Ворон и ключ

Старейшина на помосте тем временем торопливо прятал свернутый свиток в кожаный тубус. Те, чьи имена назвали в начале, уже стояли, выстроившись в ряд, у края помоста. Кто-то плакал, утирая рукавом слезы, но большинство просто стояли, опустив руки и пытаясь осознать случившееся. Файлан медленно направился к ним, с трудом волоча ноги и утягивая Рэйвен за собой. Рейнар в это время уже медленно спускался по деревянным ступеням.

Поравнявшись с Рэйвен, он на секунду задержался. Скользнул равнодушным взглядом по висящей плетью руке Файлана, затем повернулся к девушке, у которой в правом ухе медленно нарастал тонкий, пронзительный свист, который она слышала лишь один раз в году.

— Надеюсь, ты довольна всем, — сладко пропел он, наклонившись так, чтобы его слова услышали только они вдвоем. — Будешь теперь прислуживать бессмертным, пока не сдохнешь в канаве. И женишок твой с тобой за компанию в могилу отправится, паршивая шлюха!

Он плюнул прямо под ноги Файлану и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь. Рэйвен дернулась вслед за ним, готовая зубами вцепиться ему в горло, но Файлан дернул ее назад с такой силой, что сам покачнулся и едва не упал.

— Будь ты проклят, — прошипела она ему вслед. — Ты и весь твой паршивый род.

— Пожалуйста… Рэйвен, не надо, — выдавил сквозь зубы побледневший Файлан. Он дышал с большим трудом и каждое движение явно причиняло ему невыносимую боль. Это мгновенно отрезвило ее. — Все уже. Пошли.

В это же мгновение туман, клубившийся над площадью, резко стал обжигающе холодным. Налетевший со стороны вересковой пустоши ветер принес с собой резкий запах дождя и застоявшейся болотной воды. Далекие огоньки на холмах, еще вчера вечером казавшиеся смутным маревом, вдруг вспыхнули совсем близко — среди покосившихся деревенских построек. Где-то на окраине захлебнулись истошным лаем собаки, но почти сразу умолкли, будто испугавшись чего-то. Или кого-то.

Из серой мглы, выползающей на площадь, бесшумно выросли первые размытые силуэты. Всадники Бессмертного двора пришли за своей данью.

Народ холмов. Двор Благой или Неблагой — для смертных здесь, на границе, разницы не было. Всадники мало походили на людей. Они ехали на конях, чья шерсть отливала маслянистым черным глянцем, а вместо копыт у тварей были длинные, покрытые мхом наросты, которые бесшумно ступали по грязи, оставляя за собой дорожки мгновенно замерзающей воды. Лошади не дышали, из их пастей не шло пара, а лишенные зрачков глаза светились тусклым светом.

Этих созданий называли келпи. Рэйвен была наслышана о них. Раз в несколько лет келпи объявлялись в местных водоемах и утаскивали на дно детей, игравших у самой кромки воды, или зазевавшихся взрослых, которым хватило ума купаться ночью при полной луне.

Всадников было трое. Высокие, неестественно тонкие, с непропорционально длинными конечностями. Их доспехи казались частью их собственных тел — чешуйчатый металл, который слегка шевелился, подстраиваясь под их движения. У того, что ехал первым, лица не было видно вовсе; его закрывала гладкая маска из белой кости с узкими, раскосыми щелями для глаз. Два других всадника держали шлемы на луках седел, и от их вида у Рэйвен перехватило дыхание.

Бледная кожа напоминала сырой гипс, сквозь который отчетливо просвечивали тонкие фиолетовые нити вен. Слишком широкие, безгубые рты были полны мелких, острых, как у щуки, зубов. Уши, как и у любого фейри, были длинными и заостренными, немного прижатыми к черепу. Черные глаза существ напоминали бездонные колодца. Такие, в которых свет, едва попав, мгновенное исчезал в густой и кромешной темноте.

