Черная бархотка

Когда Гастон шагнул в нишу, Изабель уже билась в сильной лихорадке. Ее лоб был горячим как печь, а тело содрогалось от крупной дрожи. Одеяло сбилось в сторону.

Гастон отбросил украденные вещи и упал перед ней на колени.

— Изабель! Изабель, посмотри на меня! — Гастон схватил ее за плечи, пытаясь вырвать из бреда.

Она обмякла в его руках, запрокинув голову. Черная бархотка пропиталась кровью насквозь. Гастон поспешно сорвал с шеи свою серебряную ладанку и прижал древний металл прямо к ее пылающему лбу, надеясь, что артефакт впитает тьму, как делал это раньше.

Но магия катакомб была слишком сильна. Металл раскалился, обжигая пальцы Гастона, но лихорадка не спадала. Изабель металась на грязном тюфяке. Ее глаза были полуоткрыты, закатившись так, что виднелись только белки с полопнувшимися красными капиллярами.

Она начала говорить. Но это был не ее шелестящий, тихий голос. Это был чужой, низкий, надломленный хрип человека, которому сдавили горло.

— Холодно... Господи, доски такие холодные... — бормотала она, впиваясь ногтями в предплечья Гастона с такой силой, что прорвала сукно рубашки. — Запах опилок... они кислые... они пахнут блевотиной и чужой кровью...

Гастон замер. Волосы на его затылке встали дыбом. Она описывала эшафот. Причем описывала его не со стороны зрителя, а со стороны того, кто лежит на животе, привязанный к откидной доске — «баскюлю».

— Держись, девочка, держись, мы скоро уйдем отсюда, — шептал он, стирая пот с ее лица, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

Внезапно Изабель выгнулась дугой. Ее руки судорожно метнулись назад, словно кто-то грубо стягивал их за спиной веревкой.

— Не надо так туго! — крикнула она в пустоту, и из уголков ее губ потекла слюна. — Волосы... вы тянете меня за волосы!

А затем она произнесла слова, которые заставили сердце Гастона — солдата, прошедшего бойни двадцать первого века, — остановиться от первобытного ужаса.

Изабель повернула голову, словно глядя на кого-то высокого, стоящего рядом с ней, и ее голос стал умоляющим, почти детским.

— Мсье Сансон... — прохрипела она, называя по имени Шарля Анри Сансона, главного палача Республики. — Мсье Сансон, умоляю вас... нож... он заржавел в пазах... Пожалуйста, скажите своим помощникам... пусть не медлят. Сделайте это быстро. Я не хочу слышать, как он скрипит...

Она резко захрипела и обмякла, потеряв сознание.

Гастон сидел на коленях в сырой грязи катакомб, тяжело дыша. В подземелье было тихо, только капли воды падали с потолка.

Он знал историю. Граф де Монфор и его семья были арестованы всего месяц назад. Изабель, юная дочь графа, до этого ни разу не привлекалась к суду, никогда не поднималась на эшафот площади Революции и уж точно не могла знать, как пахнут опилки в корзине Сансона или как скрипят плохо смазанные пазы гильотины.

Он медленно перевел взгляд на ее шею. На широкую, пропитанную свежей кровью черную бархотку, опоясывающую горло.

Рациональный пазл в голове капитана из будущего со щелчком сложился, образовав картину, от которой стыла кровь. Изабель не просто боялась гильотины. Изабель не предвидела свою казнь.

Она её вспомнила.

глава одинадцатая

Глава 11. Анатомия безумия

Слова, брошенные Изабель в горячечном бреду, повисли в затхлом воздухе катакомб, тяжелые и неотвратимые, как удар судейского молотка. Гастон сидел на сырой, покрытой костяной пылью земле, не в силах оторвать взгляд от окровавленной черной бархотки на ее горле.

«Скрип пазов... Запах кислых опилок... Мсье Сансон...»

Мозг Гастона, натренированный анализировать информацию на поле боя, заработал с пугающей, безжалостной ясностью. Солдату двадцать первого века было свойственно искать рациональные объяснения, но сейчас рацио разбивалось о гранит невозможного.

Дочь графа де Монфора никогда не была на эшафоте. Она ни разу не покидала свой особняк до ареста. Но эти детали... Человек, не лежавший на животе под нависающим лезвием гильотины, физически не мог знать, как пахнет корзина, в которую падает голова, и как звучит трение ржавого железа о деревянные направляющие в последние миллисекунды жизни.

