ВОЙНА БОГОВ

— …в казармах клопы завелись!

Лестница. Кот ступил на первую ступень, не глядя, нащупал край лапой, перенёс вес. Вторая. Третья. Ступени глухо отзывались под тяжестью его тела. Пальцы на лапах жадно цеплялись за перила, не открывая глаз.

— Клопы, господин Кот! Спать невозможно!

Лицо Кота передёрнулось. Бровь дрогнула, усы опустились — гримаса боли, которую он не мог сдержать.

Служащий пыхтел сзади, хватался за стену, его шаги были чаще, мельче, он никак не мог подстроиться под ритм Кота.

— Люди измотаны, того гляди в карауле заснут!

Четвёртая ступень. Пятая. Кот шёл, не сбавляя хода.

Каждое слово служащего врезалось в висок, и морда Кота кривилась всё сильнее — губы сжимались, ноздри раздувались, между бровей пролегла глубокая складка.

— Требуют, чтоб Маэль наслал мор на эту нечисть!

Шестая. Седьмая. Голос за спиной срывался на хрип, слова налезали друг на друга, тянулись, расплывались, как смола.

Восьмая.

Он ступил на площадку. Впереди — коридор, ровный, без ступеней. Кот пошёл быстрее, теперь уже не нащупывая, просто вперёд.

— Господин Кот! — голос сзади уже не поспевал, отставал, тонул в собственных выдохах.

Кот шёл. Слышал только свои шаги — тяжёлые, усталые, глухо шуршащие по камню.

Лицо его постепенно разглаживалось — бровь поднялась, усы расслабились, складка между бровями исчезла. Он остановился, дождался пока его нагонят и произнёс:

— Пусть бельё прокипятят. Щели в кроватях дёгтем помажут. И полыни насушат, в тряпицы завернут, под матрас положат.

Голос за спиной что-то забормотал — благодарность, слова тонули в дыхании, неразборчивые, растерянные. Шаги стихли. Служащий остался где-то позади.

---

На него обрушился гул, смех, звон посуды, обрывки чужих фраз.

Сквозь этот шум пробился нежный женский голос:

— Доброе утро. Что пожелаете?

Кот приоткрыл глаза и увидел стройные, аккуратные ряды ассортимента. Свежая выпечка — пышные булки, посыпанные мукой, хлебные караваи с хрустящей коркой, слоёные пирожки, источающие маслянистый жар. Рыба — серебристая, выложенная на ледяную крошку, и рядом с ней — запечённые тушки, истекающие прозрачным соком. Мясные нарезки — тонкие ломтики копчёного окорока, свиные рёбрышки в медовой глазури. Сыры — от рассыпчатых белых до тёмно-жёлтых, с прожилками благородной плесени. Овощи — горками, яркие, будто только с грядки. И над всем этим — пар, ароматы, тепло.

Ноздри Кота дёрнулись и перед ним развернулась симфония столовой.

Хлеб — дрожжевой, спиртовой, с кисловатым привкусом перебродившей опары, которую сняли ровно в тот миг, когда она начала оседать. Рыба — жирная, с йодистым оттенком морской соли, впитавшейся в чешую ещё до того, как её выпотрошили, и теперь этот йод выжигало горячим маслом, оставляя на поверхности хрустящей корочки лёгкую, едва уловимую горечь. Масло — топлёное, молочное, с нотами ореха и карамели. Травяной настой — мята, ромашка, липовый цвет, всё это парило в кипятке, и пар нёс с собой терпкую, чуть вяжущую свежесть.

Кот задержал взгляд на рыбе. Одна из тушек была заметно крупнее остальных.

— Удачная поставка, — заметил он.

Женщина в белом фартуке проследила за его взглядом и расплылась в улыбке.

— Старина Хольгер постарался на славу. В последнее время вся продукция подтянулась — не только рыба стала крупнее, но и мука светлее...

— Маркуса, — быстро добавил Кот.

Женщина в белом кивнула.

— ...и птица крупнее...

— Бранна.

Женщина кивнула.

— ...а также грибы, там вообще второй урожай сняли за сезон.

— Орвига.

— Орвина.

— Точно. Вы правы.

— Ходит слух, что помогает им один талантливый парень. Совсем юный, а уже чинит конвейеры Маэля.

— Это хорошо, — сказал Кот.

— Нам очень повезло, — сказала она.