Существа окинули взглядом толпу, и в этих взглядах не было никаких эмоций. Вся площадь — сотни людей, сам старейшина и его сыновья — в одно мгновение молча опустились на колени. Словно на плечи каждому опустилась невидимая каменная глыба. На ногах остались стоять только те восемь несчастных, чьи имена назвали ранее, и Рэйвен, которую Файлан изо всех сил пытался утянуть за собой вниз, на колени. Она несколько мгновений стояла, будто громом пораженная, а затем все-таки рухнула рядом с ним, больно ударившись о камни. Но она даже не обратила на боль внимания, взгляд ее был прикован к к трем существам, приехавших верхом на древних болотных чудовищах.

Воздух вокруг стал настолько холодным, что при каждом вдохе легкие словно царапало изнутри мелкой ледяной крошкой. У самого помоста, где стояли первые восемь избранных, вдруг раздался громкий плачь. Рэйвен вздрогнула от этого звука, полного такого отчаяния и ужаса, что по спине у нее пробежал холодок. Плач принадлежал Грете, дочери мельника, которую назвали одной из первых. Девушка обернулась к коленоприклонному старейшине и закричала:

— Грязный лжец! Мой отец тебе платил! — ее голос пронесся над притихшими односельчанами как гром среди ясного неба. — Слышишь, старик? Он отдавал тебе больше зерна, чем требовалось! За что?

Ее попытался заткнуть стоящий рядом мужчина, которого Рэйвен тоже хорошо знала. Это был Хью, самый талантливый музыкант во всем селении. Не было того, кто умел играть на флейте лучшего него. Интересно, чем он пригодится Бессмертному народу? Хью схватил Грету за плечи, но она рванулась вперед, прямо к копытам черного келпи, падая лицом в грязь.

— Молю вас! Пощадите!

Один из всадников, тот, на котором не было шлема, даже не повернул головы в ее сторону. Он лишь слегка шевельнул длинными пальцами. Келпи под ним издал короткий, глухой звук, похожий на треск ломающегося льда. Вода в луже вокруг упавшей Греты мгновенно превратилась в заберег, схватив подол ее юбки. Девушка взвизгнула, быстро отползая назад, и среди обреченных воцарилась тишина. Фейри ясно дал понять: торга не будет.

Рэйвен перевела взгляд на отца. Элиас все так же лежал на земле под тяжестью троих мужчин, но больше не пытался вырваться. Он просто смотрел на нее, неотрывно, отчаянно, обреченно. В его глазах была жуткая, неестественная пустота, как у человека, у которого отняли последний смысл жизни, оставив лишь стареющее тело. Его покалеченная рука медленно опустилась в грязь, ладонью вверх. Рэйвен тяжело сглотнула подкатывающий к горлу комок. Она не имела права плакать. Не имела права делать все еще более невыносимым.

— Пап… — одними губами шепнула она, часто моргая, чтобы не разрыдаться. — Я тебя люблю.

Файлан, по-прежнему сжимавший рукой ее плечо, тоже смотрел на оставшихся позади родителей. Агнес беззвучно рыдала, уткнувшись лицом в плечо мужа. Никто из них ничего не мог сделать. Не мог вырвать детей из лап неминуемой и мучительной гибели на службе у Бессмертного двора. Таков был Договор.

— Рэйвен, — пробормотал Файлан, повернув голову к ней. — Помоги мне встать. Мы должны подойти к остальным, пока нас не потащили волоком.

Помогая друг другу, они медленно поднялись и поплелись к помосту. Рэйвен до хруста стиснула зубы, буквально таща Файлана на себе. Она вдруг поняла, что его тело горит огнем, и от этого ее вновь накрыл парализующий ужас. Началась лихорадка, которой они все так опасались. Судорожно вздохнув, она продолжила переставлять ноги, стараясь не думать о том, что за время пути к границе Файлану может стать в разы хуже. Всадник в костяной маске медленно поднял руку. Длинный, тонкий указательный палец замер в воздухе, указывая куда-то в сторону холмов, откуда все трое пришли. В ту же секунду туман вокруг них сгустился, отсекая площадь, ратушу и всех остальных.

