КАКОГО ЛЕПСА?!! или ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ПОДУШКИ!

Долгое время архипелаг торчал на всех картах странным белым пятном, пугая своим мистико-фантастическим содержанием умы не только обывателей, но и маститых учёных.

Цивилизация сюда долго не приходила.

Моряки, впервые открывшие архипелаг, решили высадиться на острове Пьяных Лис.

Что произошло дальше — стало для них самым дурным воспоминанием.

Выжившие вернулись на большую землю с внезапной страстью к вегетарианской пище и философским складом ума. Но никто из них так и не раскололся, что именно там произошло, ибо веганская пища, как известно, весьма расслабляет и умиротворяет.

Версий было множество — одна чуднее другой. Толку от них, правда, не было.

Желающих посетить остров долгое время не находилось.

Ещё три экспедиции закончились примерно так же. Две не вернулись вовсе.

Несколько групп метеорологов и зоологов переквалифицировались в экстрасенсов или сластолюбцев. Некоторые — в астрологов и извращенцев.

Словом, учёные менялись кардинально.

Что, в свою очередь, стало предметом исследований психологов и этологов.

За забавными или дурацкими слухами часто скрываются чёткие подсказки. Важно отойти от шелухи эмоций. Эту простую истину Симеон решил взять девизом и всегда искал среди фактов самое идиотское и необъяснимое. Это и были те точки, от которых он начинал тянуть ниточку расследования.

Симеона интересовали остров Пьяных Лис, Сосновый и, возможно, отчасти Охотничий.

Количество тайн, окружавших эти места, давно перестало считаться на тысячи.

Попасть на обжитой Охотничий остров было легко.

А вот посещение Пьянолисьего и Соснового осложнялось серьёзными проблемами — о которых разговор особый. Причём санкции на этот разговор не дал бы ни федеральный судья, ни даже инспектор дорожно-постовой службы. Тем более прочие инстанции заболтали бы этот вопрос, чтобы он никогда не решился.

Симеона интересовало, каким образом во всех этих тайнах замешаны правительство, разведка и военные. И не потому, что об этом просил Инкогнитто, а потому, что грязь и мерзость не достойны существования.

Будучи прежде всего политическим обозревателем, Борзой интересовался именно такими темами.

Существовало множество свидетельств того, что правительство, министерство войны и департамент ненаучных изысканий проводили какие-то махинации с архипелагом.

Больше всего Симеон хотел проникнуть в тайну Соснового острова. Этот остров был самым восточным в архипелаге и, пожалуй, самым загадочным.

Связано это было прежде всего с тем, что вся его поверхность была изрыта древними пещерами.

Полузатопленные. Сырые. Сухие. Запутанные лабиринты. Изолированные комнаты. Подземные озёра и реки. Гигантские пустоты — на сотни километров вширь, вглубь и в длину — пронизывали гористый остров насквозь.

Исследовать их можно было бесконечно.

Но пока этим занимались только военные.

Всех дайверов и спелеологов отсюда гнали в три, а то и в тридцать три шеи.

Колонисты, первыми прибывшие на Сосновый остров, освоились там вполне спокойно.

Правда, прибыли они туда вовсе не по собственному желанию.

Их отправили Городской совет и прокурор Въ-Ниццы — города, расположенного в четырёх сотнях миль севернее архипелага.

Сделано это было, дабы «избавить город от скверны в их лице» и превратить колонию строгого режима в ферму.

Следующие три группы колонистов продолжили освоение острова.

Городок Кереш на востоке острова был построен на фундаментах какого-то допотопного города. Причём уровни допотопности были не в один слой, а в несколько. То есть здесь был один из самых древних городов мира, затопленный много раз. Колонисты всегда находили разные артефакты допотопных эпох.

А вот пятая группа решила высадиться на юго-западе острова.

Что они там встретили — осталось тайной.

Кто кого съел — тоже.

Кости нашли аккуратно выложенными пирамидой.

Место назвали Скалой Ста Костей.

И суеверные жители острова оставили всё как есть.

