых королей.

Каждый день она ходила по лезвию ножа. Изабель подкупала клерков канцелярии Комитета общественной безопасности, чтобы дело Гастона Леруа постоянно перекладывали в самый низ стопки. Она платила тюремщикам Ла Форс золотом, чтобы капитану давали воду,еду и не переводили в общую камеру к тифозным больным. Она превратилась в призрак, скользящий по коридорам власти: строгая, холодная, с неизменной черной бархоткой на шее, скрытой муслиновой косынкой.

Ее целью был гражданин Тальен — один из самых коррумпированных и напуганных членов Конвента, чья любовница, Тереза Кабаррюс, сама ожидала казни. Изабель не могла добраться до него лично, но она нашла его доверенного секретаря, некоего месье Фруша.

Встреча состоялась в душном, пропахшем дешевым вином кабинете позади таверны «Слепой петух».

— Дело капитана Леруа... это сложно, гражданка, — Фруш, потный, тучный человек с бегающими глазками, вытирал лоб грязным платком. — Он убил гвардейца при задержании. Сен-Жюст требует его головы для показательного процесса над предателями в Национальной гвардии.

Изабель сидела напротив него абсолютно неподвижно. Ее лицо, побледневшее от зноя, казалось высеченным из мрамора. Она молча достала из ридикюля тяжелый бархатный мешочек и развязала тесемки. На грязный деревянный стол со стуком выкатились три крупных, безупречной чистоты бриллианта. В полумраке таверны они вспыхнули холодным, гипнотическим светом.

Фруш сглотнул. Его сальные пальцы дрогнули.

— Завтра двадцать седьмое июля. Девятое термидора по новому стилю, — голос Изабель был ровным и холодным, как клинок. — Весь Париж знает, что Робеспьер готовит новые списки смертников. Имя вашего патрона, Тальена, наверняка там есть. Как и ваше, месье Фруш. Власть вот-вот сменится. Когда начнется хаос, вам понадобятся деньги, чтобы бежать из страны. Много денег.

Она придвинула камни ближе к нему.

— Мне нужен приказ о переводе заключенного Леруа в другую тюрьму. Завтра на рассвете. С вашими печатями. Я приду за ним сама.

Фруш затравленно оглянулся на дверь. Жадность боролась в нем со страхом, но бриллианты графов де Монфор стоили больше, чем его жизнь. Он сгреб камни в карман и придвинул к себе чернильницу.

— Вы сумасшедшая, гражданка, — прохрипел он, выводя подпись на бланке Комитета. — Завтра улицы умоются кровью.

— Пусть умываются, — ответила Изабель, пряча подписанный приказ на груди, там, где под платьем бешено колотилось живое сердце. — Лишь бы не нашей.

Тюрьма Ла Форс встретила Изабель удушающим смрадом. Смесь запахов немытых тел, гнилой соломы, экскрементов и застарелой крови ударила в нос, как только тяжелые железные ворота захлопнулись за ее спиной.

Было раннее утро девятого термидора. Жара уже начинала плавить камни.

Изабель стояла в караульном помещении, окруженная стражниками. Она не дрожала. Ее спина была прямой, а взгляд — ледяным и высокомерным. Она протянула начальнику караула бумагу, скрепленную сургучной печатью.

— Приказ Комитета общественной безопасности. Заключенный Гастон Леруа, бывший капитан. Подлежит немедленному переводу в Консьержери для допроса лично гражданином Сен-Жюстом. Я уполномочена сопровождать конвой.

Начальник караула, тучный санкюлот с красным лицом, недоверчиво повертел бумагу.

— Без гвардейцев? Одна женщина?

— Вы сомневаетесь в печати Конвента? — Изабель презрительно изогнула бровь, а ее рука незаметно скользнула в складки плаща, извлекая увесистый кошель с золотыми луидорами. Она положила его на стол так, чтобы монеты глухо звякнули. — Транспорт ждет у черного хода. Выведите его, и Комитет... не забудет вашей расторопности.

Блеск золота и страх перед всесильным Комитетом сделали свое дело. Санкюлот сгреб кошель и кивнул тюремщику с ключами.

— Веди гражданку в нижний ярус. Камера сорок два.

