Ворон и ключ

Глава 4

Однако заря не принесла ничего, кроме тяжелого ощущения приближающейся беды. Небо над вересковыми пустошами не посветлело, а лишь налилось цветом сырого олова. Плотный, пахнущий болотной ржавчиной туман пригнал с востока мелкую морось, которая мгновенно пропитывала куртки и плащи, делая их тяжелыми и ледяными.

Рэйвен проснулась от того, что у нее окончательно затекли и замерзли ноги. Желудок сжался в голодный, тугой узел, а во рту разлился неприятный привкус меди — верный признак того, что страх никуда не ушел, а просто затаился глубоко внутри, терпеливо ожидая своего часа.

Файлан спал, уткнувшись лбом в ее плечо. Его дыхание хоть и оставалось хриплым, больше не напоминало свист порванных кузнечных мехов. Порошок Оуэна сработал: жар отступил, оставив парня опустошенным и бледным.

Долго сидеть им не дали. Конвойный келпи у края поляны издал короткий звук; не ржание, а утробный, сухой треск, от которого по хребту побежали мурашки. Всадник в костяной маске шевельнул поводьями, и шеренга обреченных, шлепая сапогами по жидкой глине, потащилась дальше. Рэйвен помогла Файлану подняться. Парень глухо зарычал от боли, когда потревоженные ребра отозвались на движение, но упрямо переставил одну ногу, затем вторую.

Они шли около двух часов, пока лес не кончился, уступив место каменистому плато, изрезанному глубокими расселинами. Здесь туман стоял такой густой, что Рэйвен едва видела спину идущего впереди Хью. Музыкант шел, опустив голову, его знаменитая флейта, засунутая за пояс, сиротливо мокла под мелким дождем.

— Почти пришли, — пробормотал Оуэн, поравнявшись с ними. Его плащ потемнел от влаги, а из-под капюшона капало прямо на небритые щеки. — Граница уже близко.

Рэйвен прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то, но впереди была лишь серая пелена. Она знала о Границе из старых рассказов отца. Договор, заключенный сотни лет назад, не был просто бумагой с печатями. Он намертво сшил два мира железными стяжками. Смертные не могли просто пройти сквозь рубеж по своей воле — магия Двора просто выжгла бы любому смельчаку разум и превратила бы кости в труху. Пройти могли только те, чьи имена старейшины вписали в свиток Десятины. Договор безошибочно узнавал свою дань.

Когда они ступили на невидимую черту, Рэйвен показалось, что она на полном ходу врезалась в невидимую стену из густой, ледяной ртути.

Воздух в одно мгновение стал неподъемно тяжелым. Легкие обожгло таким холодом, будто она глотнула ключевой воды. Слуховой аппарат вдруг отозвался диким, яростным скрежетом — магия Границы буквально вгрызлась в железо, будто пыталась его пережевать. Из левой ноздри Рэйвен потекло что-то горячее. Она мазнула пальцами по губе и увидела густую, темную кровь.

Рядом охнул Файлан. Его колени подкосились, и если бы Рэйвен не перехватила его поперек груди, он рухнул бы лицом на острые камни. Парень задыхался, его глаза закатились, а пальцы судорожно вцепились в латунное колесико на шее, словно это крошечное человеческое изобретение могло защитить его от древнего колдовства фейри. Избранные вокруг выли и стонали. Грету, дочь мельника, рвало прямо под ноги одного из конвойных келпи, но тварь даже не повела ухом.

Переход длился всего несколько секунд, но Рэйвен показалось, что из нее заживо выдернули душу. А затем все резко прекратилось. Давление спало, скрежет в ухе сменился унылым писком, и туман впереди наконец рассеялся.

Перед ними выросла Башня Костей.

Никаких изящных замков из старых баллад, которые пели бродячие артисты в тавернах. Пограничная цитадель фейри выглядела как уродливый, приземистый нарост из черного, сочащегося склизкой влагой камня. Свое название она получила из-за частокола, окружавшего глубокий ров: тысячи пожелтевших, расколотых черепов — как человеческих, так и звериных — были насажены на железные пики, образуя сплошную стену.

Здесь пахло мокрой шерстью, кислым пивом, нечистотами и застарелым, въевшимся в камни страхом.

Во дворе цитадели уже толпились люди. Сюда, в этот сортировочный пункт, сгоняли Десятину из других округов. Сотни грязных, изнуренных смертных сидели прямо в навозном месиве, прижавшись друг к другу, словно скот перед бойней. Вокруг них прохаживались стражники.

