ВОЙНА БОГОВ

— Ну, я... как бы... раньше всё было нормально, вроде. Она... — смущаясь, он начинает слегка заикаться, — она... была такой милой, хорошей. Мы с ней... ну, я думал, всё хорошо.

Кот:

— Понимаю. А потом что произошло?

Алекс:

— Ну, потом она… сначала было так: она вроде весёлая, всё так, как раньше. А потом — бах! — она стала холодной, тоже… иногда игнорировала, что я говорил, и… я сам не понимал, что у неё.

Кот:

— И у вас создавалось ощущение, что она меняется очень быстро, будто вообще другой человек?

Алекс:

— Да… точно. И я не мог понять, что я делаю не так. Я, честно… мне даже... страшно думать, что она вообще может уйти, и я даже не знаю, что делать.

Кот:

— А вы вообще пробовали поговорить с ней прямо, спросить, что происходит?

Задумавшись, Алекс, заикаясь, произнёс:

— Эээ… Я… я пытался, правда, но у меня — было заметно, как в его сердце вспыхнул страх и губами чуть бормочет — не получалось. Я всё время заикаюсь и… и не умею ясно объяснить. И я боюсь, что она просто меня не слушает.

Кот:

— Что вы предприняли?

Алекс:

— Я… я вот… еле-еле смог уговорить её — пауза, заикается — пойти… на семейную терапию. Сам очень боялся, что… всё это… ничего не изменится или… только станет хуже, понимаете?

Кот:

— Это очень больно скрывать свои чувства и бояться их проявлять. Но есть способ — постепенно учиться чаще говорить о них спокойно и искренне, даже если трудно.

Алекс глубоко вздохнул и, заикаясь, продолжил:

— Я хочу… я действительно хочу что-то изменить, но я не знаю, как… И мне страшно, очень.

Кот тяжело вздохнул, перевёл взгляд на Мари.

— Здравствуйте, Мари. Спасибо, что пришли. Я хотел бы сразу уточнить, что я понимаю ситуацию так: Алекс очень переживает по поводу ваших отношений, он чувствует, что возникают трудности, что есть некое напряжение, и, в целом, он опасается, что ситуация может ухудшиться. Правильно ли я понимаю, вам кажется, что это не так?

Мари, холодно, резко, с недоверием:

— Честно говоря, я считаю, что он просто преувеличивает. У нас всё отлично. Он — очень чувствительный человек, слишком зациклен на своих эмоциях, и всё это — из-за того, что он сам себе придумал.

Кот:

— Понимаю вашу точку зрения. Но сам Алекс говорит, что чувствует себя плохо, что его тревожит и тревожит ваше отношение.

Мари, скептически:

— Ну, он, наверное, просто хочет, чтобы я почувствовала за него вину. Мы — взрослые люди, и у нас всё стабильно. Он, конечно, немного эмоциональный, но я считаю, что все эти разговоры не имеют смысла.

Кот:

— Понимаю. А вы считаете, что в ваших отношениях всё хорошо и проблем нет?

Мари:

— Конечно. Всё у нас нормально. Такие истории — просто его воображение. Мы спокойно можем и сами разобраться, если что. Серьёзных конфликтов у нас не было, и я не вижу смысла тратить время на это.

Кот, внимательно, с лёгким напряжением в голосе задаёт следующий вопрос:

— Мари, если всё действительно так идеально, как вы говорите, почему тогда Алекс так сильно переживает? Почему его тревога не утихает, а наоборот — кажется, растёт с каждым разом?

Мари, смотря прямо в глаза, отвечает:

— Ну, вероятно, он слишком мнительный. Может, у него просто фантазии разыгрались. Или он переживает из-за своих внутренних проблем, а я тут ни при чём.

Кот кивает, затем продолжает:

— А вы сами когда-нибудь замечали, что ваше общение с Алексом становится напряжённым или холодным? Бывает ли так, что вы вдруг чувствуете, что вас что-то тревожит, даже если не говорите об этом вслух?

Мари чуть смущается, отвечает:

— Может быть, иногда. Но я так привыкла держать всё внутри, не показывать слабости. У нас всё прекрасно, и я не хочу на этом зацикливаться.

Кот, мягко, но настойчиво:

— А что, по вашему мнению, означает слово «прекрасно» в ваших отношениях? Это постоянное спокойствие, или тут что-то ещё?

Мари, задумавшись, отвечает:

— Наверное, спокойствие. Но я считаю, что если в отношениях есть спокойствие — это и есть счастье.