Изабель спускалась по склизким каменным ступеням во тьму. С каждым шагом вниз ей казалось, что она возвращается в катакомбы. Из-за решеток тянулись грязные, костлявые руки, раздавались стоны и проклятия. Но она не смотрела по сторонам. Ее сердце отсчитывало удары.

Тюремщик лязгнул ключом в ржавой скважине. Дверь камеры со скрипом отворилась.

Внутри не было окон. Только крошечная отдушина под самым потолком, сквозь которую пробивался пыльный луч света. На гнилой соломе, прикованный цепью к стене, лежал человек.

Изабель задохнулась.

Это был Гастон, но от прежнего блестящего капитана мало что осталось. Его мундир превратился в лохмотья, пропитанные засохшей кровью. Лицо обросло густой бородой, скулы заострились так, что обтягивали череп. На обнаженной груди и плечах багровели свежие и загноившиеся следы от плетей — следствие бесконечных допросов. Но на его шее, тускло поблескивая в полумраке, по-прежнему висела серебряная ладанка. Он не позволил ее снять.

Услышав скрип двери, Гастон медленно, с тяжелым лязгом цепей, поднял голову. Его глаза, ввалившиеся, лихорадочно блестящие, привыкали к свету фонаря тюремщика.

Затем он увидел ее.

Гастон замер. Его пересохшие, потрескавшиеся губы разомкнулись. В первый момент он решил, что это горячечный бред, галлюцинация, предсмертное видение. Изабель, стоящая перед ним в строгом платье, чистая, живая, властная, казалась ангелом, спустившимся в ад.

Она шагнула к нему, не обращая внимания на грязь и крыс, бросилась на колени прямо в зловонную солому.

— Гастон... — ее голос дрогнул, разрушая ледяной фасад. Она протянула руки и обхватила его грязное, изможденное лицо.

Он шумно втянул воздух. Ее запах. Запах живой женщины, лилий и свободы.

— Изабель? — хрипло, едва слышно выдавил он. — Ты... ты не должна быть здесь...

— Я пришла забрать тебя, — твердо сказала она. Она повернулась к тюремщику. — Снимите с него цепи. Быстро!

Тюремщик замешкался, глядя на страшные раны узника.

— Он едва стоит на ногах, гражданка.

— Снимите цепи! — рявкнула Изабель с такой первобытной яростью, что стражник отшатнулся и торопливо зазвенел ключами, отпирая кандалы.

Гастон со стоном оперся о стену. Его мышцы, ослабевшие от голода, дрожали. Изабель подставила ему свое хрупкое плечо. Динамика их отношений перевернулась окончательно. Когда-то он выносил ее из Консьержери на своих руках. Теперь она стала его опорой.

— Обопрись на меня, мой капитан, — прошептала она, позволяя ему навалиться на нее всей своей тяжестью. — Мы уходим.

глава шестнадцатая

Глава 16. Падение тиранов

Они почти достигли верхнего яруса, когда стены Ла Форс внезапно содрогнулись от протяжного, гулкого, зловещего звука.

*Бум... Бум... Бум...*

Это звонил набат. Знаменитый парижский колокол на ратуше созывал секции к оружию. Вслед за ним ударили колокола других церквей. Город взвыл. Девятое термидора вступило в свои права.

На верхнем этаже тюрьмы царил абсолютный хаос. Гвардейцы метались по коридорам.

— Тальен и Баррас свергли Робеспьера! — кричал кто-то, вбегая с улицы.

— Вранье! Робеспьер на свободе, Коммуна поднимает народ на защиту Неподкупного! Командующий Анрио ведет пушки к Конвенту!

Двоевластие. Самый опасный момент любой революции.

Начальник караула, тот самый санкюлот, бледный и потный, преградил им путь у выхода.

— Стоять! — заорал он, выхватывая пистолет. — Комитет свергнут! Ваши бумаги недействительны, гражданка! Никто не покинет тюрьму до особых распоряжений новой власти! Назад в камеру!

Изабель не дрогнула. Она поддержала шатающегося Гастона одной рукой, а другой откинула капюшон, глядя санкюлоту прямо в глаза.