Гастон протянул дрожащую руку и невесомо коснулся мокрого от пота и слез лица Изабель. Она спала, глубоко и тяжело, провалившись в спасительное забытье после выброса фантомной боли.

Ответ был чудовищен. Он разрушал все законы физики, биологии и мироздания, которым Гастона учили в его времени.

Изабель — не провидица. Она — жертва.

Она уже была там. Она уже умерла.

— Господи Иисусе... — хрипло выдохнул Гастон в темноту, убирая прилипшую прядь с ее бледного лба.

Его разум начал реконструировать картину, от которой в жилах стыла кровь. Граф Этьен де Монфор, старик с потухшим взглядом и сладковатым запахом увядания, увлекался оккультизмом. Гастон помнил это из исторических справок. Но он считал это лишь блажью скучающего аристократа, фокусами с магнитами и спиритическими досками.

Но что, если это была не игра?

Гастон попытался представить физиологию процесса. Гильотина — это идеальная, бесперебойная машина смерти. Лезвие весом в сорок килограммов падает с высоты почти трех метров. Оно перерубает кожу, мышцы, трахею, пищевод, сонные артерии и, наконец, раздробляет шейные позвонки, рассекая спинной мозг. Смерть наступает почти мгновенно, хотя мозг, лишенный кислорода, еще несколько секунд продолжает осознавать происходящее, пока глаза моргают на дне корзины.

Как можно превратить кусок разрубленного мяса в живую, горячую,дышащую женщину, которая пьет вино, читает книги и стонет от наслаждения в его постели?

В голове Гастона развернулась мрачная, физиологичная сцена , смешанная с грязным реализмом парижских задворков.

Она не была дочерью графа. Вероятно, она была его сестрой. Юной сестрой, которая попала под первую, самую дикую волну Террора — Сентябрьские убийства девяносто второго года. Гастон помнил, как тогда толпы санкюлотов врывались в тюрьмы и рубили аристократов топорами, а гильотины работали без остановки.

Он представил себе эту ночь. Ночь, когда старый граф де Монфор, обезумевший от горя, пробирается на кладбище Мадлен, куда свозили тела казненных. Туман, смешанный с запахом извести, которой пересыпали трупы, чтобы они быстрее гнили. Звон золотых монет, переходящих из рук аристократа в грязные, мозолистые ладони помощников Сансона — гробовщиков, которые всегда были не прочь заработать на мертвецах.

«Найдите ее», — наверняка просил граф.

И они искали. Искали в груде обезглавленных тел изломанную, хрупкую фигурку в пропитанном кровью платье. Искали в корзинах, среди десятков других лиц с застывшим выражением ужаса, ее голову с растрепанными темными волосами.

Гастон зажмурился до боли под веками. Его замутило.

Как проходил сам ритуал? Граф привез останки в свой тайный кабинет. Подвал особняка в предместье Сен-Жермен. Запах формалина, воска и увядающих лилий, который Гастон почувствовал при обыске, — это был запах той самой страшной ночи.

Монфор положил тело на стол. Приставил отрубленную голову к обрубку шеи. И начал шить. Гастон почти наяву услышал влажный, тошнотворный хруст суровой нити, пробивающей остывшую, мертвую плоть. Игла в руках чернокнижника сшивала порванные артерии, соединяла разорванные мышцы. Это была чудовищная хирургия, хирургия отчаяния.

Но одной нитью не запустить остановившееся сердце. Не вернуть искру в потухшие глаза. Для этого нужна была магия. Темная, первобытная, требующая колоссальной жертвы. Граф обратился к силам, названия которых не знал ни один современный учебник. Он влил в этот изуродованный сосуд демоническую или божественную энергию, заставляя кровь — возможно, даже чужую кровь — снова побежать по сшитым венам.

А чтобы удержать душу в разорванном теле, чтобы запечатать границу между жизнью и смертью, он повязал на страшный, рубцовый шов широкую черную бархотку. Печать заклятия.

Ритуал сработал. Изабель открыла глаза. Она стала живой. Она ела, спала, чувствовала холод и тепло. Но ее память милосердно заблокировала момент казни, оставив лишь животный, иррациональный страх перед стуком телег и видом падающего ножа. А рана под бархоткой так и не смогла зажить до конца, превратившись в магический шрам, вечно кровоточащий фантомной смертью.