Кот внимательно качает головой:

— А ведь внутри каждого человека есть так много чувств: страхи, сомнения, тревоги. Не кажется ли вам, что, возможно, ваши внутренние переживания и скрытые чувства — именно те, что мешают вам почувствовать настоящее счастье и открыть сердце?

Мари, хитро улыбаясь, говорит:

— Возможно, вы правы, но я привыкла не показывать свои эмоции, потому что считаю, что это не важно. Главное — знать, что всё стабильно.

Кот, чуть наклоняясь вперёд:

— Мари, а если я скажу, что иногда люди боятся показать свою слабость не потому, что им это не важно, а потому, что внутри есть боль, которой они не могут или не хотят поделиться? Что тогда для вас важнее: правда или иллюзия спокойствия?

Мари замолкает, немного растерянная. В этот момент в её взгляде появляется тень сомнения. А кот добавляет:

— Внутри каждого из нас — важный свет, и если его прятать, он угасает. Иногда лучше прислушаться к своему сердцу, пусть даже и страшно. Потому что без этого истинное счастье остаётся лишь иллюзией.

Между ними воцарилось неловкое молчание, которое первым решился разорвать Кот:

— А представь, что всё у тебя получилось — ты живёшь своей судьбой, ничто не мешает тебе. В какой-то прекрасный момент Мари становится популярной, её имя всё чаще звучит в мужских кругах. Обожествляемая множеством людей, Мари становилась спутницей многих мужчин. И красивых, и элегантных. Кавалеры, что ухаживали за ней, были известны свету. Только ни один из них не соглашался взять её в жёны, и она чувствовала себя всё более одинокой. В мире, полном людей, её сердце оставалось пустым и ищущим неподдельной связи. Она понимала, что за славой часто теряется самое важное — искренность и настоящие чувства.

Многочисленные мужчины говорили ей комплименты, восхищались её красотой и талантами. Но среди всех их слов ей всё чаще казалось, что она только изображает роль, которую ей навязали. Внутри она мечтала о простом спокойствии, о тихой любви, которой никогда не было очевидно в её суете успеха.

Победа и популярность принесли ей временное облегчение, но также — ощущение нехватки. Она задавалась вопросом: «Что я оставлю после себя?» Ведь даже самый яркий свет со временем блекнет, а долгие ночи без сна напоминали, что истинное счастье не достигается славой или признанием, а чем-то более тихим и глубинным.

Твоей гордости хватит лишь на то, чтобы забеременеть и родить от него. И прославиться на весь мир. В твоей жизни появится множество мужчин, а имя твоего сына станет нарицательным — «сынок шлюхи». Не понимаю, зачем так жестоко измываться над детьми, превращая их в жертв своей судьбы. А что до Алекса — представь, каким станет ему этот мир. Он — как был, так и останется никчёмным, только с новым оскорбительным прозвищем: «рогоносец».

Кот заметил, как Мари проронила слезу. Лицо Алекса было растерянным и на мгновение потерянным.

— Как давно вы ему изменяете? — спросил громко и холодно кот, надменно выдыхая.

Мари негромко проговорила:

— Уже год!

Лицо Алекса было смешанным и испуганным.

Кот хватает Алекса за одежду, немного поднимая его, словно встряхивая его вялое и усталое состояние. Аккуратно отпускает и поправляет ему одежду.

— Послушай меня, Алекс. Настоящий мужчина должен быть смелым и уверенным в себе. Он должен заступиться за свою избранницу в любой ситуации. Даже если знает, что она не права.

Алекс открыл рот, но Кот не дал ему заговорить.

— Мари — это лишь имя. Таких имён тысячи. И любая девушка — лишь показатель качества мужчины. Если она не счастлива с тобой — это не её вина. Это твоя.

— Но я...

— Ты — лишь крохотный зачаток настоящего мужчины, — перебил Кот. — Пока ты не вырастешь, все отношения будут причинять только боль. И в этом виноват ты сам.

Он отпустил Алекса и отступил на шаг.

— Но когда ты поймёшь, каким должен стать, ты поверишь в себя. Пройдёшь множество отношений. Кому-то потребуется десять. Кому-то — больше. А когда переродишься — тогда обретёшь истинную любовь. Того человека, который будет рядом.

Кот помолчал. Алекс смотрел в пол.

— Если она действительно хочет стать счастливой, она будет пытаться тебя изменить. Ради любви. А если ты безнадёжен — она состарится и не обретёт счастья. С тобой она каждый день как цветок увядает. Её мимолётная красота — это самое дорогое сокровище. Жизнь не лишит её любви. Она будет искать её на стороне.