Симеон не мог найти в СЕТИ никаких материалов об этой аномалии. Сеть толковой информации (СЕТИ) — изобретение прошлой цивилизации, помогавшее искать разную информацию, — но даже тут не было достоверных или хотя бы забавных свидетельств. Не от чего было отталкиваться.

Военные базы появились на Сосновом острове сразу после того, как архипелаг был переоткрыт.

Что именно тянуло сюда военных — оставалось тайной.

Под руководством периодически наезжавших генералов проводились эксперименты, манёвры и испытания.

Но все эти события оставались известны лишь посвящённым.

Базы загадочным образом закрывались — и спустя некоторое время появлялись новые.

И всё повторялось.

Генералы приезжали на Сосновый остров играть в солдатики.

Какие это были солдатики — рассказчики предпочитали не уточнять.

О генералах вообще шутить не рекомендовалось — ни в указах государственных органов, ни в рекомендациях медицинских или дорожно-постовых управлений.

Разве что Борзой иногда позволял себе пройтись по этой теме эзоповым языком.

Жителей Соснового острова осталось немного.

Недавно здесь прошла безымянная эпидемия — наверное, главная загадка архипелага. После её локализации жители остались наедине со своими проблемами.

Вывозить их на большую землю было нерентабельно.

Поэтому государство о них вежливо — по-демократически — забыло.

Упоминания о Сосновом острове в СМИ, картографии и истории не поощрялись.

Зато забывчивое неупоминание — наоборот.

Словом, забудьте и вы. Ибо сие есть тайна великая, совершенно совершенно секретно, все грифы вам на лоб, дабы знали, где открывать свой рот.

А потом ещё зайдите в местное управление по управлению правилами и правами за поощрением.

Типа:

— Я что-то забыл… Не могу вспомнить — что! Дайте грошей!

Дадут!

Дальше Симеон отметил забавные факты, на которые следовало опереться.

Ходил странный слух, что на архипелаге появились какие-то пришельцы. Правда, никто толком не знал, кто их видел и видел ли вообще. Зато это весьма повлияло на активность военных.

Из каких миров явились пришельцы и были ли они гуманоидами — слухи умалчивали.

Единственным источником служило радио 2БС — «две бабки сказали».

Но мы знаем этих бабок.

Зиту и Паразиту.

И доверия им — никакого.

Тем более что жили эти особы на Охотничьем острове, самом большом и обжитом в архипелаге.

Когда-то давно, много лет назад он посещал Охотничий остров.

Это было его первое настоящее расследование. Не банальщина о политическом скандале с любовницей президента, тридцать третьим краденым бюджетным вагоном и собачьими фекалиями в папке доклада президентского советника, а дело, в котором он впервые столкнулся с чем-то, для чего не находилось подходящей статьи уголовного кодекса.

Там у него даже случилось увлечение молодости, замечательная девушка. Не срослось тогда, ведь жители острова оказались ещё более сумасбродными, чем сам Борзой. И наш красавец-обаяшка покинул этот аристократический остров с затаённой обидой и фрустрацией, дырой в сердце, которая так и не затянулась. Хотя порой он гадал, чьё это сердце: его или той самой красотки.

Именно потому впоследствии старательно не возвращался на остров.

Тогда Симеона ещё не называли Борзым. Это общественное имя он получил уже после этого крупного расследования, когда впервые сумел так вцепиться в государственную тайну, что его попытались оторвать от неё вместе с головой.

Для сотрудников Научного городка он значился аспирантом Олафом — молодым специалистом, изучавшим то ли коллективное поведение птиц, то ли влияние неизвестных сигналов на нервную систему животных. Тему диссертации приходилось менять в зависимости от того, кто спрашивал.

Местные довольно быстро прозвали его Очкастым Олафом. Симеон носил тогда круглые очки с такими толстыми стёклами, что через них можно было рассматривать не только пришельцев, но и их предполагаемую родину.

Именно слухи о пришельцах привели его в Научный городок.

