Черная бархотка

Черная бархотка

глава первая

Глава 1. Призрак из-под Бахмута

Декабрьский ветер не приносил свежести. Он волочил по узким парижским улицам колючую ледяную крошку, смешанную с запахом немытых тел, лошадиного навоза и кислого вина. Но хуже всего был другой запах. Металлический, сладковато-приторный, въевшийся в самую брусчатку. Запах свежей крови.

Капитан Национальной гвардии Гастон Леруа стоял у края площади Революции, Жесткая ткань высокого воротника натирала шею, но он почти не обращал на это внимания. Его взгляд был устремлен на эшафот, хотя мыслями он находился в другом столетии.

Гастон не помнил точно, как умер. Его последним воспоминанием из двадцать первого века был промозглый, разъедающий кости холод в окопе под Бахмутом. Искореженная земля, запах тротила и тот самый мерзкий, высокий жужжащий звук в сером небе. Звук FPV-дрона, пикирующего прямо на его позицию. А потом — ослепительная вспышка, выжегшая сетчатку, и абсолютная, звенящая пустота.

Он должен был сгнить в донбасской грязи. Но вместо этого, два года назад, он очнулся в грязной сточной канаве Парижа тысяча семьсот девяносто второго года. Живой. В чужом теле или, возможно, в своем собственном, но перестроенном под реалии этой эпохи. Он почти забыл свое настоящее имя. Да и зачем его помнить. "А может я попал в ад?"

Его спасло его хобби. Там, в прошлой — или будущей? — жизни Гастон запоем читал книги по истории. Военная стратегия, политика, мемуары. Он знал наизусть даты сражений, имена палачей и диктаторов. Он знал, что через несколько месяцев отрубят голову Людовику XVI, знал, когда взойдет звезда Наполеона, знал, что будет происходить в мире следующие двести лет. Это знание делало его циничным наблюдателем. Гастон принял для себя жесткое правило: **не вмешиваться**. Он плыл по кровавому течению Французской революции, как щепка. Наблюдал, оценивал, выживал. Спасать кого-то в этом безумии было самоубийством. История должна была сожрать своих детей, и он не собирался вставать у нее на пути.

Толпа на площади радостно взревела — нож гильотины со стуком рухнул вниз, оборвав чью-то жизнь. Женщины-вязальщицы заулюлюкали. Гастон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Его рука инстинктивно скользнула под мундир, пальцы нащупали на голой груди холодный металл. Тяжелая серебряная ладанка. Она оказалась на его шее в тот самый момент, когда он очнулся в этом времени. Чужая, старинная вещь, покрытая непонятными символами. Поначалу она пугала его до дрожи, казалась меткой дьявола. Но со временем он понял ее истинную суть.

Как только панические атаки, порожденные ПТСР и ужасами двух войн, грозили разорвать его психику, ладанка начинала пульсировать. Она испускала странное, ровное тепло, которое проникало под кожу, словно химический транквилизатор. Она вычищала страх, оставляя холодную, расчетливую уверенность. Артефакт был его якорем, не дававшим сойти с ума среди оторванных голов и безумия толпы.

Гастон глубоко вдохнул, позволяя серебру успокоить расшатанные нервы. Он снова стал идеальным солдатом, винтиком в машине Террора.

— Капитан Леруа!

Резкий окрик заставил его обернуться. К нему сквозь толпу пробирался человек, чье появление никогда не сулило ничего хорошего.

Это был комиссар Шометт — тощий, желчный функционер с бегающими глазками, кутающийся в трехцветный шарф, который заменял ему и тепло, и совесть.

— У вас новый приказ, капитан, — прошипел комиссар, выпуская изо рта облачко пара и протягивая сложенный лист бумаги. — Комитет требует немедленных действий. Поступил донос.

Гастон взял ордер, пробежавшись взглядом по неровным строчкам.

«Граф Этьен де Монфор. Обвинение в сношениях с эмигрантами и укрывательстве контрреволюционных элементов».

Де Монфор. Старинный род. Ходили слухи, что старик увлекался алхимией и оккультизмом. Гастон мог предсказать финал: графа казнят. Как и всех, на кого ложился взгляд Комитета спасения. Гражданин ФукеТенвиль в трибунале не знал слово "жалость". Бывший королевский прокурор словно мстил за свою жизнь неудачника....Очередная страница учебника истории, написанная кровью.

