Черная бархотка

Изабель вздрогнула от прикосновения тепла, но не отстранилась.

Он начал протирать ее кожу. Медленно, методично. Теплая вода смывала следы их отчаянной, грубой близости, липкий холодный пот пережитого ужаса и въевшуюся пыль подземелий Консьержери. Гастон вел губкой по ее острым ключицам, по тонким рукам, по впалому животу, едва касаясь воспаленных ссадин. Его движения, обычно резкие и по-солдатски скупые, сейчас были наполнены такой первобытной, извиняющейся нежностью, словно он очищал священную реликвию, чудом уцелевшую в грязи.

Он намеренно не поднимался выше ключиц, обходя черную бархотку стороной, как границу, за которую ему было запрещено заступать.

Изабель не шевелилась. Она дышала ровно, впитывая это неожиданное, бережное тепло, исходящее от рук человека, которого еще недавно боялась. Затем она медленно закрыла глаза, отгораживаясь длинными тенями ресниц от сумерек комнаты.

И в этой звенящей тишине из-под ее плотно сжатых век выскользнула одинокая слезинка. Она сверкнула в отблеске каминного огня и медленно покатилась по бледной щеке, оставляя за собой блестящую, соленую дорожку. Эта беззвучная слеза ударила Гастона сильнее, чем крик или пощечина, окончательно пробив броню циничного солдата из будущего.

глава шестая

Глава 6. Убежище под крышей Парижа

Зима тысяча семьсот девяносто третьего года вгрызалась в Париж ледяными клыками. Снег, падающий на город, не приносил чистоты — он мгновенно смешивался с грязью, сажей и кровью, превращая улицы в непролазное, бурое месиво. Но здесь, на самом верхнем этаже старого дома неподалеку от площади Революции, время и смерть, казалось, замедлили свой ход.

Квартира Гастона, бывшая когда-то пристанищем нищего художника, теперь стала золотой клеткой для призрака.

Изабель официально не существовало. Гастон, пользуясь хаосом в канцелярии Консьержери, вымарал ее имя из списков Фукье-Тенвиля, заменив его на имя умершей от тифа воровки. Семья де Монфор сгинула в ненасытной утробе гильотины, но их дочь осталась здесь, среди пыльных холстов, грубой дубовой мебели и стопок книг, которые Гастон приносил ей из разграбленных библиотек.

Она стала его тайной. Его одержимостью и его проклятием.

Днями, когда Гастон уходил на службу — руководить конвоями, стоять в оцеплении эшафота, вдыхая вонь обезумевшей толпы, — Изабель оставалась одна. Она почти не ела, но жадно пила бургундское вино, которое Гастон доставал на черном рынке. Красное, терпкое, оно окрашивало ее бледные губы и на короткое время притупляло фантомный холод, живший в ее костях.

Она читала. Часами сидела у окна, закутавшись в тяжелый шерстяной плед, и водила тонким пальцем по строчкам трактатов Руссо или романов Прево, но Гастон видел, что она не понимает ни слова. Ее взгляд был устремлен сквозь страницы, сквозь заиндевевшее стекло — туда, где над крышами Парижа незримо нависала тень «Национальной бритвы».

Ее мучила жестокая, изматывающая бессонница. Ночами, лежа на узкой кровати, она смотрела в потолок широко открытыми глазами.

Контраст между их мирами ощущался физически. Каждое утро, возвращаясь после ночных дежурств, Гастон приносил свежий хлеб. Он покупал его в пекарне на углу, пряча горячую буханку под плащом. Заходя в промозглую комнату, он приносил с собой восхитительный, уютный аромат теплого теста, хрустящей корочки, дрожжей и домашнего очага — запах нормальной, мирной жизни, которой больше не существовало.

Но стоило ему подойти к ней, как этот запах разбивался о невидимую стену. От Изабель, несмотря на то, что она была живой и дышащей, исходил едва уловимый, но неотвязный аромат увядания. И еще — тяжелый, медный, бьющий по нервам запах крови, который, казалось, источала сама черная бархотка на ее шее. Этот запах преследовал Изабель, он пропитал ее волосы, ее кожу, ее кошмары. Для нее весь мир пропах ржавым железом и смертью.