Рэйвен с удивлением и отвращением поняла, что эти существа мало походили на тех трех величественных и жутких всадников, что вели их через пустошь. Это были низшие фейри. Сутулые, коренастые, с серой, шелушащейся кожей и непропорционально большими, тяжелыми челюстями. На них были грубые куртки из дубленой кожи и ржавые кольчуги. Они переговаривались на своем лающем, щелкающем языке и безжалостно пинали каждого, кто пытался подняться или молить о воде.

Их шеренгу загнали под навес у восточной стены. Конвойные всадники, выполнив работу, просто развернули коней и уехали обратно в туман, даже не взглянув на тех, кого доставили.

Вместо них из массивных дубовых дверей башни вышел тот, кто здесь заправлял.

Фейри по имени Борс был ширококостным, с плоским, словно приплюснутым лицом и мутными зелеными глазами. Его левое ухо было порвано, а из-под верхней губы торчал кривой желтый клык. В руках он держал толстый гроссбух в переплете из кожи и тяжелое чернильное перо. Следом за ним вышли двое стражников с короткими железными дубинками.

— В ряд! Быстрее, пошевеливайтесь! — рявкнул Борс. Общий язык он коверкал, но говорил вполне понятно. — Лицом к стене! Где бумаги из округов?!

Пока пленные, еле переставляя ноги, выстраивались у стены, Борс прохаживался туда-сюда. Он бесцеремонно хватал людей за подбородки, заставляя открывать рты, и проверял зубы, точно у лошадей. Осматривал их, выискивая увечья или раны, и у Рэйвен все внутри сжалось от страха. Совсем скоро он приблизится к ним и увидит Файлана.

— Хью, музыкант? — Борс заглянул в свиток, затем окинул взглядом флейтиста. Схватил его за пальцы и грубо согнул их. — Пальцы целы. Пойдешь в усладу младшим лордам Неблагого двора. Грета, дочь мельника. Крепкая кобылка. Будешь таскать котлы на кухне.

Фейри делал пометки в своем гроссбухе с пугающим, почти рутинным равнодушием. Ему не было дела до плача и мольб, которые сыпались на него со всех сторон. Для него никто из них не был существом, способным чувствовать боль или страх. Они были партией свежей дичи, которую было нужно пересчитать и распределить по складам.

Наконец, тяжелые сапоги надзирателя остановились напротив Файлана.

Файлан стоял, тяжело привалившись к плечу Рэйвен, его лицо к этому моменту приобрело землистый оттенок. Лубок на руке и тугие грязные бинты на груди сразу бросились фейри в глаза. Борс прищурился, и его зеленые глаза нехорошо блеснули.

— Это еще что за падаль? — надзиратель ткнул пером прямо в сломанное предплечье Файлана. Тот поморщился, мгновенно побледнев от острой вспышки боли. — Файлан Уэллс. Пекарь.

Борс прочитал запись в документе старейшины и презрительно сплюнул прямо им под ноги.

— Однорукий пекарь? Мне тут не нужны калеки, которые переведут всю лагерную похлебку! В нижние копи. Пусть ковыряет породу здоровой рукой, пока не сдохнет.

У Рэйвен перед глазами потемнело. Копи. Всего четыре буквы были в этом страшном слове, которое было равносильно смерти. Об этом месте в их краях ходили самые страшные слухи. Оттуда никто и никогда не возвращался — смертные слепли от ядовитых испарений и за пару месяцев заживо гнили под завалами черного сланца.

Двое серолицых стражников с руками, покрытыми острыми шипами, шагнули вперед, намереваясь подхватить Файлана под мышки. Рэйвен не думала. Времени на страх не осталось. Она сделала широкий шаг вперед, преграждая дорогу стражникам и заслоняя Файлана собой.

— Стойте! — крикнула она, глядя прямо в зеленые глаза Борса. Во рту пересохло, голос надломился. — Вы совершаете ошибку. Он не бесполезен! Оставьте его со мной. Меня зовут Рэйвен Арджент, я механик. Я умею чинить все, что сделано из железа, стали и меди. Я буду работать за двоих, буду выполнять любую норму, только оставьте его при мастерских! Он поправится, рука заживет…

Борс уткнулся в свиток, видимо, ища в списке ее имя. На мгновение вокруг повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь задушенными чужими всхлипами.