Кот одобрительно кивнул, ещё раз окинув ассортимент взглядом. Чуть поодаль он увидел одну единственную колбасу. Она была толстая, в натуральной оболочке, перевязанная бечёвкой, натёртая чесноком и перцем. Она лежала на отдельной доске, и рядом с ней — острый нож для нарезки.

Кот повёл носом и вдруг — удар.

Из-под чесночного облака, из-под дымной завесы копчения, пробился другой запах. Тяжёлый, сладковато-гнилостный. Так пахнет мёртвое, когда оно уже не просто умерло, а начало разлагаться. Сероводород — тухлое яйцо, но глубже, животное. Аммиачный оттенок разлагающегося белка. И под всем этим — едва уловимая нота серы, как будто где-то глубоко внутри колбасы шла своя, маленькая, беззвучная война.

Он перевёл взгляд на женщину в белом фартуке и колпаке. Она улыбалась, чуть склонив голову, готовая принять заказ.

— Будьте добры, вон ту рыбку, хлеб и чай, — произнёс Кот. — И мёд, если найдётся.

— Сию минуту.

Она потянулась за тарелкой.

— И ещё. Вон та колбаса, в дальнем ряду. Она испортилась.

Женщина замерла. Разносчица ахнула и выронила поднос — тот грохнулся на пол, кружки и тарелки покатились в разные стороны. Девушка бросилась их собирать, но руки дрожали, и она только размазывала лужицу пролитого чая.

По столовой прокатился шорох. «Колбаса испортилась...» — «...испортилась, он сказал...» — «...откуда он знает?..» — «...он даже не принюхивался...»

За крайним столиком парень с веснушками посмотрел на свою тарелку, где лежал ломоть колбасы, и побледнел. Его сосед перехватил его руку, не дав донести кусок до рта. Короткая борьба — и ломоть упал на стол. Оба уставились на него, как на ядовитую змею.

Старуха у окна решительно встала, взяла со своей тарелки нетронутый кусок колбасы, понюхала его, сморщилась и швырнула в помойное ведро с такой силой, что ведро покачнулось. Кто-то за соседним столом проводил её взглядом и сделал то же самое. Ещё один. Ещё. Ведро наполнилось колбасой с глухим стуком.

Сержант поднялся, обвёл взглядом своих солдат. Ни слова. Только взгляд. Солдаты, не сговариваясь, сдвинули тарелки с колбасой на край стола — чётко, слаженно, как по команде. Один за другим.

Мальчишка вдруг выплюнул недожёванный кусок прямо на пол. Пожилой солдат рядом с ним одобрительно крякнул и потрепал его по голове.

Кот услышал шаги. Двое. Тяжёлые, уверенные. Они приближались со стороны входа и, приблизившись, обернулись мужским голосом, с надрывом:

— Нам нужна ваша помощь!

И в тот же миг гул столовой осёкся. Разговор за ближним столиком оборвался, будто кто-то задул свечу. Звякнула и затихла ложка. Чей-то смех захлебнулся. В дальнем углу кто-то прошептал: «Это они... те самые...» — и тут же умолк. Тишина легла на плечи каждому, кто был в зале.

Кот повёл носом. Ноздри дрогнули, втянули воздух.

Первым пришёл запах тонкий, благородный — свежие цветы, не приторные, а сдержанные, как букет, поставленный в кабинете у человека, который не позволяет себе лишнего. Лаванда и что-то ещё — можжевельник? — сухое, строгое. Запах человека, который привык к порядку и не терпит грязи ни в одежде, ни в делах.

Второй запах ударил следом — тяжёлый, плотный. Пот, въевшийся в ткань туники за долгие часы на складах и в подвалах. Железная пыль — та, что оседает на коже после прикосновения к старым механизмам. И ещё — зерно. Сухое, тёплое, с оттенком пшеничной шелухи.

Кот обернулся и увидел двоих. Один — сухой, с цепким взглядом, в тёмном мундире без знаков отличия. Он двигался так, будто каждый шаг был пунктом протокола. Второй — грузный, с густыми бровями и красноватым лицом человека, который привык решать вопросы на ходу.

Их взгляд был вопрошающим, устремлённым прямо на Кота.

— Видимо, что-то серьёзное, если сам Министр хозяйства и Комендант безопасности пожаловали вместе, — произнёс Кот, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Серьёзнее некуда, — ответил сухой. — Оборудование пропало. Со склада. Две единицы.

— Приборы точной механики, — добавил грузный. — Опечатаны, пронумерованы. Такие просто так не унести.