Рэйвен стиснула здоровую руку Файлана. Свист в слуховом аппарате превратился в едва уловимый гул, но рука парня возвращала ей остатки воли. Он все еще был рядом, а значит, они со всем справятся. Вместе, только вместе.

Сделав еще шаг вперед, они пристроились к хвосту замолчавшей, сломленной шеренги избранных, уходящих вслед за всадниками вглубь вересковой пустоши.

***

Всю свою жизнь Рэйвен привыкла иметь дело с понятными вещами. Если механизм барахлил, этому всегда существовала логичная и чаще всего вполне решаемая причина. Металл не умел лгать или притворяться. Его можно было разобрать, зачистить наждачной бумагой, заменить деталь — и он снова оживал, послушный и предсказуемый.

Сейчас, посреди бесконечной вересковой пустоши, Рэйвен впервые столкнулась с тем, перед чем ее навыки были абсолютно бесполезны. Механизм внутри Файлана ломался, и у нее не было ни одного инструмента, чтобы это исправить.

Холодный осенний дождь начался незаметно. Сначала туман просто стал тяжелым и колючим, а затем превратился в плотную стену серой водяной взвеси. Дорога, едва заметная среди лиловых кустов вереска, быстро превратилась в скользкое месиво из глины и гниющих листьев.

Файлан держался из последних сил. Он шел, тяжело навалившись на ее левое плечо, и Рэйвен уже перестала чувствовать собственную руку, так сильно она затекла от его веса. С каждым часом парень становился все тяжелее. Его сапоги то и дело цеплялись за корни, он оступался, и тогда они оба едва не падали в грязь.

— Еще немного, Файлан, — шептала Рэйвен, хотя сама с трудом верила в свои слова. Голос тонул в ровном шуме ливня. — Слышишь меня? Просто переставляй ноги. Пожалуйста.

Парень что-то бессвязно пробормотал в ответ. Его дыхание стало свистящим, хриплым, а кожа, когда Рэйвен касалась его шеи, обжигала ладонь, даже несмотря на капли дождя, скатывающиеся за ворот его рубашки. Лихорадка, о которой предупреждал старый Томас, разгоралась с пугающей скоростью.

Всадники Бессмертного двора ехали впереди и позади шеренги. Они не оборачивались, не подгоняли людей окриками или плетьми, но их келпи ступали по грязи с такой монотонной, пугающей скоростью, что смертным приходилось идти на самом пределе своих физических возможностей. Тварь под предводителем в костяной маске шла беззвучно, и широкая полоса ледяной корки, замерзавшая за ней, медленно таяла под каплями дождя.

Для Рэйвен этот поход превратился в отдельный круг ада еще и потому, что ее слуховой аппарат начал безбожно коротить. Сырость вперемешку с тяжелой магией фейри, витавшей вокруг них, сводила чувствительную железку с ума. Звуки то пропадали вовсе, погружая ее правое ухо в пугающую тишину, то возвращались с резким, болезненным скрежетом, от которого голову пронзала тупая боль. Рэйвен с трудом натянула одной рукой куртку на голову, чтобы отгородиться от дождя, и стиснула зубы. Хотелось сдернуть аппарат с уха, но она панически боялась пропустить момент, когда Файлан окончательно потеряет сознание или, чего хуже, перестанет дышать.

Она старалась не думать о том, что это может случиться. Изо всех сил старалась не думать. Одна лишь мысль о его смерти приносила невыносимую боль. Уже не говоря о том, что эта смерть будет исключительно на ее совести.