— Рэй-вен Ард-жэнт, — монотонно прочитал он, намеренно коверкая ее фамилию. — Механик. Железо, медь, гидравлика. Хорошо. Отправишься в столицу. В Стоках и Столбах вечно не хватает тех, кто готов ковыряться в дерьме и чинить трубы. Будешь поддерживать жизнь в нижних коллекторах и катакомбах, пока пальцы не сотрешь до костей.

— Пожалуйста! — Рэйвен сделала шаг к его столу, но стражник тут же выставил вперед древко копья, больно ударив ее в ключицу. — Отправьте его в Стоки со мной! Он будет таскать инструменты, он…

— Довольно! — Борс наконец поднял на нее глаза. В них не было ни злости, ни сострадания, лишь раздражение чиновника, которому надоел назойливый скот. — Договор забирает мастеров туда, где в них есть нужда. Нам плевать, с кем ты спала в своей деревне, девка. Калеку — в копи. Механика — в коллекторы столицы. Уведите их с глаз долой!

Один из стражников грубо рванул Файлана за шиворот. Парень вскрикнул, когда сломанная рука мотнулась плетью, и повалился в грязь. Второй конвоир схватил его за здоровое плечо и поволок по камням, как мешок с зерном.

— Рэйвен! — захлебываясь грязью и собственной кровью, что вновь текла из разбитых губ, закричал Файлан. В его глазах блестели слезы. — Рэйвен!!

В этот момент внутри Рэйвен что-то окончательно разрушилось. Хваленая выдержка, рассудительность, умение мыслить логически — все выгорело дотла, оставив только слепую, животную истерику.

— Нет! Отпустите его! Отпустите, твари! — закричала она. — Не трогайте его!

Она рванулась вперед, наплевав на направленные на нее копья. Пальцы сами стали когтями: она успела вцепиться в лицо одного из стражников, оставив на его серой коже глубокие багровые борозды. Фейри громко зарычал, пока Рэйвен вырывалась с безумной, неестественной силой, пиналась, кусалась, пытаясь пробиться к возлюбленному. Мир вокруг сузился до его протянутой, покалеченной руки и крика, который тонул в общем гуле цитадели.

— Не смейте! Я убью вас! Убью! Отпустите его!

Она уже вырвалась из одной хватки, уже почти высвободилась, когда надзиратель Борс едва заметно кивнул конвоиру за ее спиной. Сзади бесшумно взметнулась тяжелая железная дубина.

Удар пришелся точно в затылок. Звук получился глухим и влажным, будто лопнула перезревшая тыква. В правом ухе Рэйвен в последний раз что-то взорвалось с ослепляющим, болезненным визгом. Картинка перед глазами — грязный двор Башни Костей, удаляющееся, искаженное ужасом, лицо Файлана, серый туман — все крутанулось и мгновенно выцвело до абсолютной, непроглядной тьмы. Тело девушки обмякло и тяжело рухнуло к ногам стражи. Последнее, что Рэйвен услышала перед тем, как темнота окончательно поглотила ее, было собственное имя, прорезавшее шум цитадели.

***

Телега накренилась с резким, скрежещущим звуком. Очередная глубокая рытвина, скрытая под слоем жидкой глины, заставила деревянную ось жалобно застонать. Рэйвен подбросило вверх, и она с глухом стуком упала обратно на оголенные доски, больно прикусив язык. В глаза плеснуло ослепительной болью, а рот тут же наполнился солоноватой теплой кровью.

Этот резкий толчок буквально вышвырнул ее из липкого бреда обратно в реальность.

Морось прекратилась, уступив место тяжелому, сырому воздуху. Повозка стояла. Сквозь прореху в тканевом навесе Рэйвен видела лишь кусочек серого неба и спины двух конвоиров, остановившихся на развилке дорог, чтобы перекурить.

Низшие фейри лениво жевали вяленое мясо, и до Рэйвен доносился их лающий говор. Ее слуховой аппарат сейчас работал странно — не свистел, но делал звуки какими-то неестественно близкими, словно стражники шептались у самого ее уха. Однако, даже несмотря на это, она мысленно поблагодарила богов, что удар дубинки не пришелся по нему.

— …тридцать человек на площади, — прохрипел тот, что сидел слева, сплевывая себе под ноги. — И это только в первом квартале. Ее Величество не любит, когда рабы забывают свое место.

— Жалкие идиоты, — отозвался второй. Его голос был глубже и более хриплым. — Думали, если перебьют ночную стражу у ворот, то дворец уже их? Наивный человеческий скот.

Рэйвен замерла, боясь даже вздохнуть.