Гастон отламывал кусок горячего хлеба, протягивал ей. Она брала его трясущимися пальцами, механически подносила к губам, но ее расширенные ноздри улавливали не аромат выпечки. Она смотрела на руки Гастона, подсознательно ища на них въевшиеся бурые пятна, и кусок вставал у нее поперек горла.

Шрам под бархоткой был тайной, которую Гастон пытался разгадать с упорством военного хирурга, столкнувшегося с неизвестной инфекцией. Его прагматичный разум из двадцать первого века бунтовал против мистики, но факты были упрямой вещью.

Рана не гнила. Не было ни запаха некроза, ни багрового воспаления, характерного для гангрены. Но она и не заживала.

Иногда, когда Изабель, сморенная вином и усталостью, все же проваливалась в короткое, тревожное забытье, Гастон садился рядом с кроватью. В тусклом свете огарка свечи он осторожно, стараясь не разбудить ее, осматривал края черного бархата.

Ткань часто становилась влажной. Сквозь нее проступала сукровица — прозрачная, желтоватая плазма, смешанная с каплями свежей, яркой крови. Это была рана, застывшая в моменте своего нанесения. Магический рубец, который физически удерживал жизнь в ее теле, но при этом заставлял плоть бесконечно переживать момент удара.

Изабель страдала от постоянной тупой боли. Гастон видел, как она неосознанно морщится, как ее пальцы дергаются в сторону шеи, чтобы тут же бессильно упасть на колени. Она не жаловалась, но ее молчаливое страдание сводило его с ума.

Однажды вечером, когда сукровица просочилась сквозь бархотку особенно сильно, испачкав воротник ее сорочки, Гастон не выдержал. Он принес таз с горячей водой, чистые холщовые тряпицы и склянку со спиртом.

— Позволь мне, — тихо сказал он, садясь перед ней на корточки.

Изабель вздрогнула, ее глаза наполнились паникой. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла.

— Нет... не трогай. Она разойдется... я истеку кровью.

— Не разойдется, — твердо, но мягко произнес Гастон. — Я не буду снимать ленту. Я только очищу кожу вокруг. У тебя начнется жар, если туда попадет грязь. Доверься мне.

Медленно, преодолевая ужас, она кивнула. Гастон смочил ткань в теплой воде. Его огромные, мозолистые руки, привыкшие сжимать эфес сабли и цевье автомата в прошлой жизни, действовали с невероятной, ювелирной осторожностью. Он промокал влажную кожу над и под бархоткой, стирая липкие следы сукровицы.

Под его пальцами плоть Изабель была горячей и напряженной, как струна. Он чувствовал, как бьется ее пульс — частый, рваный. И в этот момент, стирая очередную каплю крови с ее ключицы, Гастон ощутил, как его накрывает тяжелая, темная волна собственнической нежности. Она была сломленной птицей, а он — ее единственным укрытием в эпицентре кровавого шторма.

глава седьмая

Глава 9. Металлический привкус кошмара

Ночи были худшим временем. Когда Париж затихал, погружаясь в липкую темноту, демоны Изабель вырывались на свободу.

Гастон проснулся от того, что его плечо обожгло болью. Изабель, спавшая рядом с ним на широкой кровати (однажды он просто перенес ее туда, поняв, что тепло его тела — единственное, что хоть как-то согревает ее), билась в жестоком припадке. Ее пальцы, скрюченные как птичьи когти, до крови царапали его кожу.

Она кричала во сне. Это был не членораздельный крик, а сдавленный, булькающий хрип.

— Изабель! Проснись! — Гастон перехватил ее запястья, прижимая ее к матрасу. — Это сон! Ты здесь, со мной!

Она распахнула глаза, но в них плескалась непроглядная тьма эшафота.

— Пахнет... железом, — выдохнула она, колотясь в его руках. — Корзина... в ней опилки и кровь. Гастон, они пахнут железом!

Ее грудная клетка ходила ходуном. В своем кошмаре она не просто видела казнь — она физически ощущала тяжесть падающего лезвия, слышала свист рассекаемого воздуха, чувствовала на губах медный, тошнотворный вкус чужой и своей собственной смерти.

В такие моменты уговоры не действовали. Психологическая травма, помноженная на темную магию ее отца, была сильнее любых рациональных доводов. Изабель задыхалась, шрам под бархоткой начинал пульсировать и кровоточить, отзываясь на фантомный удар.