Кот не задержался на них ни на мгновение. Он окинул всё огромное, тёмное помещение столовой с её длинными деревянными столами, с тускло пыхтящими газовыми лампами на стенах, с тяжёлыми тенями, что лежали под скамьями. Столовая смотрела на него. Солдат с нашивкой сержанта замер, не донеся ложку до рта. Его сосед, молодой парень с веснушками, вцепился в край стола, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Мастеровой забыл про миску — суп медленно стекал с ложки обратно в тарелку, а он этого не замечал. Разносчица прижала пустой поднос к груди, как ребёнка. Мальчишка лет двенадцати застыл с открытым ртом, и крошки хлеба сыпались с его губ. Старуха у окна приподнялась, опершись дрожащими руками о стол. Девушка с лентой в волосах обернулась и замерла, приоткрыв рот.

Кот взял поднос и направился в угол столовой. Двое двинулись следом.

Те, кто сидел ближе к проходу, отодвигались, давая дорогу. Но не все. Один — молодой, в потёртой тунике — остался сидеть, развернувшись на лавке так, чтобы лучше видеть. Он следил за Котом, чуть прищурившись, и что-то быстро царапал углём на клочке пергамента, прикрывая написанное ладонью.

Другой — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, — наоборот, встал и прижал руку к груди, низко поклонившись. Его сосед, не вставая, потянул себя за ухо и что-то зашептал, косясь на сухого в тёмном мундире.

Разносчица, уже подобравшая поднос, снова чуть не выронила его — на этот раз потому, что попятилась, давая дорогу, и споткнулась о чью-то вытянутую ногу. Кто-то прыснул. Кто-то шикнул.

За дальним столиком, у окна, было тише. Кот опустился на лавку, поставил поднос перед собой. Грузный тяжело сел напротив. Сухой остался стоять, но через мгновение тоже опустился на край лавки — сбоку, будто не хотел, чтобы его видели говорящим.

— Так, — произнёс Кот, беря вилку и нож. — Продолжайте.

Грузный подался вперёд. Локти на стол, пальцы сплелись в замок:

— Одну из пропавших единиц уже пытались продать. На чёрном рынке. Мои люди засекли. Продавец опознан.

За соседним столиком мастеровой выронил ложку. Она звякнула о край миски и упала на пол. Он даже не наклонился её поднять. Солдат с нашивкой сержанта поднял голову и посмотрел на сухого — долгим, тяжёлым взглядом.

Сухой продолжил — тише, но жёстче:

— Это вор. Тот самый, что сидит у меня в Трибунале. Две недели как за решёткой.

Женщина с ребёнком на руках вскочила и пересела на другую лавку, подальше. Её муж, оставшийся на месте, проводил её взглядом и медленно положил ладонь на рукоять ножа.

Парень с веснушками, тот самый, что выронил колбасу, вдруг встал и пересел поближе к компании — открыто, нахально, придвинув свою тарелку к соседнему столу. На него зашикали, но он только отмахнулся.

Кот отрезал кусок рыбы, отправил в рот, медленно прожевал.

— Сидит?

— Сидит, — отрезал сухой. — Я лично проверил. Камера заперта, печати целы.

Старуха у окна замерла со сложенными ладонями в молитве. Мастеровой наконец наклонился за ложкой, но не сводил глаз с троих за угловым столиком. Парень, царапавший заметки, вывел последнее слово и подчеркнул его двумя жирными линиями.

Грузный всплеснул руками:

— Но кто-то же продал! Свидетели есть! Они описали его в точности — рост, лицо, шрам на подбородке. Это он!

Парень с веснушками замер с открытым ртом. Девушка с лентой в волосах, не глядя, схватила за руку свою соседку и сжала так, что та ойкнула.

Разносчица, та самая, что уронила поднос, теперь стояла у стойки и не дышала. Поднос она так и не подняла.

Кот отпил чай. Поставил кружку. Принялся за хлеб.

— Конвой, — произнёс он. — Кто дежурил в ту ночь?

Сухой выпрямился:

— Трое. Я допрашивал каждого. Они помнят, что заступили на смену. Помнят, что сдали смену утром. А что было между — пусто.

Кот перестал жевать. Положил вилку. В наступившей тишине этот звук прозвучал как удар молотка по наковальне.