Там он обнаружил засекреченные наблюдения, исчезающие журналы экспериментов, странные образцы и людей, которые сначала охотно рассказывали о своей работе, а на следующий день утверждали, что никогда его не видели.

Там же он встретил замечательную девушку, которая работала на секретном объекте. Но это достоинство было отнюдь не самым главным. Она была действительно самым нежным и прекрасным существом на свете, в которое Борзой влюбился так, что чуть не забыл о расследовании.

И ещё он встретил там троих подполковников.

Сфинктель тогда был моложе, стройнее и ещё не успел обзавестись генеральским кабинетом площадью с небольшую страну. Двое его товарищей отличались от него преимущественно формой носа и направлением служебной инициативы.

Симеон быстро сформулировал свой первый закон военной науки: тупые, но инициативные дураки не обязательно завалят дело — иногда они последовательно, дисциплинированно и с полным комплектом отчётности доводят его до абсурда.

После первого разговора с троицей у Очкастого Олафа появились три шишки, предположительно по одной от каждого подполковника. После второго пропали часть записей и пропуск в Научный городок. После третьего исчез сам аспирант Олаф.

Во всяком случае, именно так значилось в документах.

Симеон Борзой вернулся на материк с разбитой рожей, несколькими обрывками сведений и твёрдым намерением продолжить расследование. Но почти все свидетели вскоре разъехались, лаборатории официально закрыли, а оборудование то ли продали, то ли потеряли, то ли увезли.

Куда именно, он тогда не выяснил.

Позже ходили слухи, что военные не свернули работы, а просто перенесли их на Сосновый остров — подальше от Научного городка, Сарая, местных сплетников и любопытных аспирантов.

Вернуться на Охотничий Симеон долго не решался.

Не из-за Сфинктеля с товарищами. От них он с тех пор получал угрозы, приглашения, заказы, поздравления с праздниками и однажды даже букет.

Причиной была та самая девушка. С расследованием тогда не срослось. С девушкой — тоже.

Он тогда не сумел ей ничего толком объяснить. Уехал, пообещав вернуться, а потом слишком долго убеждал себя, что возвращаться опасно для них обоих.

Возможно, поначалу это даже было правдой. Потом превратилось в удобное оправдание.

Расследование Симеон считал временно проигранным. Всё остальное предпочитал вообще не считать.

Сейчас Охотничий снова отозвался томительным, виноватящим и немного пугающим воспоминанием.

«Ехай в Сарай», — написал Методий.

— Очень своевременно, дружище, — пробормотал Симеон.

Значит, ехать всё-таки придётся.

Симеон много лет умудрялся не возвращаться туда, всякий раз находя убедительное объяснение. Сначала расследование было слишком опасным. Потом появились более срочные дела. Затем прошло слишком много времени. После чего возвращаться стало поздно, неудобно и вообще глупо.

Конечно, больше всего Симеон хотел проникнуть в тайну Соснового острова.

Но начать теперь предстояло с Охотничьего.

Методий редко давал прямые указания. Это вообще было нарушение субординации. А если уж написал: «Ехай в Сарай», — значит действительно обнаружил важный след.

Паром курсировал между городами Въ-Ницца и Кудаицца. Он останавливался и на Сосновом и на Охотничьем острове.

Симеон решил воспользоваться этим простым решением.

4

Когда в доме неожиданно появилась Лусия Карловна – младшая сестра отца, – Стасяну сразу показалось, что это нехороший знак.

Во-первых, она была явно не в себе и почти не реагировала на окружающих.

Во-вторых, с Соснового острова, где она жила, в последнее время приходили только дурные вести. Лусию Карловну вообще часто преследовали неудачи, и её брату Вовану Карловичу регулярно приходилось их разгребать.

В-третьих, утром того же дня Стасян сильно стукнулся лбом о ветку в лесу. После этого в голове у него крутилась куча странных фантазий. Дурацкий сон о подушках, какие-то пришельцы… Он уже не понимал, где тут сон, где воображение, а где реальность.

К тому же шишка прямо посреди лба уверенности в себе не прибавляла.