— Берите дюжину своих лучших людей, Леруа, — распорядился Шометт. — И переверните там всё вверх дном. Ищите бумаги, тайники, золото. Мы должны вырвать эту аристократическую заразу с корнем.

— Будет исполнено, гражданин комиссар, — сухо ответил Гастон, козырнув.

Он развернулся и подал знак своим гвардейцам. Отряд двинулся сквозь заснеженные, продуваемые ветром улицы. Гастон шел впереди, тяжелая сабля ритмично била по бедру. Он оценивал своих людей взглядом профессионального военного: сброд, вооруженный мушкетами, не знающий ни тактики, ни дисциплины. Но для обысков и конвоирования смертников они годились. Гастон просто играл свою роль. Он — капитан Республики. Его дело — выполнять приказы, чтобы его собственная голова осталась на плечах.

Они вышли к предместью Сен-Жермен. Особняк де Монфоров возвышался в конце улицы мрачной громадой. Высокие кованые ворота, закрытые ставни на первом этаже. Дом казался вымершим, затерянным островком аристократии посреди бушующего плебейского океана.

Гастон остановился перед массивными дверями. И в этот момент серебряная ладанка на его груди внезапно стала горячей.

Это не было привычным успокаивающим теплом. Металл обжигал кожу, словно предупреждая об опасности. Гастон нахмурился. За два года артефакт вел себя так лишь однажды — когда Гастон оказался в склепе с тифозными трупами. Ладанка реагировала на Смерть. На какую-то концентрированную, нечеловеческую тьму, таящуюся за этими резными дубовыми дверями.

Рациональный разум требовал развернуться и уйти. Но приказ есть приказ.

— Ломайте, — скомандовал он.

Двое дюжих гвардейцев ударили прикладами по замку. Дерево жалобно хрустнуло, и створки распахнулись. Отряд ввалился в просторный холл, оставляя грязные следы на блестящем мраморе.

В нос Гастону ударил странный запах. В заброшенном, холодном особняке пахло пылью, старым воском и... явно ощутимым ароматом формалина и увядающих лилий. Запах морга и похорон.

На верхней площадке парадной лестницы, совершенно безмолвно, стоял старик в потертом камзоле. Граф Этьен де Монфор ждал их. И его взгляд заставил волосы на затылке Гастона встать дыбом.

глава вторая

Глава 2. Черная бархотка

Граф был пугающе спокоен. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, походило на желтый пергамент, а в выцветших глазах не было ни капли страха. Только бездонная усталость человека, который переступил черту, за которой кончается земное безумие и начинается нечто худшее.

— Именем Республики! — эхо глубокого голоса Гастона отразилось от сводчатых потолков. Он положил руку на эфес сабли, готовый к любому сопротивлению. — Граф де Монфор, вы арестованы.

— Я готов следовать за вами, господа, — голос старика был тихим, шелестящим. — Прошу, не крушите дом. Моя семья...

— Обыскать всё! — рявкнул Гастон, перебивая его.

Солдаты с грохотом рассыпались по комнатам. Зазвенело разбиваемое стекло, послышался треск разрываемой обивки кресел. Гастон, чеканя шаг, стал подниматься по лестнице к графу. Ладанка на груди пульсировала в бешеном ритме. Металл почти жег кожу.

И вдруг за спиной графа скрипнула тяжелая дверь спальни.

Гастон перевел взгляд и замер. Дыхание перехватило, а вся его выверенная система холодного наблюдения дала трещину.

На пороге стояла девушка.

Она была хрупкой, как фарфоровая кукла, укутанной в простую темно-серую шаль. Но ее лицо... Оно было нечеловечески прекрасным. Мраморно-белая, идеальная кожа контрастировала с огромными темными глазами, в которых плескалась такая первобытная тоска, что Гастон почувствовал физический удар под дых. Она была абсолютно живой — он видел, как вздымается ее грудь, чувствовал ее животное тепло, — но над ней висела аура обреченности.