Солдат с нашивкой медленно поднялся. Не агрессивно — скорее, как встают на суде. Рядом с ним поднялся второй. Третий. Четверо солдат стояли плечом к плечу, глядя на сухого. Сержант положил руку на плечо мальчишки и притянул его ближе.

— Пусто?

— Как будто часть ночи вырезали из головы. Я не могу объяснить, как вор вышел из камеры и вернулся обратно, не сломав ни одной печати. Не могу объяснить, куда делось оборудование. И не могу объяснить, что с моими людьми.

Старуха со сложенными ладонями наконец поклонилась, прижала ладонь к губам и застыла. Кто-то в дальнем углу прошептал: «Колдовство...» — и осёкся. Парень с веснушками обхватил себя руками. Девушка с лентой уткнулась лицом в плечо соседки.

Кот доел рыбу. Промокнул усы салфеткой. Поднялся.

— И вы хотите, чтобы я с ним поговорил.

— Да, — выдохнул грузный. — С вором. И с конвоирами.

Парень, царапавший заметки, замер с углём в пальцах. Мальчишка, тот самый, что выплюнул колбасу, теперь сидел тихо и только переводил взгляд с Кота на министров и обратно. Солдаты всё ещё стояли.

Кот взял поднос, отнёс его к стойке. Двое поднялись и двинулись за ним. Разносчица посторонилась и наклонилась, подбирая с пола последнюю кружку. Старуха проводила их долгим взглядом и, когда они поравнялись с ней, тихо сказала: «Храни вас боги». Сухой чуть заметно кивнул.

Кот свернул в боковой коридор. Двое остановились в дверях ванной.

Он открыл воду, сполоснул лапы.

— Кто последним видел вора в камере до той ночи? — спросил он, беря щётку.

— Дневная смена. Я уточню имена.

— Уточните. — Кот обмакнул щётку в порошок и принялся чистить зубы. — И проверьте, кто из охраны имел доступ к печатям в ту неделю.

Грузный переглянулся с сухим. В зеркале их взгляды встретились.

— Думаете, это был кто-то из своих?

Кот прополоскал рот, выплюнул воду, вытер усы. Посмотрел на себя в зеркало.

— Я пока ничего не думаю. Но если конвоиры ничего не помнят — значит, кто-то сделал так, чтобы они не помнили. А для этого нужен доступ. К телу. Или к голове.

Он отложил щётку и двинулся обратно в зал. Двое шагали следом.

В зале снова стало тихо. Солдаты, всё ещё стоявшие, вытянулись. Сержант отдал честь — не по уставу, а как отдают честь старому другу. Мальчишка рядом с ним тоже поднёс ладонь к виску. Парень с веснушками вскочил, опрокинув кружку. Парень с заметками поднял голову и встретился взглядом с сухим — и тут же отдёрнул глаза.

— И ещё, — произнёс Кот, проходя между столиками. — Вы говорили, свидетели опознали вора. Кто именно? Кто его видел на рынке?

— Перекупщик, — ответил грузный. — Старьёвщик с восточного базара. Мы взяли его, он показал на вора без колебаний.

— И вы уверены, что он не лжёт?

Грузный хотел ответить, но осёкся. Кот уже поднимался по лестнице.

Приёмная встретила их тишиной. Джек сидел за столом, выводя что-то на пергаменте. Рядом с ним стоял тот самый служащий, что прибегал с клопами — он открыл рот, но Джек едва заметно покачал головой, и служащий осёкся.

— Я на рынок и с министрами, — произнёс Кот. — Просители подождут. Сеансы перенеси на после обеда.

Джек склонил голову и сделал пометку на пергаменте.

— Если что-то срочное — ты знаешь, где меня искать.

— Да, — ответил Джек.

Кот обернулся к двоим.

— Заедем на рынок. Я хочу сам поговорить с этим перекупщиком.

Грузный кивнул. Сухой уже открывал дверь.

Кот взял с крюка у двери свою сумку — старую, кожаную, с потёртым ремешком — и перекинул через плечо. Двое двинулись за ним.

Служащий с клопами посторонился, вжимаясь в стену. Кот прошёл мимо, не глядя.

На улице их ждали. Пять человек. Кучер — пожилой, с седыми усами, в тяжёлом плаще — сидел на козлах, лениво перебирая вожжи. Четверо конных телохранителей выстроились по обе стороны от повозки. Кони всхрапывали, раздувая ноздри, но стояли смирно.

— Куда едем? — спросил кучер, не оборачиваясь.