И наконец, в-четвёртых, Лусия Карловна была настолько нехороша собой, что назвать её появление хорошим знаком мог только подслеповатый человек.

Таким человеком оказался дальнозоркий Широкий Бу – брат Дырявого Сома.

Именно он привёл её к Вовану Карловичу.

Широкий Бу был купцом весьма примечательным. Он уверял, что обладает божественным даром вселять в сердца людей радость покупки.

Широта его души постоянно соперничала с широтой его кошелька. А широта кошелька – с широтой его живота.

Бу рассказал, как нашёл Лусию Карловну.

Он, как обычно, плыл по своим торговым делам на пароме. В каждой поездке он проверял свои грузы. Во время такой проверки в трюме и обнаружилась Лусия Карловна.

Вернее, сначала он увидел толпу пьяных матросов, которые возились возле тюков с товарами. Бу решил, что его собираются обокрасть.

По его словам, он сразу заметил женщину и героически бросился на матросов.

Матросы были разогнаны.

А женщина оказалась Лусией Карловной.

– Свистать всех наверх! – внезапно крикнула она.

– Да-да, именно так она и кричала, – подтвердил Бу. – Она была совершенно не в себе! Я напомнил ей, что мы вместе учились в школе, но она едва меня понимала.

– Наверное, она бежала с острова, – предположил Вован Карлович. – Ты её вещи не нашёл?

– Это всё из-за эпидемии, – Бу перешёл на шёпот. – Там такое странное творится… Только тихо. Никому не говорите. Официально эти слухи не подтверждаются.

– Что за эпидемия? – тоже шёпотом спросил Стасян.

– Неизвестно. На остров никого не пускают. Там ещё и жуть какая-то была! Наверное, дело не только в эпидемии – там ещё какие-то чудовища завелись… – Он оглянулся. – Сам видел, как человека сожрал монстр. Пацан за борт упал – и пропал! А один проныра попробовал высадиться на острове, но военные водворили его обратно на паром. Словом, на Сосновый путь заказан!

– А как же Лусия Карловна? – спросил Стасян. – Она точно не больна?

Все замерли.

Этот простой вопрос почему-то раньше никому не пришёл в голову. Особенно Широкому Бу, который с ней контактировал дольше всех.

Лусия Карловна тем временем блаженно улыбалась, глядя на родные лица.

Похоже, она начала приходить в себя.

– Родные мои! Я так рада, что нашла вас!

– Ты в порядке? – осторожно спросила Агнешка.

– Это было ужасно! Они стали такими…

– Кто они?

– Эти… На Сосновый нельзя! Там опасно!

– Ты точно не больна?

– Да нет же! Я только из карантина! Меня как раз выпустили, но я даже… даже… я не…

Она вдруг запнулась, побледнела и потеряла сознание.

– Стасян, дуй за доктором! – скомандовала Агнешка.

Она всегда быстро реагировала в критических ситуациях.

* * *

Доктор Пупельшнауцер был фигурой не менее колоритной, чем остальные жители острова. Маленький, подвижный, с пронзительным взглядом и тонкими подвижными руками и ногами.

Вечно молодой Пупельшнауцер катился по городу от пациента к пациенту, почти нигде не задерживаясь. По его убеждению, всякое лечение должно быть коротким и гениальным.

Своим гением он считал коллективное бессознательное.

– Человек сам себя лечит, – скромно говорил доктор. – Я лишь показываю ему путь.

Получив образование ветеринара, он тем не менее завоевал огромную симпатию не только среди свинозебр и тюлепущиков, но и среди жителей Сарая, Бахчи и Сакы.

Пупельшнауцер лечил всё, что шевелится. И избавлял от всех болезней – даже тех, которым ещё не придумали названия. Нельзя сказать, что ему было всё равно, кого и что лечить, скорее наоборот – он просто любил, чтобы всё было живым и шевелилось, причём шевелилось быстро и весело, как и он сам.

Пока Стасян отсутствовал, мужчины уложили Лусию Карловну в спальне для гостей. Чтобы не касаться больной, они завернули её в покрывало. Агнешка пошла искать вонючую травку, чтобы привести родственницу в чувство.