Гастон действовал инстинктивно. Он подмял ее под себя, своим весом вдавливая ее в постель, блокируя панику грубой физической силой. Он зарылся лицом в ее шею, чуть выше проклятой бархотки, и начал жадно целовать бьющуюся жилку.

— Смотри на меня, — рычал он, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости на этот мир, который сломал ее. — Смотри на меня! Ты чувствуешь, как бьется мое сердце? Чувствуешь, как я дышу? Ты жива, Изабель! Жива!

Он кусал ее кожу — не до крови, но достаточно сильно, чтобы боль от укуса перебила фантомную боль гильотины. Изабель судорожно вдохнула, ее спина выгнулась дугой, встретившись с его твердым, горячим телом. Реальность — грубая, пропахшая мужским потом и мускусом — ворвалась в ее сознание, вытесняя запах железной корзины.

Она обхватила его за шею, вцепившись в волосы, и разрыдалась. Горько, отчаянно, смывая слезами остатки кошмара.

глава восьмая

Глава 8. Резонанс и покорность

В эту ночь Гастон сделал открытие, которое навсегда изменило баланс их сил.

Когда Изабель рыдала на его груди, ее рука, как и в первый раз, машинально скользнула к тяжелой серебряной ладанке. Но теперь Гастон внимательно следил за реакцией.

Как только ее пальцы коснулись металла, шрам на ее шее перестал сочиться сукровицей. Изабель глубоко вздохнула, ее мышцы расслабились. Ладанка не просто успокаивала ее психику — она вступала в прямой резонанс с магией, удерживающей ее жизнь.

Гастон, человек из эпохи науки, понял механизм. Древний артефакт работал как батарея. Он поглощал окружающий ужас, преобразовывая его в чистую энергию, и теперь эта энергия перетекала в Изабель, заживляя, пусть и на время, ее разорванную ауру и кровоточащую плоть.

Но у этого была цена. Передача энергии требовала контакта.

Утром, когда метель за окном немного утихла, Гастон сидел в кресле, чистя саблю. Изабель подошла к нему сама. Впервые за все время ее глаза были ясными, а движения лишились механической обреченности.

Она опустилась на колени прямо перед ним. На ней была только тонкая белая сорочка, сползшая с одного плеча. Гастон замер, отложив клинок.

Изабель подняла на него взгляд. В нем больше не было паники. В нем читалась глубокая, почти пугающая преданность существа, осознавшего свою абсолютную зависимость. Она нуждалась в нем не просто как в защитнике. Она нуждалась в его энергии, в его тепле, в его артефакте, чтобы выжить.

Ее тонкие, бледные пальцы потянулись к расстегнутому вороту его рубашки и легли прямо на теплую серебряную ладанку.

— Я не смогу без тебя, — прошептала она, и в ее шелестящем голосе прозвучала нотка первобытной чувственности. — Если ты уйдешь... лезвие упадет до конца.

Гастон сглотнул. Он протянул руку и медленно, почти грубо зарылся пальцами в ее тяжелые, темные волосы, оттягивая ее голову назад. Изабель податливо подставила ему горло с неизменной черной бархоткой.

— Я не уйду, — хрипло ответил он, чувствуя, как внутри него просыпается темный, первобытный инстинкт собственника. — Ты — моя. До последнего вздоха, Изабель.

Он наклонился и грубо накрыл ее губы поцелуем, запечатывая этот молчаливый, безумный договор между живым мертвецом и солдатом, потерявшимся во времени. И в этот момент, в их добровольном безумии, они оба поняли, что из этой золотой клетки на чердаке они уже никогда не захотят выйти.

Гастон смотрел на нее, стоящую перед ним на коленях, и чувствовал, как рушатся последние бастионы его цинизма. В ее глазах, устремленных на него снизу вверх, больше не было ни обреченности жертвы, ни животного страха. Там, в глубокой, темной радужке, зажглось нечто новое — хрупкое, пугающе искреннее и бесконечно нежное. Она отдавала ему не просто тело. Она вручала ему свою расколотую надвое душу.

Он бережно взял ее за плечи и заставил подняться. Его грубые, покрытые мозолями и старыми шрамами руки скользнули по ее тонким рукам, сплетая их пальцы.

— Тебе больше не нужно бояться, — почти беззвучно произнес Гастон.