— На рынок, — ответил сухой. — Восточный базар.

Телохранители переглянулись. Один — молодой, с выбивающимися из-под шлема светлыми волосами — чуть наклонился к своему соседу и что-то шепнул. Сосед пожал плечами.

Кот забрался в повозку первым. Грузный крякнул, подтянулся следом. Сухой сел напротив, прямой, как древко копья. Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, и повозка тронулась.

Телохранители пристроились по бокам — двое спереди, двое сзади. Цокот копыт, скрип рессор, глухой стук колёс по брусчатке.

За окном поплыли серые стены Цитадели. Исполины уходили вверх, теряясь в дымке. По их жилам пробегала пульсирующая волна бледного свечения — ровная, ритмичная, как дыхание спящего зверя. Узкие улочки сменялись широкими проспектами. Кое-где горели газовые фонари — даже днём их не гасили, и голубое пламя дрожало под порывами ветра. Прохожие жались к стенам, уступая дорогу повозке с охраной. Кто-то кланялся, кто-то просто отворачивался.

Грузный откинулся на сиденье и посмотрел на Кота.

— Вы молчали всю дорогу от столовой. А теперь смотрите в окно так, будто уже всё поняли. Что вы думаете?

Кот перевёл взгляд от окна. Помолчал. Потом заговорил — негромко, но отчётливо, и каждое слово ложилось в такт стуку колёс.

— Вор сидит в камере. Печати целы. Это факт. Свидетели опознали его на рынке. Это тоже факт. Если оба факта верны, то на рынке был не вор. Некто, похожий на него. Имитатор.

Сухой чуть наклонил голову.

— Вы хотите сказать, что кто-то загримировался под вора, проник на склад и украл оборудование?

— Именно. Склад не секрет. Любой работяга знает, где что лежит. Имитатору достаточно было войти и взять. А чтобы отвести подозрения, он выбрал известного вора, только не учёл того факта, что тот на момент кражи окажется за решёткой.

Грузный нахмурился.

— А конвой?

— Конвой спал, — Кот пожал плечами. — Ночью все спят. Это естественно, а про пустоту ляпнули, чтобы не получить выговор.

Сухой и грузный переглянулись. В повозке повисла пауза.

— Но как тогда вор оказался на рынке? — спросил грузный. — Свидетели же его видели.

— Не его. Имитатора. Того, кто на него похож. Свидетели видели знакомое лицо и указали на вора. Это естественная ошибка.

Сухой медленно кивнул.

— Логично.

— Теперь нам осталось это проверить или опровергнуть, и тогда всё станет известно, — сказал Кот.

Кот снова отвернулся к окну.

Повозка качнулась, сворачивая на широкий проспект. За окном показались первые ряды рыночных палаток. Пёстрые ткани, горы овощей, связки сушёной рыбы. Толпа густела. Крики торговцев пробивались сквозь стук колёс.

— Приехали, — сказал сухой.

Повозка остановилась. Телохранители спешились, занимая позиции по обе стороны. Кучер откинул дверцу.

Кот выбрался первым. Рынок обрушился на него запахами, криками, красками. Толпа расступалась перед охраной — нехотя, с любопытством оглядываясь на высокого серого Кота с сумкой через плечо.

— Где перекупщик? — спросил Кот.

— В конце ряда, — ответил грузный. — У него своя лавка.

— Тогда идёмте. И по дороге, — Кот поправил ремешок сумки.

И он двинулся вглубь рынка. Телохранители сомкнули строй. Толпа текла мимо, бурля и перешёптываясь. Кто-то показывал пальцем на Кота. Кто-то цыкал на детей, чтобы не глазели.

Они подошли к лавке. Старая вывеска скрипела на ветру. Дверь была закрыта. Комендант остановился и едва заметным движением головы указал двоим телохранителям на дверь. Те переглянулись, шагнули вперёд и скрылись внутри.

Почти сразу из лавки донёсся шум. Что-то упало и покатилось по полу. Звон разбитой посуды. Торопливый, сбивчивый голос: «Вы кто? Что вам нужно? Я честный...» — и тут же глухой удар. Голос осёкся. Ещё удар. Ещё. Потом тишина.

Комендант выждал пару секунд и произнёс:

— Заходим.

И первым толкнул дверь.

Кот вошёл следом. Министр хозяйства шагнул за ним и остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, но он молчал.