— Рассказывают, они даже не успели дойти до моста, — продолжал первый, лениво почесывая шею. — Она не стала тратить солдат. Просто приказала перекрыть все выходы и пустить горючий туман. Те, кто не задохнулся, выбежали прямо на площадь, где она их и ждала. Повесила каждого прямо на цепях центрального виадука.

— Она не дура, — буркнул второй стражник. — Бунт — это зараза. Если не выжечь сразу, поползет дальше. Теперь в Стоках тихо, как в могиле. Никто даже не дернется лишний раз.

— Еще бы. Особенно когда за спиной у нее стоит этот цепной пес. Попробуй скрыться от королевского Ищейки. Говорят, он нашел двоих зачинщиков аж у Черных болот. Притащил с мешками на головах, живых. Мегара скормила их своим комнатным тварям.

Рэйвен почувствовала, как по спине, несмотря на лихорадочный жар, прошел парализующий холодок. Таинственная королева, о которой она ничего не слышала, и ее Ищейка прочно засели в затуманенном болью разуме. Ее везли туда, где смертные рабы погибали десятками. Туда, где правил страх.

Картинка перед глазами вновь поплыла, голоса стражников превратились в далекий, неразборчивый гул, и Рэйвен со стоном соскользнула обратно в спасительное небытие.

Оставшийся путь до столицы превратился для девушки в бесконечный, липкий кошмар, сшитый из обрывков чужих стонов, тряски и удушливого запаха немытых тел.

Удар дубиной оставил после себя не просто гематому. Голова раскалывалась так, будто внутрь черепа насыпали битого стекла, и при каждом толчке повозки это стекло безжалостно впивалось в нее изнутри. Правое ухо онемело и сочилось сукровицей, а до левого слабо доносились лишь приглушенные рыдания Греты и тяжелый хрип Хью.

Она постоянно проваливалась в беспамятство. Временами ей казалось, что она все еще дома в мастерской, а отец зовет ее обедать, но затем колесо телеги проваливалось в очередную яму, и Рэйвен возвращалась в сознание. В один из редких моментов просветления она вновь приоткрыла глаза. Одеялом ей служила чья-то промокшая, пахнущая потом куртка. Над головой колыхался рваный навес. Слегка повернув голову, Рэйвен сквозь дыру в навесе увидела проплывающую мимо деревню.

Здесь не было привычных изб или аккуратных домиков. Жилища низших фейри походили на огромные, высохшие тыквы или коконы неизвестных тварей, слепленные из грязи, речного ила или перекрученных ветвей. Вокруг них копошились существа — уродливые, с серой кожей и длинными руками. Маленькие дети фейри с острыми, как у щуки, зубами, с визгом гоняли по лужам какую-то бледную тварь, похожую на безглазую жабу. Никто из них не обратил на повозку со смертными рабами никакого внимания. Для них этот караул был обычным делом.

Рэйвен попыталась позвать Файлана, но из пересохшего горла вырвался лишь сухой, беззвучный кашель.

— Лежи, девочка, лежи, — чужая ладонь, холодная и сухая, коснулась ее лба. Это был Оуэн. Лекарь выглядел не лучше ее самой: под глазами залегли черные тени, губы потрескались от жажды. — У тебя кровь шла из уха весь день. Не дергайся.

— Фай… лан… — выдавила она, цепляясь пальцами за его рукав.

Оуэн лишь отвел взгляд и ничего не ответил. Рэйвен закрыла глаза, и все вновь растворилось в черноте, на этот раз надолго.

В следующий раз ее привело в чувство резкое изменение звука. Глухой стук деревянных колес по грязи сменился звонким, монотонным грохотом. Повозка ехала по каменной брусчатке. Рэйвен с трудом приподнялась на локте, преодолевая подступившую к горлу тошноту. Навес был откинут. Вокруг стоял гул, от которого закладывало уши.

Караван Десятины въезжал в столицу через Главные Врата.

У Рэйвен перехватило дыхание, и в груди шевельнулся первобытный, парализующий тело страх. Столица Неблагого двора — Этерем — была пугающе, неестественно красива и одновременно глубоко омерзительна.

Врата представляли собой две колоссальные башни из белого, полупрозрачного мрамора, который, казалось, светился изнутри собственным, лунным светом. Они уходили так высоко в темнеющее небо, что у Рэйвен закружилась голова, когда она попыталась рассмотреть их вершины. По стенам башен вились полосы ядовито-лилового плюща, чьи бутоны мерцали в наступающих сумерках.

Но стоило повозке миновать арку, как благородный мрамор сменила чудовищная реальность.