Гастон открыл глаза.

В полумраке катакомб, среди миллионов пустых черепов, он смотрел на спящую девушку. Обычный человек на его месте сбежал бы. Рассудок нормального мужчины не выдержал бы осознания того, что он спал с женщиной, чью голову однажды достали из корзины с опилками. Это была некромантия. Это было богохульство.

Но Гастон не был нормальным человеком. Он был солдатом, потерявшим свое время, свою страну и самого себя. Он видел на Донбассе, как тела его товарищей разрывало на куски снарядами. Он знал цену жизни и смерти. И он знал, что плоть — это всего лишь оболочка.

В груди Изабель билось живое сердце. Ее слезы были солеными. Ее стоны в его объятиях были полны искренней, трепещущей страсти. Она была самой живой из всех в этом мертвом, обезумевшем мире.

Монстр? Франкенштейн в юбке? Оживший мертвец?

Гастону было плевать.

Его цинизм окончательно рассыпался, уступая место темной, свирепой, всепоглощающей преданности. Если она — проклятое создание, значит, он станет хранителем ее проклятия. Если ее жизнь держится на магии его серебряной ладанки, он никогда не снимет ее с шеи, даже если это выжжет его собственную душу.

Гастон наклонился вперед. Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись черной, пропитанной кровью бархотки. Он не испытывал ни отвращения, ни страха. Только острую, почти физическую боль за то, через что ей пришлось пройти.

— Я никому тебя не отдам, — прошептал он в самую ткань, вдыхая смешанный запах железа и лилий. — Слышишь? Даже если за тобой придет сам дьявол... или Сансон. Им придется сначала отрубить голову мне.

Он бережно подхватил ее обмякшее тело, кутая в грязное одеяло, и крепко прижал к своей груди, позволяя серебряной ладанке вновь начать свою невидимую работу, отдавая его жизненную энергию той, что победила гильотину.

глава двенадцатая

Глава 12. Алтарь из мертвых камней

Тьма парижских катакомб была густой, осязаемой. Она обволакивала, проникала в легкие вместе с запахом гнили и вековой пыли. Альков, в котором они прятались, перестал быть безопасным. После приступа, когда Изабель заговорила голосом с эшафота, кости вокруг, казалось, начали источать еще больше могильного холода. Тонкая нить, привязывающая ее душу к живому телу, истончалась с каждой минутой, проведенной среди миллионов мертвецов.

Гастон понял: пассивного тепла от его объятий больше недостаточно. Ладанка на его груди пульсировала, но энергия рассеивалась в промерзлом воздухе. Изабель угасала. Ее кожа приобрела синюшный оттенок, а дыхание стало прерывистым, поверхностным. Рана под бархоткой продолжала сочиться черной сукровицей, словно само подземелье вытягивало из нее жизнь.

Он подхватил ее на руки, закутав в плащ, и понес глубже в лабиринт, подальше от сквозняков и посторонних глаз редких бродяг. Фонарь давно погас. Гастон шел на ощупь, ведомый каким-то первобытным, звериным чутьем и тусклым, почти невидимым свечением, которое теперь исходило от раскаленного серебра на его груди.

Галерея расширилась. Воздух здесь был суше. Посреди небольшой естественной пещеры, окруженной молчаливыми стенами из спрессованных черепов, возвышался массивный, плоский камень. То ли обломок старой каменоломни, то ли забытый языческий алтарь времен римской Лютеции.

Гастон осторожно опустил Изабель на этот холодный камень. Она не открыла глаз. Ее голова безвольно запрокинулась.

— Нет, Изабель. Не смей уходить, — прорычал он, скидывая с себя тяжелый мундир и рубашку.

Его рациональный разум отключился. Здесь, в царстве мертвых, законы физики не работали. Работала только магия, кровь и первобытная воля к жизни. Гастону нужно было замкнуть цепь. Превратить свое тело в проводник, через который жизнь вольется в ее пустеющие вены. Ему нужно было перебить ее агонию чем-то более сильным. Чем-то, что заставит ее разорванную плоть вспомнить, ради чего стоит дышать.