— Робеспьер пал, — ее голос прорезал шум набата с удивительной четкостью. — Завтра тех, кто служил ему, поведут на эшафот. Вы хотите быть среди них? Мои друзья в Конвенте уже составляют списки. Откройте ворота, и я забуду ваше имя. Остановите нас — и я клянусь, ваша голова упадет в корзину Сансона первой.

Начальник караула заколебался. Пистолет в его руке дрогнул.

Гастон, человек, прошедший мясорубку двух эпох, не стал ждать, пока политические аргументы подействуют. Его тело было истощено, но рефлексы спецназовца, подогреваемые адреналином и пульсацией серебряной ладанки на груди, включились мгновенно.

Собрав все силы в один рывок, Гастон оттолкнулся от Изабель и прыгнул вперед. Он не бил кулаком — у него не было на это сил. Он ударил санкюлота лбом в переносицу, одновременно перехватывая его запястье с пистолетом. Раздался хруст кости, пистолет выстрелил в потолок, осыпав их каменной крошкой.

Гастон вырвал оружие из ослабевших пальцев тюремщика и наотмашь ударил его тяжелой рукоятью по виску. Санкюлот рухнул как куль с мукой.

Остальные стражники, парализованные страхом перед звоном набата и внезапной вспышкой насилия, попятились.

— Вперед! — прохрипел Гастон, хватая Изабель за руку.

Они вырвались на улицу. Париж кипел. Толпы вооруженных пиками и мушкетами людей бежали в сторону Ратуши. Слышались выстрелы, крики, конское ржание. В этом броуновском движении революционного безумия на двоих беглецов никто не обратил внимания.

Изабель заранее продумала путь к отступлению. В двух кварталах от тюрьмы, в узком переулке, их ждал крытый экипаж, нанятый за бриллианты. Кучер, напуганный стрельбой, уже готов был сбежать, но Изабель вскочила на подножку, втянула внутрь Гастона и приставила дуло трофейного пистолета прямо к затылку возницы.

— К заставе Клиши! — скомандовала она ледяным тоном. — Гони лошадей в галоп, или я прострелю тебе голову!

Экипаж сорвался с места. Они неслись по обезумевшим улицам Парижа, уворачиваясь от баррикад, которые горожане начали спешно возводить на перекрестках. На заставе царила неразбериха — национальные гвардейцы спорили с комиссарами о том, чьи приказы выполнять. Кучер Изабель просто пробил хлипкий шлагбаум на полном ходу, вырвавшись за пределы города.

Только когда гул набата остался далеко позади, сменившись шумом ветра в кронах деревьев, Изабель опустила пистолет. Она обернулась к Гастону. Он лежал на кожаном сиденье, тяжело дыша, его глаза были закрыты. Она прижалась к нему, стирая кровь и пот с его измученного лица, плача сухими, беззвучными слезами абсолютного триумфа. Она вырвала его из пасти Смерти

Они ехали на юг несколько дней, загоняя сменных лошадей, которых Изабель покупала на постоялых дворах за золото. Чем дальше они удалялись от Парижа, тем тише становился мир. Кровавая лихорадка Террора осталась в столице, сменившись сонным, летним безмолвием французской провинции.

Гастон спал почти всё время. Его организм, доведенный до предела истощения, восстанавливался. Изабель ухаживала за ним с одержимостью: промывала раны вином и чистой водой, перевязывала рубцы льняными бинтами, кормила с ложки бульоном на постоялых дворах. Каждый раз, когда она касалась его горячей кожи, она чувствовала пульсацию серебряной ладанки. Артефакт работал, но теперь он лечил своего хозяина.

К концу недели пейзаж за окном кареты изменился. Дорога стала неровной, заросшей сорняками. Они въехали в земли Монфоров.

Поместье предстало перед ними на закате, вырисовываясь черным, готическим силуэтом на фоне кроваво-красного неба. Оно было частично сожжено крестьянами еще в девяносто втором году. Одно крыло обрушилось, превратившись в груду почерневших камней, поросших диким плющом. Окна главного фасада смотрели на мир пустыми глазницами. Старинный парк одичал, статуи нимф и сатиров были повалены в высокую траву, покрыты мхом.