Гастона, циничного наемника из XXI века, накрыла волна дикого, неконтролируемого вожделения, смешанного с ледяным мистическим ужасом. Это была первобытная химия. Ему одновременно хотелось заслонить ее собой от своих же солдат и... грубо прижать к стене, чтобы почувствовать ее пульс.

Его взгляд хищника мгновенно выхватил деталь, которая выбивалась из образа. На ее тонкой шее плотно сидела **широкая черная бархотка**. Она выглядела чужеродно, как грубая траурная повязка на теле ангела.

— Изабель... — с надрывом выдохнул граф, бросившись к ней. — Вернись в комнату!

Она не смотрела на отца. Ее взгляд был прикован к Гастону, к крови на его обшлагах.

— Она поедет с нами, — хрипло произнес Гастон, делая шаг к ней. Правило невмешательства трещало по швам.

— Нет! — граф де Монфор потерял свое хваленое спокойствие. Он вцепился в мундир капитана. — Умоляю! Она больна! Возьмите мою жизнь, но оставьте Изабель!

Гастон жестко отшвырнул старика. Но, глядя на дрожащую девушку, он почувствовал, как внутри просыпается что-то забытое, человеческое.

В этот момент с улицы, сквозь разбитое окно, донесся мерный, нарастающий грохот.

*Стук. Стук. Стук.*

По брусчатке катилась телега смертников. Кто-то в толпе на улице пьяно завопил: «Готовьте корзины для новых голов!».

То, что произошло в следующую секунду, разрушило картину мира Гастона.

Изабель издала сдавленный, неестественный хрип. Ее глаза закатились. Она судорожно вцепилась пальцами в свою шею, прямо поверх бархотки, словно невидимое лезвие начало дробить ее позвонки. Она стала оседать на пол, задыхаясь.

Гастон бросился вперед, едва успев подхватить ее. Она билась в его руках в жестоком припадке, беззвучно шевеля губами.

Капитан перехватил ее ледяные пальцы, пытаясь отвести их от горла, и ее голова запрокинулась назад.

Гастон уставился на черную ткань, не в силах поверить своим глазам. Прямо по центру бархотки, проступая сквозь плотный материал, медленно расползалось влажное пятно. Над яремной впадиной, реагируя на звук едущей к гильотине телеги, расцветала капля свежей, алой крови.....

глава третья

Глава 3. В утробе Консьержери

Подвалы Консьержери пахли нечистотами, соломой и страхом. Этот запах въедался в волосы, оседал на языке горьким привкусом желчи. Гастон спустился по склизким каменным ступеням, держа в руке тусклый фонарь. Тюремщики, завидев синий мундир капитана Национальной гвардии, молча расступались. У Гастона был пропуск с печатью Комитета, но главное — у него был взгляд человека, который не знает пощады.

Он остановился у камеры номер восемнадцать. Тяжелый засов с лязгом отъехал в сторону.

Изабель сидела на охапке гнилой соломы в углу камеры.

В этой большой камере еще вчера было не протолкнуться, но теперь свободно. Все умерли сегодня под ножом гильотины. Остался только запах духов, пота и страха...Завтра сюда приведут новых узников.

Гастон поднял фонарь, и желтый свет выхватил из мрака ее фигуру. Она была живой. Абсолютно, мучительно живой. Ее плечи мелко дрожали от пронизывающего холода каменного мешка, тонкие пальцы покраснели. Она держала в руках кусок черствого, покрытого плесенью хлеба и механически, с усилием жевала его.

Этот простой физиологический процесс — глотание жесткой пищи, чтобы поддержать биение сердца, — ударил Гастона сильнее, чем вид крови. Дочь графа, неземное создание, давилась тюремной пайкой, потому что ее молодое тело требовало энергии. Оно отчаянно цеплялось за жизнь, в то время как в ее огромных, пустых глазах стояла абсолютная покорность смерти.

Гастон шагнул в камеру и закрыл за собой дверь. Он был безумно рад что успел. Что эту девушку не отвезли на площадь под топор. Ее тянуло к ней,как голодного к куску хлеба, как жаждущего к стакану с водой, как пьяницу к стакану вина. Его желание, его страсть была нерациональной, пугающей....Он думал о ней днем и ночью когда засыпал и утром когда просыпался в своей квартирке в мансарде.Колдовство?