Город был построен слоями, как пирог, который оставили остывать в погребе, да так и забыли, и он покрылся плесенью. Верхние ярусы, принадлежавшие высшей знати Неблагого двора, парили на огромных каменных клыках над головами у всех остальных. Там высились шпили из горного хрусталя, тонкие, словно иглы, кованые мосты перекидывались между башнями, а в воздухе кружили странные, крылатые твари. Оттуда, сверху, доносился аромат изысканных благовоний, жареного мяса и звуки арф.

Но вся эта безупречная роскошь буквально стояла на гнили и костях нижних кварталов.

Снизу, где плелась их повозка, Этерем напоминал огромную, сочащуюся гноем язву. Белый мрамор здесь давно потемнел, покрылся черным жирным налетом и трещинами. Прямо из стен некогда прекрасных зданий торчали ржавые железные трубы, из которых в открытые сточные канавы хлестала мутная, зеленоватая жижа. Вонь стояла невыносимая — пахло тухлой рыбой, химикатами, застоявшейся мочой и какими-то приторно-сладкими травами.

Улицы были узкими, зажатыми между массивными, давящими стенами. Смертные рабы, изнуренные, с клеймами на разных частях тела, таскали на спинах огромные тюки, пока их подгоняли плетьми надсмотрщики-фейри. Кое-где прямо в грязи, у стен, лежали тела тех, кто больше не мог работать. Над ними медленно кружили крупные, жирные птицы с острыми клювами, ожидая момента, когда надзиратели отвернутся, чтобы полакомиться сырой плотью.

Высшие фейри, изредка проезжавшие мимо на своих тонконогих, грациозных скакунах, кутались в шелка и бархат, прижимая к носам надушенные платки, чтобы не чувствовать вонь нижнего города. Они смотрели на копошащихся внизу людей и низших фейри с таким же равнодушием, с каким человек смотрит на муравьев у своих ног.

— Приехали, смертные, — раздался грубый окрик конвойного.

Повозка резко затормозила перед массивной железной решеткой, уходящей глубоко в землю под основание одной из башен. Из темноты подземелья пахнуло сыростью, холодом и застарелой ржавчиной. Навстречу обозу уже выходили существа в кожаных фартуках, держащие в руках тяжелые факелы и связки железных ключей.

Рэйвен медленно опустила голову на доски повозки. Сердце в груди испуганно ударилось о ребра и тут же болезненно сжалось. Она прибыла в свой новый дом — в сточные канавы и коллекторы Этерема.

Глава 5

Ржавые борта телеги с грохотом откинулись, и Рэйвен, ухватившаяся за один из них, чтобы приподняться, едва не полетела наземь. Проглотив вскрик, она с трудом удержала равновесие и медленно села, тяжело дыша. Голова все еще сильно болела, но, по крайней мере, мир вокруг перестал бешено вращаться каждый раз, когда она поворачивала голову. Ее мутило. Из темноты подземелий доносился резкий запах сырости, застоявшейся болотной жижи и ржавого железа. Так пахла преисподняя Этерема.

Железная решетка вдруг медленно поползла вверх с тяжелым, утробным скрежетом. Казалось, перед ними разверзалась пасть огромного каменного чудовища, готовящегося их проглотить.

— Выметайтесь! — рявкнул один из надсмотрщиков, остановившись перед ней с зажженным факелом в руке. Копоть от пропитанной дегтем пакли летела прямо Рэйвен в лицо. — Живее, я сказал!

Рэйвен попыталась подняться, но левая нога, затекшая и замерзшая за долгие часы пути, вдруг подогнулась. На этот раз удержаться не получилось, и она плашмя рухнула на каменную брусчатку, больно ободрав ладони и локти. Голова тут же отозвалась тупой, пульсирующей болью.

Следом за ней из повозки вытряхнули и всех остальных. Грета вцепилась в край деревянного борта, судорожно рыдая и умоляя пощадить ее. Один из фейри с квадратной челюстью грубо перехватил ее за предплечье и швырнул на землю.

— Так, эту — в верхние кухни, к поварам лорда Малкавиана, — шедший слева от обоза главный надсмотрщик, лениво ткнул в девушку пальцем. — А ты, музыкант, пошел вперед.

Хью, бледный, с потерянным видом, прижимал к груди свою флейту. Его толкнули в спину древком копья, направляя к другой, более чистой повозке, запряженной обычными лошадьми. Его везли наверх, в замки Верхнего города — развлекать бессмертных господ перед тем, как они окончательно сломают ему жизнь. Музыкант даже не обернулся, чтобы окинуть взглядом оставшихся. Он шел как живой мертвец.