Стасян отсутствовал недолго. Женщина больше в себя не приходила. Впрочем, её боялись трогать и даже подходить слишком близко, потому она просто лежала в покое.

Через пять минут в дом весело вкатился Пупельшнауцер. Он тут же пошутил по поводу того, что последний пациент, у которого его нашёл Стасян, оказался болен женским ежемесячным недомоганием.

– Сие больно странно! Видать, конец света!..

Полупоняли. Заржал только Широкий Бу. Стасян усмехнулся.

– Ладно! – Пупельшнауцер огляделся. – Дело прошлое! Пусть считает это геморроем! Так, а кто у вас?.. Ага! Вы полагаете, эта дама больна? Нет. Она уже переболела. У неё беда в другом. Это другое осталось далеко. Эк-кая странная пациентка!..

Доктор вынул из своего врачебного рюкзака нашатырь, и Лусия Карловна через несколько секунд осмысленным взглядом обвела присутствующих.

– Милочка, – сказал ей Пупельшнауцер, – что вы позабыли у себя дома?

– Меня отрезали…

– Да-да, мне тоже так показалось.

– Я потерянный кусочек… Почему они меня отрезали?.. Как я теперь?..

– Ты сможешь! Съешь шоколаду! – доктор достал лакомство и дал пациентке. – Всё будет чудесно! Ты ещё вернёшься, верь в это! Расцени свою потерю не как потерю себя, а как потерю своего!

Зрители наблюдали этот диалог с онемелым удивлением. Похоже было на то, что и доктор, и его пациентка свихнулись. Впрочем, доктор мог просто подыгрывать больной.

– Наверное, о ней надо будет сообщить куда следует, – шепнул Широкий Бу на ухо Вовану Карловичу.

– Они меня держали в этом карантине. Мне было так плохо! Теперь уже легче, но иногда накатывает!.. Но потом… потом…

– Погодите, милочка! – внезапно остановил её Пупельшнауцер и обратился к зрителям: – Я прошу вас выйти ненадолго. Психотерапия – вещь серьёзная. Я позову вас, когда всё закончится.

Все вышли, оставив доктора с пациенткой наедине.

– Сообщить надо, – снова заговорил Широкий Бу. – А вдруг она ещё не совсем здорова? Мы ведь не знаем, что это была за болезнь!

– Но доктор же сказал, что у неё не болезнь, – сказала Агнешка. – У неё беда. Наверное, расстройство какое-то, раз он этой терапией занимается?.. Развратник эдакий!

Доктор Пупельшнауцер, против своего обыкновения, задержался с этой пациенткой гораздо дольше обычного. Их диалог длился почти десять минут.

Когда Пупельшнауцер позвал всех в комнату, Лусия Карловна, прикрыв глаза, блаженно дремала. Сам доктор был задумчив.

– Знаете, – вздохнув, сказал он, – это очень-очень странный случай! Я тут бессилен. Только время может что-то сделать… И природа. Да! Природа…

– Как – бессильны?! А что с ней? – спросила Агнешка.

– Что за болезнь? – спросил Стасян. – Эпидемия?

– Я уже говорил. У неё всё в порядке. А эпидемия?.. Нет, наверное, вирус какой-то… Ерунда! Вирусы – это наше подсознание и коллективный разум… Н-да!.. Так. – Доктор помолчал секунду, потом очень быстро заговорил: – У неё потрясающие регенерация и метаболизм! Проблема в том, что она вытесняет свои переживания. Не напоминайте ей об этом. Рано или поздно она сама об этом заговорит. Болезни у неё нет никакой. Была. Но это не беда. Я оповещу карантинные службы сам. С вашей сестрой всё в порядке. Просто дайте ей покой. Мне пора.

И доктор тут же ретировался, позабыв даже о гонораре, подтвердив свою репутацию.