— Завтра утром списки Фукье-Тенвиля лягут на стол трибунала, — его голос прозвучал глухо, разбиваясь о влажные своды. — Твоя фамилия там третья. Граф де Монфор пойдет на эшафот в полдень. Ты следом.

Изабель медленно проглотила хлеб. Она не вздрогнула. Не заплакала. Только еще плотнее закуталась в серую шаль. Черная бархотка на ее шее выделялась во мраке на белой шее, как свежая рана.

— Я знаю, — ее голос был тихим, шелестящим, лишенным всяких эмоций. — Я уже слышу, как точат нож гильотины.

Эта покорность взбесила Гастона. Он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло свежим воздухом, порохом и табаком.

— Я могу вычеркнуть тебя, — жестко сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Записи здесь ведутся как попало. Я могу сказать коменданту, что ты умерла от тюремной горячки час назад. Труп чей то сбросят в общую яму, а я выведу тебя отсюда под плащом гвардейца. Сюда за взятки приводят шлюх аристократам. Вроде как последнее желание. Тебя примут за шлюху.

Изабель подняла голову. В ее взгляде ничего не изменилось. Ни проблеска надежды, ни искры удивления.

— Зачем вам это, гражданин капитан? — ровно спросила она.

— Ты знаешь зачем.

Гастон опустился перед ней на одно колено. Его рациональный разум из XXI века кричал, что он совершает фатальную ошибку. Но инстинкты, разбуженные мистическим артефактом на его груди и первобытной тягой к этой сломленной девушке, взяли верх.

— Сделка проста, Изабель. Я дарю тебе жизнь. Я прячу тебя, кормлю, защищаю от этого безумного мира. А ты... отдаешь мне себя. Полностью. Без остатка. Твое тело, твоя воля будут принадлежать мне.

Он ждал пощечины. Ждал проклятий, слез, аристократической гордости. Но Изабель лишь медленно моргнула.

— Мое тело? — она посмотрела на свои дрожащие, грязные руки. — Забирайте. Оно все равно уже ничего не чувствует. Я согласна.

глава четвертая

Глава 4. Пробуждение плоти

Гастон привел ее в свою квартиру под самой крышей старого дома, неподалеку от площади Революции. Здесь было холодно, пахло пылью и старым деревом, но в камине еще тлели угли.

Как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезав их от безумия Парижа, Изабель остановилась посреди комнаты. Она не смотрела по сторонам. Она просто стояла, безвольно опустив руки, словно кукла, у которой кончился завод.

Гастон сбросил перевязь с саблей, не сводя с нее потемневших глаз. Кровь стучала в висках. Он шагнул к ней, и его большие, грубые руки легли на ее плечи. Изабель вздрогнула, но не отстранилась.

-Хочешь есть?

-Благодарю,нет...

-Вина?

-Нет....

-Воды?

-Зачем?

— Разденься, — хрипло приказал он.

Ее пальцы механически потянулись к шнуровке платья. Ни стыда, ни страха. Только мертвая, пугающая покорность. Ткань упала на пол. Изабель осталась в тонкой нижней сорочке. Сквозь полупрозрачный лен Гастон видел, как вздымается ее грудь, как быстро бьется сердце под хрупкими ребрами. От нее исходил жар живого, испуганного создания, но ее глаза оставались стеклянными.

Гастон не выдержал. Он не хотел трупа. Он хотел женщину. Именно эту....

Он сгреб ее в охапку, сминая сорочку, и впился в ее губы жестким, властным поцелуем. Изабель не отвечала, но и не сопротивлялась. Ее губы были холодными и неподвижными. Гастон застонал сквозь стиснутые зубы. Он подхватил ее на руки, швырнул на жесткую кровать и навис сверху. Грубое сукно его мундира царапало ее нежную кожу, металлические пуговицы впивались в плоть.

Это не было любовью. Это была война.

Он брал ее жадно, почти яростно, пытаясь физической болью и страстью пробить ту стену оцепенения, которой она отгородилась от мира. Воздух в комнате наполнился тяжелым дыханием, запахом пота, разгоряченной плоти и мужского отчаяния. Гастон чувствовал, как ее ногти впиваются в его плечи, как ее тело — такое горячее, такое податливое — подстраивается под его ритм.