Он легко подхватил ее на руки, словно она ничего не весила. Изабель доверчиво прильнула к его груди, спрятав лицо на его плече. От нее пахло теплом, чистым льном и едва уловимым, сладковатым ароматом женской кожи, в котором наконец-то растворился запах увядания.

Гастон опустил ее на кровать, застеленную чистыми простынями. Зимний свет из узкого окна уже померк, и комнату освещало лишь янтарное, мягкое сияние углей в камине. Тени плясали на бревенчатом потолке, отгораживая их крошечный мирок от обезумевшего Парижа.

Он не спешил. Сегодня не было места грубости или отчаянию. Гастон медленно, с благоговением стянул с нее сорочку, позволяя ткани бесшумно упасть на пол. В неровном свете огня ее нагота казалась совершенной. Изабель чуть вздрогнула от прохладного воздуха, но не отвела взгляд. Она смотрела, как он расстегивает свой тяжелый мундир, как сбрасывает сапоги и рубашку, оставаясь перед ней в своей уязвимой, мужской первобытности.

Его тело было испещрено шрамами — следами войны, о которой он не помнил. Изабель протянула руку и кончиками пальцев невесомо, словно боясь причинить боль, провела по рваному рубцу на его боку. Это прикосновение было таким легким, но Гастон почувствовал, как оно прошило его разрядом тока до самого сердца.

Он лег рядом с ней, притягивая ее к себе. Контраст их тел завораживал: его смуглая, горячая, литая из мышц кожа и ее мраморная, хрупкая белизна.

Гастон начал целовать ее — медленно, глубоко, изучая каждый изгиб ее губ. Это был поцелуй, в котором он пытался передать ей всю ту жизнь, что бурлила в нем самом. Изабель ответила. Ее губы, прежде неподвижные и холодные, раскрылись навстречу, отвечая с робкой, но нарастающей жаждой. Она обхватила его за шею, ее пальцы зарылись в его густые волосы.

Его губы скользнули по ее подбородку вниз. Он покрывал невесомыми, горячими поцелуями ее ключицы, спускаясь к груди. Изабель прерывисто вздохнула, ее спина выгнулась, грудь часто задышала. Гастон ласкал ее так бережно, словно она была соткана из тончайшего хрусталя, который мог разбиться от одного неверного движения.

Серебряная ладанка, свисающая с его шеи, мягко скользила по ее коже, оставляя за собой пульсирующий, теплый след. Артефакт больше не обжигал. Он словно пел, резонируя с биением их сердец, напитывая Изабель исцеляющей энергией.

В комнате пахло тающим снегом, дровами и терпким, сладким мускусом распаренных тел. Шероховатые подушечки пальцев Гастона очерчивали линию ее бедер, вызывая на коже Изабель мелкую дрожь. Она плавилась под его руками, превращаясь из ледяной статуи в живую, трепещущую от наслаждения женщину.

Он осыпал поцелуями ее плечи, осторожно, с ювелирной точностью обходя черную бархотку. Он не пытался ее снять, признавая этот болезненный атрибут частью ее самой. Вместо этого он целовал кожу в миллиметре от черного бархата, словно говоря: «Я принимаю твою боль. Я принимаю твою смерть и твою жизнь».

Когда они стали одним целым, Изабель не сдержала тихого, протяжного стона. В нем не было ни капли страдания — только чистое, звенящее удовольствие и безграничное доверие. Движения Гастона были плавными, тягучими, наполненными глубокой чувственностью. Он ловил каждый ее взгляд, каждый вздох, читая по ее распахнутым, потемневшим глазам степень ее наслаждения.

Она обнимала его так крепко, словно он был единственной опорой во вселенной. Ее ногти оставляли легкие полумесяцы на его спине, а с губ срывались бессвязные, сладкие шепоты. Гастон чувствовал, как внутри него растекается абсолютная, пронзительная любовь к этой изломанной, но не сдавшейся девочке. Они двигались в едином ритме, и с каждым толчком, с каждым поцелуем смерть, стоявшая за ее плечом, отступала всё дальше во мрак.

Когда волна разрядки накрыла их обоих, Изабель вскрикнула, прижимаясь к нему всем телом, содрогаясь в его руках от невероятной, ослепительной вспышки света. Гастон уткнулся лицом в ее влажные от пота волосы, чувствуя, как бьется ее сердце — сильно, ровно, ритмично. Сердце абсолютно живой женщины.