В основном лечились у него бедные, так как Пупельшнауцер порой забывал даже деньги брать с пациентов. Богатые пациенты, конечно же, обращались к именитому профессору Дауну. Он периодически наезжал на Охотничий остров, и ему платили огромные деньги за консультации. Однако по вечерам, пока никто не видит, все шли лечиться к местному доктору и становились в общую очередь вместе с собаками, бедняками и свинозебрами.

Зита и Паразита болтали, что у доктора были какие-то экстрасенсорные способности. Но знающие люди говорили, что он был не столько врачом, сколько психологом и психотерапевтом, отсюда и ссылки на коллективное бессознательное и психосоматику. Тем более он являлся также потомком древнейшего рода великих шаманов, которые, как известно, регулярно путешествовали в коллективное бессознательное, пока никто не видит.

Дырявый Сом как-то давно сказал, что Пупельшнауцер лечит не болезни, а людей, их личное мироощущение, вселяет в них обычный здоровый оптимизм и уверенность в себе и в окружающем мире.

Произошедшее всех удивило и немного растрогало. Но Стасяна это поразило особенно.

Все события этого дня сплетались в странное ощущение синхронности и взаимосвязанности происходящего. Он увидел в этом тайну, необъяснимым образом связанную со всем, что уже успело случиться.

И тайну эту надо было раскрыть.

* * *

— Я к тебе посоветоваться! — Стасян ворвался к Сому в дом. — Позавчера твой брат привёз к нам сестру моего отца. Она с Соснового острова. Там была эпидемия… — Стасян подробно описал шаману всё, что произошло с ним, а заодно и всё, что косвенно было связано с загадочным появлением тётки.

Дырявый Сом выслушал и принялся чесать свою неопрятную бороду.

Он абсолютно не заботился о собственной внешности, так как был постоянно занят важными научными изысканиями, занимавшими почти всё его свободное время. Сом был способен разобраться во всём — даже самую сложную душу он раскалывал в один приём.

Возраст у него был уже немолодой, ему перевалило за шестьдесят, но по внешности определить, сколько ему лет, было невозможно, да и энергичности его мог бы позавидовать любой молодой бездельник. Живость ума всегда продлевает молодость.

Ещё одной его особенностью, из-за которой сограждане в очередной раз крутили пальцами у виска, были его стрижка и борода. Глядя на старого шамана, создавалось впечатление, что он стрижётся тупым — очень тупым — топором. Голову его украшал жуткий всклоченный ёжик из волос разной длины. Особого внимания заслуживала его борода, так как без слёз на неё не могла смотреть ни одна женщина и ни один стилист-цирюльник. Росла сия борода пучками и клочками, потому что брил он её тем же самым топором. Лишь тогда, когда борода уже врастала ему в подмышки, путалась в пуговицах рубашки и штанов, лезла во все пробирки, он её брил.

Один раз он даже совершил из-за такой неряшливости важное открытие: экстракт его волос оказывал разрушительное влияние на развитие культуры кишечных гнидококков.

Дырявый Сом вонзил палец в воображаемое небо, словил солнечного зайчика своей дырявой рукой, усмехнулся, а затем поручил Стасяну раздобыть частичку тела тётушки.

— Как это — часть тела?! — испугался Стасян; у него аж заныло в почках.

— Ты что-то недопонял? Никто не просит тебя оторвать у неё руку или ногу! Просто волосок отрежь и мазок какой-нибудь жидкости возьми… Да не пугайся ты! Слюна, слеза, моча — всё подойдёт!

У Стасяна отлегло от почек.

Ну, старик даёт! То-то его побаиваются невежды…

Через четверть часа он уже вернулся, раздобыв клочок волос и платок с тёткиными соплями.

— Экий ты шустрый! Поздно уже, а ты всё носишься! Всё-таки лес рядом. Пришёл бы уж завтра!

— Нет! Я — бегом! Надо скорее!

— Ладно! Тебя не очень напрягло это задание? — поинтересовался шаман. — Всё-таки немного интимное. Я смотрю, ты справился оригинально, выкрутился! Я всегда предполагал в тебе высокую креативность. Ты творческая личность!