Ее бедра инстинктивно подались навстречу, физиология взяла свое. Гастон ловил каждый ее вздох, каждое подрагивание мышц. Под его грубым напором ледяная корка начала трескаться.

— Чувствуй... — рычал он ей на ухо, кусая мочку. — Чувствуй, что ты жива.

Изабель вдруг судорожно выдохнула. Ее спина выгнулась дугой, а с губ сорвался первый, тихий стон, в котором смешались боль и внезапно вспыхнувшее наслаждение. Жизнь, пульсирующая, дикая, грязная жизнь, врывалась в нее с каждым толчком. На ее бледных щеках проступил яркий румянец, глаза потемнели, потеряв свою стеклянную пустоту. Она была здесь. С ним.

Гастон почувствовал себя победителем. Опьяненный властью над ее пробуждающимся телом, он покрывал поцелуями ее ключицы, спускаясь всё ниже, вдыхая сладковатый аромат ее кожи, который больше не казался мертвенным.

глава пятая

Глава 5. Фантом

Комната тонула в полумраке, разрываемом лишь красноватыми всполохами камина. Изабель больше не была безвольной куклой. Она извивалась под Гастоном, ее дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, горячие стоны. Животная страсть, темная и отчаянная, захлестнула их обоих.

Она обхватила его ногами, прижимаясь так тесно, словно хотела вплавиться в его тело, раствориться в его силе. Гастон терял рассудок. Контраст между окружающей их смертью и этим пульсирующим, влажным комком жизни на его кровати сводил с ума.

Ему хотелось поглотить ее целиком, владеть каждым дюймом ее кожи. Его губы скользили по ее взмокшей шее, обжигая поцелуями фарфоровую белизну.

— Изабель... — выдохнул он, чувствуя, как внутри нарастает волна разрядки.

Его пальцы инстинктивно потянулись вверх. Ему мешала эта нелепая деталь. Черная бархотка. Она казалась жесткой, инородной преградой на пути к ее пульсу. Гастон хотел поцеловать бьющуюся жилку, хотел почувствовать ток ее крови губами.

Не прерывая ритмичных движений, он подцепил край черного бархата указательным пальцем и потянул вниз, намереваясь сдернуть украшение.

В ту же долю секунды сладострастный стон Изабель оборвался.

Ее тело мгновенно одеревенело. Глаза распахнулись так широко, что белки блеснули в темноте безумным, диким светом. Зрачки сузились в булавки.

Она издала крик.

Это не был крик испуганной женщины. Это был нечеловеческий, утробный вопль животного, которому наживую вспарывают брюхо. Вопль чистого, беспримесного ужаса.

— Нет! — она ударила Гастона в грудь с такой неестественной силой, что он едва не слетел с кровати. — Нет! Нет!

Эротическое наваждение лопнуло, как мыльный пузырь, сменившись леденящим хоррором. Изабель забилась в истерике. Она скребла ногтями простыни, ее ноги судорожно пинали воздух. Она вжалась в спинку кровати, обхватив шею обеими руками, намертво вцепившись в бархотку, словно пытаясь удержать собственную голову.

— Лезвие! — визжала она, захлебываясь слюной и слезами, глядя сквозь Гастона в невидимую пустоту. — Оно падает! Господи, оно холодное!

Ее голос сорвался на жуткий, булькающий хрип. Гастон, тяжело дыша, замер над ней, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом. Ладанка на его груди внезапно стала обжигающе ледяной, словно впитала в себя холод самой смерти.

Он смотрел на трясущуюся, воющую в первобытном ужасе Изабель, и понимал: в эту самую секунду, в своем воспаленном разуме, она находилась не в его постели.

Она лежала на деревянной плахе эшафота, ожидая удара гильотины. И этот удар уже был нанесен.

Гастон не раздумывал. Инстинкт солдата, привыкшего купировать панику у контуженных и раненых, сработал быстрее оцепенения. Он рванулся вперед, не обращая внимания на боль, когда ее ногти впились в его плечи.