Они долго лежали в тишине, укрывшись тяжелым одеялом. Изабель положила голову ему на грудь, прямо поверх серебряной ладанки. Ее дыхание успокаивало. Гастон гладил ее по обнаженному плечу, чувствуя себя абсолютно счастливым — впервые за эти два адских года.

Но идиллия никогда не длится долго.

Тишину комнаты, прерываемую лишь треском камина, внезапно разорвал звук, от которого кровь Гастона мгновенно превратилась в лед.

Снизу, с первого этажа дома, донесся оглушительный грохот. Кто-то яростно колотил прикладами мушкетов в дубовую входную дверь.

— Именем Республики! — эхом разнесся по подъезду хриплый, злой голос, который Гастон слишком хорошо знал. Голос комиссара Шометта. — Открывайте, капитан Леруа! Поступил сигнал! Комитет спасения знает, кого вы прячете на чердаке!

Изабель замерла. В одно мгновение тепло ушло из ее тела, и Гастон почувствовал, как под его рукой шрам под черной бархоткой вновь стал влажным от свежей крови.

глава девятая

Глава 9. Спуск в преисподнюю

Грохот прикладов о дубовую дверь первого этажа разнесся по лестничному колодцу, как орудийные залпы. Иллюзия безопасности, которую Гастон и Изабель выстроили на своем чердаке, разлетелась вдребезги.

Гастон действовал с холодной, автоматической расчетливостью солдата, попавшего в засаду. Никакой паники. Только рефлексы. Он вскочил с постели, одним движением натянул штаны, схватил саблю и перевязь.

— Одевайся! Быстро! — рявкнул он Изабель, бросая ей теплое суконное платье и тяжелый плащ.

Она не задавала вопросов. Ужас, сковавший ее на мгновение, уступил место инстинкту выживания, который Гастон разбудил в ней за эти недели. Ее бледные пальцы проворно зашнуровали лиф, она накинула плащ, наглухо закрывая шею с черной бархоткой.

Дверь внизу с треском поддалась. Послышался топот тяжелых сапог по деревянным ступеням и грубая ругань гвардейцев.

— Сюда, — Гастон распахнул окно, выходящее не на улицу, а на покатую, заснеженную крышу, примыкающую к соседнему зданию.

Он перебрался через подоконник, встал на обледенелую черепицу и протянул руку Изабель. Зимний ветер ударил в лицо, обжигая легкие. Внизу, в узком колодце двора, чернела бездна. Гастон подхватил ее, прижал к себе и, скользя по обледенелому скату, перевел к чердачному окну соседнего, заброшенного дома. Они ввалились внутрь как раз в тот момент, когда дверь их квартиры разлетелась в щепки под ударами топоров комиссара Шометта.

Это было лишь началом их пути во тьму.

Понимая, что квартал оцеплен, Гастон повел Изабель вниз, в чрево Парижа. Они миновали черные лестницы, пустые подвалы и, взломав ржавую решетку в старом винном погребе, спустились туда, куда не рисковала соваться даже Национальная гвардия.

В парижские катакомбы.

Здесь, под мостовыми, по которым громыхали телеги смертников, лежал город мертвых. Миллионы костей, вывезенных со старых кладбищ вроде Невинных, были свалены в бесконечные галереи бывших каменоломен. Воздух здесь был спертым, тяжелым. Он пах селитрой, сырой землей, плесенью и сладковатой, вековой гнилью.

Свет тусклого фонаря, который Гастон прихватил с собой, выхватывал из мрака циклопические стены, сложенные из человеческих костей и черепов. Пустые глазницы смотрели на них отовсюду.

Но они были здесь не одни. Подземелья кипели своей, извращенной жизнью. Вдоль стен, прямо на костях, сидели и лежали те, кого выплюнула Революция. Дезертиры, беглые аристократы, лишившиеся рассудка священники, воры, проститутки и нищие. Они жались к скудным кострам из гнилых досок, провожая Гастона и Изабель голодными, лихорадочными взглядами. Гастон положил руку на эфес сабли и обнажил лезвие на пару дюймов. Холодный блеск стали отбил у подземных крыс желание нападать.

Изабель шла позади него, вцепившись в его плащ. Ее знобило. Но не от холода подземелий. Она чувствовала, как мертвая аура этого места начинает просачиваться сквозь ее кожу.