В лавке было темно и тесно. Один телохранитель держал перекупщика, заломив ему руки за спину. Лицо перекупщика было красным — то ли от страха, то ли от боли. На скуле наливался синяк. Из разбитой губы текла кровь.

Комендант остановился напротив. Перекупщик, увидев его, дёрнулся и открыл рот, чтобы что-то сказать. Второй телохранитель без замаха ударил его кулаком в живот. Глухой, влажный звук. Перекупщик хрипнул и обмяк.

Комендант чуть приоткрыл рот, обнажив зубы, словно желая что-то сказать, но ничего не говорил, пока телохранитель, заметив это, не схватил перекупщика за волосы и резко не задрал его голову вверх. Искажённое болью лицо — красное, с разбитой губой и слезящимися глазами — оказалось направлено прямо на Коменданта. Перекупщик дышал рвано, через рот.

— Кто пытался продать тебе оборудование? — произнёс Комендант ровно.

Перекупщик замешкался, и телохранитель снова ударил его в живот. Перекупщик сложился пополам, насколько позволял захват. Из горла вырвался сдавленный стон.

Кот шагнул к Коменданту и тронул его за плечо.

— На пару слов.

Комендант кивнул. Они вышли за дверь и остановились у стены лавки, под облезшей вывеской. Изнутри доносились глухие удары. Размеренные. Методичные. И тихие, сдавленные вскрики.

Кот заговорил почти беззвучно — одними губами, так, чтобы слышал только Комендант.

— Это обязательно?

Комендант посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало.

— Служба требует. Иначе не говорят.

Новый удар. Крик оборвался на полуслове.

— И тянут время, — добавил Комендант. — Вы же знаете.

Кот помолчал. Из лавки донёсся сдавленный голос перекупщика:

— Я всё скажу! Всё! Пожалуйста...

Кот коротко кивнул и первым шагнул обратно в лавку.

Перекупщик уже не сопротивлялся. Он висел на руках телохранителя, голова опущена, дыхание рваное. Тот, что бил, вновь схватил его за волосы и ждал. Министр хозяйства по-прежнему стоял у двери и не проронил ни слова.

— Ещё раз, — произнёс Комендант. — Медленно и по порядку. Кто это был?

— Вор, — прохрипел перекупщик. — Тот самый, про которого все говорят. Шрам на подбородке. Рост — чуть выше меня. Одет в серое. Всё как обычно.

— Когда он пришёл?

— Прошлой ночью.

— Он принёс прибор?

— Да.

Комендант выпрямился и посмотрел на Кота. Кот шагнул вперёд. Один шаг. Не нависая. Не угрожая. Просто приблизился.

— В его поведении было что-нибудь странное? В голосе, в поведении? — спросил Кот.

Перекупщик перевёл на него взгляд. Его глаза на мгновение остекленели.

— Всё было странное. Он молчал. Вообще. Я ему: «Чего хочешь?» — молчит. Я ему цену назвал — молчит. Даже не кивнул. Я ему деньги в руку вложил — он взял и ушёл. Ни слова. Ни звука.

Перекупщик облизал разбитую губу.

— Я ему рукой перед лицом махнул — даже не моргнул. Глаза пустые. Как у мёртвой рыбы. Смотрит на тебя — и не видит.

Он сглотнул.

— И прибор тяжёлый. Я его еле поднял. А он держал руками, как пустой мешок. Поставил на прилавок — даже не крякнул. Я потом сам попробовал поднять — чуть спину не сорвал.

— Может, он силач? — спросил Министр хозяйства от двери.

— Да нет же! Я знаю этого вора. Он щуплый. Он мешок зерна с трудом таскает. А этот держал прибор, будто тот ничего не весил. Это был не он. Лицо — его. А тело — чужое.

Перекупщик замолчал. В лавке стало тихо.

— Я ему говорю: «Заходи ещё, если что будет», — а он развернулся и ушёл. Даже не моргнул. Как кукла. Будто сам не свой.

Кот смотрел на перекупщика. Потом медленно кивнул.

— Спасибо. Вы были полезны. Прошу прощения за беспокойство.

Перекупщик, осмелев, сплюнул кровью на пол.

— Полезен? Скажите спасибо, что я вообще с вами разговариваю! Я мог бы и промолчать. Я честный торговец. А вы врываетесь сюда с охраной, как к бандиту...

Один из телохранителей сделал шаг вперёд и молча положил руку на рукоять меча. Перекупщик осёкся. Посмотрел на эту руку, на спокойное лицо охранника.