Файлан пострадал из-за нее. Его избили из-за нее. Его отправили в список Десятины из-за нее. Все из-за ее глупости и неспособности держать себя в руках. Она могла спасти их обоих, если бы стерпела намеки Рейнара! Ведь могла же просто проигнорировать его, попросить по-доброму не лезть к ним, в крайнем случае — ответить на его ухаживания, чтобы не поставить близких под удар.

Но она оказалась достаточно глупа, чтобы не выбрать ни один из безопасных вариантов. И теперь расплачиваться за это придется Файлану. Никогда прежде Рэйвен не ощущала такой ослепляющей ненависти к самой себе.

К исходу дня вересковые холмы наконец расступились, и шеренга обреченных углубилась в подножие угрюмого леса. Деревья здесь были огромными, их перекрученные черные стволы походили на застывших в агонии великанов, а длинные пряди серого мха свисали с ветвей, словно саваны. В наступающих сумерках этот мох начинал едва заметно мерцать.

И именно тогда разразилась гроза.

Небо, и без того свинцовое, окончательно рухнуло вниз шквальным дождем Первое же штормовое облако принесло с собой нечеловеческой силы грохот. Гром ударил так резко и оглушительно, что земля под ногами ощутимо вздрогнула. Вспышки молний раз за разом озаряли небеса рваными зигзагами. Они выхватывали из темноты испуганные, мокрые лица пленников и безразличные костяные маски всадников.

Существо, ехавшее впереди, подняло руку. Всадники остановились у подножия раскидистого старого тиса, чья крона частично защищала от дождя. Фейри не позаботились о людях, не стали разводить костер или с помощью магии защищать их от дождя. Три всадника просто застыли на своих келпи по периметру поляны, превратившись в безмолвных, неподвижных стражей.

Люди были представлены сами себе.

Как только конвой замер, Файлан просто выскользнул из-под руки Рэйвен. Его колени подкосились, и он глухо рухнул на землю у самых корней дерева.

— Файлан! — Рэйвен упала рядом с ним на колени.

Ее руки затрепетали над его телом. Она попыталась приподнять его голову, стирая дождевую воду с разбитого, превратившегося в сплошной черно-синий кровоподтек лица. Парень прерывисто, мелко дышал, его зубы стучали от дикого озноба, а губы покрылись сухой корочкой. Здоровая рука судорожно скребла мокрую землю.

— Холодно… мне холодно… — едва слышно пробормотал он в бреду, не открывая глаз.

— Потерпи, милый, пожалуйста, потерпи, — у Рэйвен перехватило дыхание от отчаяния. Она готова была ползать на коленях у всадников, умоляя магией помочь возлюбленному, но сомневалась, что те обратят на нее хоть какое-то внимание.

Слезы, смешиваясь с дождевой водой, текли по ее щекам. Она попыталась накрыть его своей курткой, прижала его голову к своей груди, пытаясь поделиться теплом, но понимала, что этого было ничтожно мало. Файлан горел изнутри. Его отбитые ребра и воспаленная рука медленно убивали его.

«Он не доживет до утра, — с парализующим ужасом подумала она, глядя на то, как дрожат его ресницы. — Он просто умрет здесь и они оставят его тело на съедение волкам».

В этот момент небо вновь озарила вспышка молнии, и она заметила, как от группы остальных пленников, сгрудившихся под навесом скалы, отделился силуэт. Высокий мужчина средних лет в промокшем шерстяном плаще уверенно направлялся к ним. В руке он сжимал плотную кожаную сумку с медными застежками — вещь, которую в их краях нельзя было спутать ни с чем другим. Это была походная аптечка.

Мужчина решительно опустился на корточки с другой стороны от Файлана. У него было бледное, осунувшееся от усталости лицо и очень спокойные, внимательные серые глаза.

— Подвинься, девочка, — негромко произнес он. — Дай мне посмотреть.

— Вы… вы лекарь? — Рэйвен отпрянула, вцепившись в рукав его плаща как в спасительную соломинку. Ей было стыдно, но она не могла вспомнить его лица. — Пожалуйста, помогите ему. Пожалуйста… Его избили ночью. Рука сломана, и кажется, внутри что-то повреждено.