Здесь царило запустение, но для Изабель это место было домом. Здесь не было гильотины. Не было толпы.

Они отпустили экипаж у покосившихся чугунных ворот. Гастон уже мог идти сам, хотя и опирался на трость, найденную в карете. Вечерний воздух был наполнен стрекотанием цикад и запахом нагретой хвои.

Они вошли в дом через разбитые стеклянные двери террасы. Внутри пахло сыростью, старой золой и птичьим пометом. В парадном зале ветер гонял по мраморному полу обрывки старинных гобеленов.

— Приют призраков, — хрипло усмехнулся Гастон, оглядывая руины. Его голос стал крепче, в глазах появился прежний, цепкий блеск солдата.

— Наш приют, — тихо ответила Изабель. Она сняла свой плащ и глубоко вздохнула. Впервые за два года ей было легко дышать. Бархотка на шее больше не сдавливала горло.

Она повела его по уцелевшим комнатам первого этажа. Крестьяне разграбили мебель, унесли серебро и картины, но тяжелые дубовые книжные шкафы в библиотеке оказались им не по зубам. Там, за потайной дверью, находился старый кабинет ее отца. Место, где он проводил свои оккультные эксперименты.

Кабинет сохранился почти нетронутым. Тяжелые бархатные шторы, густо усыпанные пылью, скрывали комнату от солнечного света. Посреди помещения стоял массивный стол красного дерева, заваленный пожелтевшими астрологическими картами, колбами и засохшими чернильницами. На полу темнели старые, въевшиеся в паркет пятна. Гастон, как военный, мгновенно узнал этот цвет — цвет старой крови.

Изабель зажгла несколько огарков свечей, найденных в канделябре. Желтый свет выхватил из мрака кожаный диван.

— Ложись, тебе нужен отдых, — сказала она, помогая Гастону устроиться. — Я найду воду в колодце во дворе. Нам нужно будет разжечь камин на кухне.

Она вышла, оставив его одного в тишине кабинета.

Гастон откинулся на спинку дивана. Его тело ломило, но разум был абсолютно ясен. Он выжил. Они оба выжили и вырвались из петли времени. Он смотрел на пыльные полки, на странные каббалистические символы, вырезанные на стенах.

Взгляд его зацепился за странную неровность паркета прямо под рабочим столом графа. Одна из дубовых досок была слегка приподнята, а вокруг нее пыль лежала не так ровно, как везде.

Любопытство взяло верх. Превозмогая боль в ребрах, Гастон медленно опустился на колени у стола. Он подцепил край доски обломком ножа, который носил в сапоге. Дерево поддалось со скрипом, открывая небольшую, выложенную свинцом нишу.

Внутри не было ни золота, ни драгоценностей. Там лежал только один предмет. Толстая тетрадь в переплете из потемневшей, подозрительно гладкой кожи.

Гастон достал ее. На обложке не было названия, только выдавленная гербовая печать рода де Монфор и дата, выведенная засохшими бурыми чернилами: *«Сентябрь, 1792 года. Дневник Воскрешения».*

Он открыл первую страницу, и тишина старого дома вдруг показалась ему оглушительной. Развязка, к которой они шли сквозь кровь и безумие революции, ждала его на этих пожелтевших страницах.

глава семнадцатая

Глава 17. Анатомия

В тусклом свете оплывающих свечей Гастон открыл первую страницу дневника. Кожаная обложка неприятно холодила пальцы, и на мгновение у него мелькнула жуткая, тошнотворная догадка о том, *из чьей* именно кожи она могла быть сделана. Но он отогнал эту мысль. Его глаза впились в неровные, дерганые строчки, выведенные выцветшими бурыми чернилами. Почерк графа Этьена де Монфора скакал, выдавая крайнюю степень безумия и отчаяния.

*«3 сентября 1792 года. Бог покинул Париж. Сегодня толпа ворвалась в тюрьму Ла Форс. Они убивали всех: священников, женщин, стариков. Улицы красны, стоки забиты внутренностями. И среди них была она. Моя младшая сестра. Моя Изабель. Ей едва минуло девятнадцать. Я не успел. Я опоздал с золотом на полчаса. Когда я прорвался к воротам, они уже вынесли ее тело на пиках».*