Он обнял ее. Крепко, жестко, стальной хваткой прижимая ее бьющееся в конвульсиях тело к своей широкой, горячей груди. Она вырывалась с нечеловеческой, дикой силой, царапаясь и задыхаясь, словно он был тем самым палачом на эшафоте.

— Тише! Тише, я здесь! — рычал Гастон, фиксируя ее руки и зарываясь лицом в ее растрепанные волосы, пахнущие потом и увядающими лилиями.

В слепой, обезумевшей панике правая кисть Изабель вырвалась из его захвата. Ее ледяные пальцы судорожно скользнули по его ключице вниз, к центру груди, и случайно сжались вокруг серебряной ладанки.

И тут произошло чудо.

Как только ее влажная, дрожащая кожа соприкоснулась с древним металлом, по комнате словно прокатилась беззвучная ударная волна. Артефакт, мгновение назад источавший могильный холод, внезапно вспыхнул изнутри пульсирующим, густым теплом. Это тепло, словно жидкое золото, потекло сквозь пальцы Изабель, проникая прямо в ее кровь, выжигая фантомный лед смерти.Истерика оборвалась. Утробный, булькающий вой застрял в ее горле и превратился в тихий, жалобный вздох.

Глаза Изабель, секунду назад расширенные от животного ужаса, медленно закрылись. Страшная судорога, сводившая ее мышцы в тугой узел, растворилась. Ее прерывистое, рваное дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным, как у спящего ребенка. Она полностью обмякла в его руках, тяжелая и расслабленная. Пальцы, сжимавшие артефакт, разжались, оставив ладанку лежать на груди Гастона.Комната вновь погрузилась в тишину. Был слышен только треск остывающих углей в камине да гул ветра за окном.

Гастон лежал неподвижно, всё еще прижимая к себе ее обнаженное, покрытое испариной тело. По его виску катилась капля холодного пота, а сердце грохотало о ребра с такой силой, словно он только что пробежал марш-бросок под пулями. Его рациональный, циничный разум из двадцать первого века разбивался вдребезги о то, что он только что увидел и почувствовал.

Он осторожно приподнял ее лицо за подбородок. Изабель была в сознании, но смотрела на него снизу вверх мутным, бесконечно уставшим взглядом, в котором больше не было ни безумия, ни страха. Только изнеможение.

— Что это было? — хрипло, едва слышно спросил Гастон, глядя прямо в ее темные глаза.

— Я не знаю, — тихо ответила Изабель, и ее шелестящий голос прозвучал так, словно донесся с того света.

Она лежала на спине, ровно вытянув руки вдоль туловища, совершенно не стесняясь своей наготы. В ее позе, в этом неподвижном, безвольном расслаблении было что-то глубоко трагичное — она напоминала мраморное надгробие юной девы в заброшенном готическом склепе. Белая, почти прозрачная кожа в тусклом, красноватом свете остывающего камина казалась вылепленной из воска, а черная бархотка на шее выглядела как жестокое клеймо.

Нагота Изабель в этот миг не порождала ни малейшего вожделения. Животная страсть, еще пару минут назад кипевшая в венах Гастона, испарилась, оставив после себя лишь горький, оседающий на языке пепел. Его грудь сдавила щемящая, почти невыносимая тоска, а горло перехватило от острого, обжигающего стыда.

Кем он стал в этом проклятом времени? Человеком, спасшим ее от ножа гильотины лишь для того, чтобы бросить на жесткую кровать и взять силой, пользуясь ее сломленностью? Он смотрел на следы от своих грубых пальцев на ее плечах, и чувствовал себя хуже тех палачей на площади. Они убивали плоть, а он только что пытался растоптать остатки ее израненной души.

Гастон молча поднялся с измятой постели. Быстро натянув штаны, он подошел к умывальнику. В железном кувшине оставалась вода. Он плеснул ее в медный таз и на пару минут поставил на каминную решетку, над тлеющими углями, пока от поверхности не начал подниматься легкий пар.

Взяв мягкую губку и кусок чистого льна, он вернулся к кровати. Гастон опустился на колени у края матраса и бережно, почти благоговейно, коснулся влажной губкой ее плеча.