— Меня зовут Оуэн, — мужчина расстегнул ремень своей сумки. От нее остро, до боли знакомо пахло сушеной ромашкой, спиртом и горькими мазями, совсем как в лавке старого Томаса. — Повезло вам, что старейшины разрешили мне взять инструменты.

Оуэн аккуратным, но невероятно точным движением разрезал остатки рукава Файлана. Парень в бреду слабо застонал. Лекарь осторожно прощупал лубок, наложенный Томасом, а затем прижал ладонь к его грудной клетке, чуть пониже ребер. Файлан резко дернулся и со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Кость вправили на совесть, тут придраться не к чему, — хмуро констатировал Оуэн, быстро перебирая стеклянные флаконы в сумке. — Но ребра сильно отбиты, внутри скапливается жидкость, отсюда и хрипы. А из-за марша под дождем воспаление переросло в тяжелую лихорадку. Если не сбить жар сейчас, к рассвету его сердце не выдержит нагрузки.

Рэйвен почувствовала, как мир вокруг нее покачнулся.

— Что нужно сделать? Я помогу. Я могу держать, могу…

— Придержи его голову, — Оуэн достал маленькую фаянсовую баночку и чистую тряпицу. — Нужно приподнять его, чтобы не захлебнулся.

Рэйвен тут же скользнула ладонью под затылок Файлана, бережно приподнимая его. Лекарь ловко откупорил флакон со спиртом, плеснул на чистую тряпку и принялся быстро обтирать шею, виски и грудь парня, сбивая внешний жар. Затем он достал из бумажного пакета щепотку сероватого порошка.

— Это вытяжка из коры белой ивы и горного корня. Горечь страшная, но жар снимает за полчаса. Разожми ему челюсти. Только аккуратно.

Рэйвен, у которой пальцы дрожали от напряжения, осторожно надавила на уголки рта Файлана. Парень сопротивлялся, его челюсти были словно сведены судорогой, но Оуэн точным движением всыпал порошок прямо ему на язык и следом влил несколько капель воды из своей фляги.

Файлан закашлял, захрипел, но лекарь мягко зажал ему рот, заставляя сглотнуть лекарство.

— Вот так. Хорошо, — Оуэн выдохнул и принялся доставать длинный серый бинт, чтобы плотнее зафиксировать сломанное предплечье к телу, уберегая от тряски. — Теперь нужно перевязать, чтобы при ходьбе ребра не гуляли. Помоги мне приподнять его.

Рэйвен действовала механически, беспрекословно подчиняясь командам лекаря. Она обхватила парня за пояс, приподнимая его обмякшее, горячее тело, пока Оуэн быстрыми, тугими витками стягивал его грудную клетку бинтами.

Вспышка молнии на секунду озарила их троих, и Рэйвен невольно подняла глаза на Оуэна. В его лице не было страха перед всадниками, только сосредоточенность человека, который знал свою работу. В этот момент что-то внутри нее сдвинулось. Она вдруг осознала, что в этой безликой, сломленной шеренге избранных они больше не были одиноки. У каждого из них была своя ценность. Оуэн спасал жизни. Она умела чинить то, что казалось безнадежно испорченным.

Когда с перевязкой было покончено, Файлан дышал уже чуть ровнее. Его судорожный озноб начал постепенно утихать, а на лбу выступила крупная, холодная испарина: знак того, что лекарство начало действовать.

— Спасибо… — прошептала Рэйвен, бережно опуская голову парня обратно на свои колени. — Я не знаю, как вас благодарить.

Оуэн устало улыбнулся, вытирая руки и закрывая аптечку. Медные застежки на его сумке тихо звякнули.