Он сбросил с нее тяжелый плащ, развязал шнуровку платья, стягивая грубую ткань. Она осталась обнаженной на ледяном камне — бледная, безупречно красивая, с зияющим черным клеймом на шее. Контраст между ее хрупкой наготой и грубым, грязным камнем алтаря пробирал до дрожи.

Гастон навис над ней. Его мускулы бугрились от напряжения, горячий пот катился по вискам. Он накрыл ее своим телом, прижимаясь горячей, литой грудью к ее заледеневшим ребрам. Тяжелая серебряная ладанка оказалась зажата прямо между их сердцами.

Металл вспыхнул. Изабель слабо вскрикнула, когда жар артефакта пронзил ее кожу, но Гастон не отстранился. Он грубо, властно впился в ее губы поцелуем, заставляя ее вдохнуть воздух из своих легких. Это был не поцелуй влюбленного. Это была реанимация. Жесткая, требовательная передача жизни.

Она попыталась вырваться. Инстинкт самосохранения, смешанный с фантомным страхом, заставил ее мышцы судорожно сжаться. Но Гастон был непреклонен. Он перехватил ее ледяные запястья своими большими, мозолистыми руками и с силой прижал их к камню над ее головой.

— Больше никаких палачей. Никакой смерти, — жарко зашептал он ей прямо в губы, кусая их, заставляя кровь прилить к лицу. — Здесь только я. Ты чувствуешь меня?

Его бедра тяжело и бескомпромиссно раздвинули ее колени. Он вошел в нее резко, глубоко, до самого основания.

Изабель издала сдавленный, хриплый крик, который эхом отлетел от мертвых стен. Боль разорвала пелену ее полуобморочного бреда. Глаза распахнулись. В них стояли слезы, но это были слезы живого человека. Тьма катакомб отступила перед всепоглощающей, животной тяжестью мужского тела, вторгающегося в ее плоть.

Это была темная, почти агрессивная эротика. Гастон двигался с яростным, размеренным ритмом. Каждый его толчок был направлен на то, чтобы выбить из нее остатки могильного холода. Он буквально вколачивал в нее жизнь. Камень под ее спиной был ледяным, а он — обжигающе горячим. Этот контраст сводил с ума, заставляя нервные окончания Изабель взрываться от перегрузки.

Серебряная ладанка между ними вибрировала, нагреваясь до предела. Она служила проводником. С каждым движением бедер, с каждым выдохом Гастон мысленно и физически отдавал ей свою энергию. Он отдавал ей свое здоровье, свою ярость, свою непоколебимую уверенность человека из двадцать первого века.

Он оторвался от ее губ и спустился ниже. Его рот скользнул по ее шее. Изабель напряглась, ожидая боли, ожидая фантомного удара лезвия, но вместо этого почувствовала горячие, влажные губы на черном бархате.

Гастон начал целовать ее шрам прямо через ткань. Он впитывал сочащуюся кровь, слизывал сукровицу, превращая источник ее страданий в эпицентр сумасшедшего наслаждения. Его язык давил на воспаленную плоть под бархатом, причиняя острую боль, которая мгновенно перетекала в сладкую, пульсирующую судорогу внизу живота.

— Моя... — рычал он, ускоряя темп. — Моя жизнь. Моя кровь. Никто не заберет.

Изабель всхлипнула. Ее тело, секунду назад готовое сдаться смерти, внезапно ответило. Фантомный холод гильотины растворился в первобытном огне, который Гастон разжег в ее чреве. Она выгнулась на камне навстречу его толчкам. Ее руки вырвались из его хватки и впились в его широкую спину, оставляя на ней кровавые отметины от ногтей.

Звуки их тел — шлепки влажной плоти, тяжелое, хриплое дыхание, стоны, в которых перемешались агония и экстаз, — заполняли древнюю пещеру, заглушая шепот костей. Смерть была изгнана из этого радиуса абсолютным, концентрированным торжеством жизни.

Воздух вокруг них стал плотным, наэлектризованным. Магия графа де Монфора, которая поддерживала Изабель, вступила в алхимическую реакцию с мужской, жизненной силой Гастона и энергией тамплиерского артефакта.

Изабель больше не чувствовала алтаря под спиной. Она плыла в расплавленном золоте. Каждый глубокий толчок Гастона посылал волны жара от ее живота прямо к горлу. Боль в шраме окончательно исчезла, сменившись невыносимым, звенящим предчувствием разрядки.