Гастон увел их глубоко в лабиринт, подальше от основного скопления бродяг. Он нашел сухой альков — небольшую нишу в стене, образованную обвалом известняка. Сверху, сквозь узкую вентиляционную отдушину, ведущую в какой-то подвал на поверхности, пробивался бледный, серый дневной свет и падали редкие снежинки.

Это стало их домом.

За пару золотых луидоров, которые Гастон носил зашитыми в подкладку мундира, он выкупил у местного контрабандиста самое необходимое. Тюфяк, набитый прелой соломой, надколотый глиняный кувшин с мутной водой и старое, невероятно вонючее солдатское одеяло, пропахшее псиной и застарелым потом.

Физиология выживания взяла верх. Здесь не было места брезгливости. Гастон усадил Изабель на тюфяк, укутал ее в это грязное одеяло поверх плаща, и сел рядом, тяжело привалившись к стене.

— Мы не задержимся здесь, — сказал он, сжимая ее холодные пальцы. — Как только патрули Шометта устанут прочесывать наш квартал, мы уйдем. Я выведу нас из Парижа.

Он понимал, что в своем синем мундире капитана он теперь — ходячая мишень. Ему нужна была маскировка.

Дождавшись, когда Изабель, сморенная усталостью, провалилась в тревожную дремоту, Гастон оставил ей свой фонарь, а сам растворился в темноте коридоров. Он выбрался на поверхность глубокой ночью, словно хищник на охоту. Париж спал беспокойным сном. Гастон выследил двоих пьяных санкюлотов, возвращавшихся из кабака в предместье Сент-Антуан. Он не стал их убивать — просто оглушил рукоятью сабли в темной подворотне и раздел.

Когда он вернулся в подземелье под утро, в его руках был тюк с грязной одеждой: полосатые штаны, грубые куртки-карманьолы, деревянные сабо и красные фригийские колпаки. Идеальный камуфляж для эпохи Террора. Грязь, лохмотья и вонь были их пропуском на свободу.

Но, подойдя к их алькову, Гастон почувствовал, как сердце пропускает удар. Фонарь погас, но в бледном свете, падающем из отдушины, он увидел Изабель. Она сидела на тюфяке, забившись в самый угол, обхватив колени руками. Она раскачивалась из стороны в сторону, а ее губы беззвучно шевелились, словно она вела беседу с невидимыми собеседниками.

глава десятая

Глава10. Симфония черепов

Для Изабель эти часы в одиночестве превратились в изощренную готическую пытку.

Она не была обычной женщиной. Магия графа де Монфора, сделала ее тело живым, но ее душа осталась привязана к тонкой, пульсирующей нити, отделяющей бытие от небытия. На поверхности, рядом с горячим, живым Гастоном, эта нить крепла. Но здесь, в склепе на шесть миллионов человек, магия начала давать сбой.

Сначала это был просто шепот. Ей казалось, что ветер, гуляющий по тоннелям, приносит обрывки фраз. Затем звуки стали громче. Это был не шум бродяг. Это был сухой, шелестящий звук, похожий на трение пергамента о камень.

Изабель подняла глаза и посмотрела на стены. В слабом свете отдушины ряды пожелтевших черепов, аккуратно сложенных в узоры безымянными рабочими, казалось, ожили. Пустые глазницы были устремлены прямо на нее. Они узнавали в ней свою. Они чувствовали печать Смерти, запрятанную под черной бархоткой.

«Иди к нам...» — прошелестел голос старика без челюсти, лежащего на уровне ее глаз.

«Твое место здесь, в пыли...» — вторил ему хор тонких, детских голосов из груды костей справа.

Изабель зажала уши руками, но голоса звучали не снаружи. Они резонировали внутри ее черепной коробки. Смерть, разлитая в катакомбах, намагнитила ее рану.

Шрам на шее вспыхнул адской болью. Это была не фантомная боль , а физическое, разъедающее жжение, словно под бархоткой копошились могильные черви. Ткань мгновенно намокла. Сукровица, смешанная с густой черной кровью, потекла по ключицам, пачкая платье.

Воздух в алькову сгустился, стал ледяным. Изабель начала задыхаться. Кости вокруг нее, казалось, вибрировали, исполняя макабрическую симфонию. Она была заживо погребена среди тех, кому завидовала — они покоились в мире, а она была обречена на вечное зависание между жизнью и гниением.