— Не за что, девочка. Мы все в одной лодке. Если мы не будем помогать друг другу, этот Двор сожрет нас поодиночке еще до того, как мы дойдем до дворца. Караул у них крепкий, но они не смотрят на нас как на людей. Для них мы — просто рабочий скот, который должен дойти до места назначения в целости. Вот и все.

Он поднялся, накинул капюшон плаща и, бросив короткий взгляд на застывшего невдалеке всадника, тихо добавил:

— Следи за его дыханием. Если к утру жар не спадет, дай мне знать. Постарайся поспать тоже, если сможешь. Завтра путь будет еще тяжелее.

Лекарь растворился в темноте и шуме дождя, оставив Рэйвен наедине с Файланом. Гроза над лесом продолжала бушевать, молнии раскалывали небо на части, но гул в ее слуховом аппарате наконец-то утих, сменившись ровным, тихим сопением идущего на поправку парня.

Рэйвен уперлась спиной о влажный ствол дерева, крепко обняв Файлана одной рукой и уткнувшись носом в его волосы. Они выживут, обязательно выживут. Она сделает для этого все возможное.

Час тянулся за часом, пока безумное зарево в небесах наконец не сменилось глухим, ровным рокотом уходящей грозы. Неумолимый ливень превратился в ленивую, редкую капель, тяжело падавшую с раскидистых ветвей тиса на мокрую землю.

Рэйвен не смыкала глаз. Она чутко вслушивалась в каждый вдох Файлана, боясь, что спасительное действие порошка Оуэна прекратится. Но чудо произошло — кожа парня под ее ладонью постепенно остывала, дышать ему стало заметно легче, а судорожная дрожь уступила место глубокому, спокойному сну.

Глубоко в ночи, когда она слегка задремала, Файлан вдруг шевельнулся. Из его груди вырвался тихий, прерывистый стон, и он медленно, с трудом открыл свой единственный здоровый глаз. В темноте леса, едва разбавленной тусклым свечением мха, его взгляд долго блуждал по кроне дерева, пока наконец не остановился на лице Рэйвен.

— Рэйвен… — его голос был сухим и едва слышным.

— Я здесь, я тут, — она мгновенно подалась вперед, бережно ловя его здоровую ладонь и прижимая к своей щеке. — Не шевелись, пожалуйста. Лекарь Оуэн перевязал тебе ребра и зафиксировал руку. Тебе нельзя двигаться.

Файлан слабо, едва заметно улыбнулся разбитыми губами, но взгляд его оставался тусклым и пугающе серьезным. Лекарство сбило жар, вернув ему ясность мысли, а вместе с ней и полное осознание того, где они находились. Он перевел взгляд в сторону, где у самой кромки поляны, подобно черным каменным изваяниям, все так же неподвижно застыли всадники.

— Они не повернут назад, верно? — тихо спросил он, и в его груди снова что-то хрипло свистнуло. — Мы действительно… уходим.

Рэйвен сглотнула горький комок, подступивший к горлу, и лишь крепче сжала его холодные пальцы. Ей хотелось солгать, подбодрить его, сказать, что отец что-нибудь придумает, но они оба знали правду. Обратной дороги из вересковых пустошей не существовало.

Файлан помолчал, собираясь с силами, а затем медленно, превозмогая боль, повернул голову к ней.

— Рэйвен, послушай меня, — в его сиплом голосе звенящей струной натянулась тяжелая, взрослая решимость. — Мы должны поговорить. Прямо сейчас, пока у меня есть силы. Нам нужно… попрощаться. На всякий случай.

— Нет! Даже не думай об этом! — зло перебила она его, чувствуя, как глаза снова начинает обжигать слезами. — Оуэн сказал, что ты поправишься! Жар спал, кость срастется, ты…

— Я не про смерть, глупенькая, — мягко, но настойчиво перебил он ее, и его пальцы слабо ответили на ее рукопожатие. — Посмотри на меня. Я едва волочу ноги. Рука сломана, ребра отбиты. Нас везут ко Двору как рабочую силу. Как думаешь, что они делают с теми, как работать не может? С теми, кто обуза?