Тех, кто в списках Борса был отмечен как «чернорабочие и ремесленники», осталось всего лишь около десяти человек. Рэйвен огляделась по сторонам, вдруг осознав, что упустила момент, когда увели Оуэна. Внутри все неприятно сжалось от горечи: она не успела попрощаться с лекарем, спасшим Файлана и оберегавшим ее в пути. Оставалось лишь надеяться, что его, как лекаря, не отправят умирать где-нибудь в грязи, а определят в лазареты Верхнего города.

— Шагом марш, скоты! — конвоир с факелом махнул рукой, увлекая шеренгу вниз по крутой винтовой лестнице, уходящей в самую глубь каменного основания города.

Спуск показался Рэйвен бесконечным. Стены вокруг были сложены из грубого черного гранита, по ним с высокого потолка непрерывно сочилась холодная вода, оставляя на камнях белесые разводы соли. Рэйвен с трудом переставляла ноги, внимательно всматриваясь, куда именно наступает. Из головы никак не шла мысль: одно неверное движение, и она сорвется вниз, прямо в затопленную густой темнотой расселину.

Возможно, такая смерть даже была бы милосердной. Уж точно милосерднее всего того, что ожидало ее в конце лестницы.

Чем ниже они спускались, тем сильнее она ощущала, как закладывает ее здоровое ухо от нарастающего, плотного гула. Это не было похоже на ощущения, которые она испытывала наверху. Это был гул колоссальных механизмов, поддерживающих Этерем под землей. Тяжелые, мерные удары огромных поршней, свист пара и рев подземных водопадов — все сливалось в одну нескончаемую какофонию.

Когда лестница наконец закончилась, Рэйвен оказалась в гигантском коллекторе. Потолок уходил в высоту трех этажей, и там, в темноте, можно было различить очертания толстых, сочащихся конденсатом железных труб. Зал надвое разделял широкий, бурлящий поток мутной, зеленоватой жижи. Вонь вокруг стояла такая, что у девушки мгновенно перехватило дыхание, а к горлу подступила горькая желчь. Она больше суток ничего не ела, и сейчас желудок напомнил об этом, болезненно сжавшись в комок.

Оглядевшись, она заметила, что вдоль стен, на узких каменных выступах, едва освещенных редкими масляными лампами, копошились люди.

Это зрелище заставило Рэйвен похолодеть, забыв на мгновение о голоде и боли. Измученные, истощенные тени мало походили на людей. Мужчины и женщины, одетые в рваные, пропитанные грязью холщовые рубахи и штаны, работали у огромных чугунных задвижек. Их кожа из-за постоянной сырости и отсутствия света приобрела жуткий, полупрозрачный сероватый оттенок, сквозь который отчетливо угадывались очертания костей.

У многих на лицах и руках зияли незаживающие язвы — следы химических ожогов от той жижи, что текла по трубам. Они двигались медленно, почти механически, словно заведенные куклы, у которых вот-вот закончится завод. На проходящую мимо новую партию рабов никто из них даже не поднял глаз.

«То же самое вскоре случится и со мной, — подумала Рэйвен, с трудом переставляя ноги. — Я тоже стану одной из них. И это все равно будет лучше, чем то, на что обрекли Файлана…».

Файлан. Едва его имя мелькнуло в мыслях, на глаза тут же навернулись слезы. Возможно, он был уже мертв. Она подслушала у охранников, что дорога от Башни Костей до подземных шахт занимала целых два дня! Что если он не пережил тяжелой дороги? Что если он уже умер, а его тело просто сбросили в канаву, оставив гнить на солнце?

Чем больше она думала об этом, тем быстрее ее покидали оставшиеся силы. Без Файлана ей не за что бороться. Без него нет никакого смысла пытаться выжить. Нет смысла сражаться за свою свободу и продумывать план побега. Куда она побежит одна? Она здесь никому не нужна. Никто не станет помогать ей прятаться и скрываться.

В голове невольно всплыл разговор конвоиров, который она случайно подслушала по дороге. «Попробуй скройся от королевского Ищейки», сказали они. Она не имела ни малейшего представления, о ком могла идти речь. В ее родном поселении люди почти не обсуждали Десятину, но иногда гуляли разные слухи о Бессмертных дворах и некоторых их представителях. Однако ни про загадочную королеву, которую также упоминали конвоиры, ни про ее Ищейку она ничего никогда не слышала.