Гастон смотрел в ее лицо. В тусклом свечении ладанки он видел, как меняется ее кожа. Синюшность ушла, уступив место яркому, живому румянцу. Губы распухли от его укусов, глаза потемнели и были полны дикой, животной страсти. Она больше не была жертвой. В ней проснулась первородная, женская сила, вскормленная его энергией.

Она обхватила его ногами, притягивая еще ближе, требуя еще большей глубины, еще большей силы.

— Гастон... — ее голос сорвался на высокий, чистый крик. Не имя палача. Его имя. Имя ее спасителя и ее хозяина.

Ее оргазм начался с мощной, спазматической волны, которая прокатилась по всему ее телу. Изабель закричала, запрокинув голову. Ее внутренние мышцы туго сжались вокруг него, вытягивая из него последние силы.

И в этот момент Гастон достиг своего предела. С хриплым, утробным рыком он излился в нее, чувствуя, как вместе с семенем он отдает ей часть своей собственной души. Серебряная ладанка вспыхнула в последний раз нестерпимым жаром и погасла, превратившись в обычный, теплый кусок металла.

Они рухнули друг на друга на каменном алтаре, тяжело, судорожно глотая влажный пещерный воздух. Их тела блестели от пота, слившись в единый, неразделимый комок плоти в самом сердце царства мертвых.

Тишина, наступившая после их криков, была другой. Голоса пропали. Черепа в стенах больше не казались угрожающими наблюдателями — они стали просто мертвыми камнями. Жизнь победила.

Гастон перекатился на спину, утягивая Изабель на себя, чтобы ей не было холодно на алтаре. Она лежала на его груди, слушая грохот его сердца. Ее дыхание было ровным, глубоким.

Он осторожно провел пальцем по черной бархотке на ее шее. Ткань была сухой. Кровь остановилась. Рана, разорванная магией катакомб, была запечатана их тантрическим слиянием.

Изабель приподнялась на локтях. Ее темные волосы разметались по плечам. Она посмотрела на Гастона абсолютно ясным, осмысленным взглядом, в котором светилась глубокая, изматывающая нежность. Она наклонилась и сама, впервые по своей воле, прижалась губами к его губам, слизывая пот с его лица.

Это было не просто исцеление. Это было рождение заново. В сырости катакомб, на старом алтаре из камня и костей, капитан Национальной гвардии вытащил свою женщину с того света во второй раз, и теперь ни смерть, ни Революция не могли разорвать их связь.

глава тринадцатая

Глава 13. Ледяной капкан Парижа

Подъем из царства мертвых занял несколько часов. После первобытного, яростного слияния на каменном алтаре их тела гудели от усталости, но это была живая, пульсирующая усталость, а не могильное оцепенение. Гастон вел Изабель сквозь узкие, полузатопленные лазы, ориентируясь по усиливающемуся потоку холодного воздуха.

Париж встретил их жестоким февральским морозом. Они выбрались через ржавую решетку сточного коллектора где-то в районе полуразрушенного аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Гастон вытолкнул Изабель на поверхность, а затем с глухим рыком подтянулся сам.

Воздух снаружи казался кристально чистым по сравнению с затхлостью катакомб. Он обжигал легкие колючим льдом. Ночь была безлунной, затянутой тяжелыми, свинцовыми тучами. Город спал тревожным сном хищника, переваривающего дневную порцию крови.

Гастон огляделся. На нем были украденные лохмотья санкюлота — грубая куртка-карманьола, деревянные сабо на босу ногу и надвинутый на самые брови фригийский колпак. Изабель была закутана в его старый плащ, поверх которого он набросил вонючее солдатское одеяло, чтобы скрыть ее фигуру и лицо. Внешне они ничем не отличались от тысяч бездомных бродяг, наводнивших столицу.

— Держись за мою спину, — шепнул Гастон, сжимая в кармане куртки рукоять спрятанной сабли . — Мы пройдем по набережной до заставы. Я знаю там одного сержанта, он берет взятки полновесным золотом. К утру будем за пределами города.