Рэйвен замерла, и ее сердце пропустило удар. Об этом она боялась думать больше всего.

— Старейшины говорили, что Двор забирает мастеров, — продолжал Файлан, и его единственный глаз лихорадочно блестел в полумраке. — Ты — первоклассный механик, Рэйвен. Ты им нужна. Твои руки, твой ум — они оценят это. А я… я просто пекарь, который сейчас даже мешок муки поднять не сможет. Нас разделят, как только мы придем. Или… или они просто избавятся от меня по дороге. Поэтому мы должны быть готовы. Я хочу, чтобы ты пообещала мне: если меня заберут или оставят, ты не станешь делать глупостей. Ты будешь жить. Будешь чинить их проклятые мельницы, но останешься живой. Обещай мне.

Этот разговор ломал ее изнутри, крошил безжалостно и неумолимо, не оставляя ничего за собой. Рэйвен сердито тряхнула головой, и горячие слезы брызнули у нее из глаз, падая на его куртку.

— Не смей так говорить! — прошептала она, и ее голос задрожал от ярости и боли. — Не смей сдаваться! Я люблю тебя. Слышишь? Люблю! И я ни за что, никогда не отдам тебя этим тварям. Если они попытаются забрать тебя, я… я найду способ стать им полезной за нас двоих. Починю все, что они прикажут, заставлю их нуждаться во мне, считаться со мной. Но ты будешь рядом. И мы пройдем через это вместе.

Файлан смотрел на нее с такой щемящей нежность, что у Рэйвен перехватило дыхание. Он медленно просунул здоровую руку под воротник своей промокшей рубахи и потянул за прочную кожаную веревку.

С тихим металлическим звуком наружу показалась маленькая, потемневшая от времени деталь. Это было небольшое латунное зубчатое колесико от старых часов, которое восьмилетняя Рэйвен когда-то лично обточила, сгладив острые края, и неумело выбила на нем их инициалы. Она подарила ее Файлану, когда ему исполнилось десять лет, в знак благодарности за то, что заступился за нее, когда двое соседских мальчишек зажали ее в переулке и попытались снять с нее слуховой аппарат. Они всегда дразнили ее, обзывали глухой, но тогда он встал между ними и заставил всех замолчать.

Он носил эту железку на шее двенадцать лет. Не снимая. Она давно уже стала частью его самого.

— Помнишь? — тихо спросил он, перебирая пальцами латунные зубья. — Ты тогда сказала, что пока эта шестеренка крутится, мы всегда будем заодно. Она все еще крутится, Рэйвен. И что бы ни случилось там, за холмами… никто не сможет ее у меня отнять. Потому что я тоже люблю тебя.

Рэйвен прижалась лбом к его здоровому плечу, давая волю беззвучным, горьким слезам. На этот раз это были не слезы бессилия — в ее груди, прямо под ребрами, расправляла плечи та самая глухая, опаляющая ярость, которая помогала справляться с самым непокорным железом. Они могли быть смертными, могли быть рабочим скотом в глазах Бессмертного двора, но у них было то, чего у фейри, с их фарфоровой кожей и бездонными глазами, никогда не водилось.

Она осторожно, стараясь не задеть перевязанные ребра, обняла Файлана, утыкаясь носом в его шею. Парень прижал ее к себе здоровой рукой, перебирая пальцами ее светлые, мокрые от дождя волосы. Больше они не произнесли ни слова. Слова были не нужны.

Они сидели в обнимку посреди чужого, светящегося мертвым светом леса, укрытые тяжелой кроной тиса. Вокруг тихо и мерно шелестел утихающий дождь, капли стучали по листьям. В этой звенящей ночной тишине, на самой границе двух миров, они просто сидели и вместе ждали рассвета, который должен был принести с собой новую, пугающую и неизведанную жизнь.