Изабель кивнула. Она шла за ним след в след, не опуская головы. Впервые за долгое время страх не парализовал ее. Внизу живота, там, где еще пульсировало эхо их близости, горел горячий, тугой комок энергии. Ладанка Гастона отдала ей все, что могла, запечатав рану. Бархотка на шее была сухой.

Они миновали две темные улицы, скользя по обледенелой брусчатке, прижимаясь к глухим стенам домов. До спасительной набережной оставалось всего несколько сотен ярдов, когда из-за угла, освещенного тусклым масляным фонарем, вынырнула группа людей.

Их было шестеро. Патруль Национальной гвардии в сопровождении двух комиссаров секции в высоких шляпах с трехцветными кокардами. Они были пьяны, агрессивны и явно искали, на ком сорвать злость после ночного дежурства.

Гастон инстинктивно задвинул Изабель за свою широкую спину и ссутулился, имитируя походку измученного пролетария.

— Эй, гражданин! — хрипло окликнул один из гвардейцев, вскидывая мушкет. — Куда прешься посреди ночи? А ну стой!

Гастон остановился, опустив голову.

— Идем в богадельню Святого Роха, граждане, — просипел он нарочито грубым, просторечным акцентом. — Моя баба заболела лихорадкой, ищем лекаря.

Патрульные подошли ближе. Вонь сивухи и немытых тел ударила в нос. Один из комиссаров, щуплый человек с оспяным лицом, поднял фонарь, освещая фигуру Гастона.

— Лихорадкой? — комиссар принюхался. — А почему от тебя пахнет так, будто ты вылез из могилы?

Гастон молчал. Его мышцы, закаленные годами спецназа в будущем и месяцами выживания в прошлом, сжались, как стальные пружины. Он просчитывал дистанцию. До гвардейца с мушкетом — два шага. До комиссара — шаг.

И тут случилось непредвиденное. Резкий порыв ледяного ветра сорвал с головы Гастона красный колпак, открыв его лицо в желтом свете фонаря.

Один из гвардейцев, высокий малый со шрамом через губу, внезапно побледнел. Он служил в оцеплении на площади Революции.

— Капитан? — выдохнул он, не веря своим глазам. — Гражданин комиссар... это же Леруа! Капитан Леруа, на которого вчера выдал ордер Шометт! Он изменник!

— Беги! — рявкнул Гастон, не оборачиваясь к Изабель.

Это был животный, первобытный рык. Гастон не стал тратить время на слова. Он ударил первым. Прямой, сокрушительный удар кулаком в кадык гвардейцу со шрамом. Послышался влажный хруст ломающегося хряща, солдат рухнул на брусчатку, задыхаясь и булькая кровью.

В ту же секунду Гастон выхватил из-под куртки саблю.

Началась свалка. Это не было благородным фехтованием в стиле мушкетеров. Это была грязная, жестокая уличная бойня на скользком льду. Гастон полоснул клинком по лицу второго гвардейца, превратив его крик в булькающий визг. Третий ударил Гастона прикладом в плечо — боль пронзила тело, но капитан лишь оскалился, перехватил мушкет за ствол и с силой вбил эфес своей сабли прямо в зубы нападавшему.

— Держите его! Стреляйте! — визжал оспяной комиссар, отступая в темноту.

Грянул выстрел. Пуля чиркнула Гастона по ребрам, разрывая сукно и обжигая кожу огнем. Он пошатнулся, поскользнувшись на кровавой слякоти. В этот момент оставшиеся трое навалились на него разом, давя массой. Чей-то сапог тяжело ударил его под дых. Сабля выскользнула из окровавленных пальцев.

Гастон упал на колени, но продолжал отбиваться кулаками, ломая кому-то челюсть. Он краем глаза искал в темноте фигуру в плаще.

Изабель стояла в тени арки, в десяти шагах от побоища. Она не убежала. Ее глаза были широко распахнуты, руки судорожно сжимали края одеяла.

*«Уходи, дура! Уходи!»* — кричали глаза Гастона, когда чьи-то руки безжалостно заломили его руки за спину.

Если они схватят ее, они сорвут бархотку. Они увидят шрам. Ее не просто казнят — ее разорвут на куски как исчадие ада, или она сама умрет от разрыва сердца прямо здесь, на грязном снегу.

Собрав последние силы, Гастон издал дикий, провоцирующий рев, плюнув кровью прямо в лицо комиссару, который подошел к нему с веревкой.