Алекс опустил нос. Кот посмотрел на него и добавил тише:

— Попробуй представить себе жизнь, полностью лишённую любви. Мир бы не существовал. Как бы ты поступил на её месте? Давай, думай. Отвечай.

Кот опустил суровый взгляд на Мари. В один прыжок подхватывает бесчувственную женщину и аккуратно двигается к выходу из комнаты. В тот же миг подскочил Алекс и произнёс:

— Что произошло?

Кот на миг застыл перед роскошной портьерой, скрывавшей анфиладу комнат. Его голос прозвучал ровно, но сквозь спокойствие пробивалась сдерживаемая напряжённость:

— Алекс, выслушай меня. Мари изменяет тебе уже целый год. И полагаю, сейчас тебе стоит просто взять её и отвести отдохнуть.

Мари, не прекращая, до сих пор горько рыдает.

— Вам не следует торопиться с решением. — Горько отвернув свой взгляд, сказал кот и добавил: — Но я бы порекомендовал поторопиться.

Кот нырнул вместе с Мари за занавес. Из-за портьеры, приглушённый тяжёлой тканью, донёсся его голос:

— Как погляжу, ещё никто не пришёл?

Голос Джека ответил что-то неразборчивое.

— Не буду упускать такой шанс. Пойду позавтракаю, пока есть окно. А то совсем нет настроения работать на пустой желудок. — Пауза. — Джек, пригляди пока за Мари.

Шаги — мягкие, кошачьи — удалились куда-то вглубь.

---

Кот вышел в коридор и увидел бегущего к нему служащего — тот размахивал руками, открывал рот, лицо было перекошено от отчаяния.

Кот зажмурился.

— Господин Кот! Господин Кот!

Шаги Кота стали быстрее. Камень под лапами — глухой, ровный, размеренный. Служащий топал следом, тяжело, сбивчиво, никак не мог нагнать.

— Господин Кот, ради всех богов, в казармах…

Дыхание — рваное, со свистом, запнулся, глухо стукнулся плечом о каменную стену.

— …в казармах клопы завелись!

Лестница. Кот ступил на первую ступень, не глядя, нащупал край лапой, перенёс вес. Вторая. Третья. Ступени глухо отзывались под тяжестью его тела. Пальцы на лапах жадно цеплялись за перила, не открывая глаз.

— Клопы, господин Кот! Спать невозможно!

Лицо Кота передёрнулось. Бровь дрогнула, усы опустились — гримаса боли, которую он не мог сдержать.

Служащий пыхтел сзади, хватался за стену, его шаги были чаще, мельче, он никак не мог подстроиться под ритм Кота.

— Люди измотаны, того гляди в карауле заснут!

Четвёртая ступень. Пятая. Кот шёл, не сбавляя хода.

Каждое слово служащего врезалось в висок, и морда Кота кривилась всё сильнее — губы сжимались, ноздри раздувались, между бровей пролегла глубокая складка.

— Требуют, чтоб Маэль наслал мор на эту нечисть!

Шестая. Седьмая. Голос за спиной срывался на хрип, слова налезали друг на друга, тянулись, расплывались, как смола.

Восьмая.

Он ступил на площадку. Впереди — коридор, ровный, без ступеней. Кот пошёл быстрее, теперь уже не нащупывая, просто вперёд.

— Господин Кот! — голос сзади уже не поспевал, отставал, тонул в собственных выдохах.

Кот шёл. Слышал только свои шаги — тяжёлые, усталые, глухо шуршащие по камню.

Лицо его постепенно разглаживалось — бровь поднялась, усы расслабились, складка между бровями исчезла. Он остановился, дождался пока его нагонят и произнёс:

— Пусть бельё прокипятят. Щели в кроватях дёгтем помажут. И полыни насушат, в тряпицы завернут, под матрас положат.

Голос за спиной что-то забормотал — благодарность, слова тонули в дыхании, неразборчивые, растерянные. Шаги стихли. Служащий остался где-то позади.

---

На него обрушился гул, смех, звон посуды, обрывки чужих фраз.

Сквозь этот шум пробился нежный женский голос:

— Доброе утро. Что пожелаете?

Кот приоткрыл глаза и увидел стройные, аккуратные ряды ассортимента. Свежая выпечка — пышные булки, посыпанные мукой, хлебные караваи с хрустящей коркой, слоёные пирожки, источающие маслянистый жар. Рыба — серебристая, выложенная на ледяную крошку, и рядом с ней — запечённые тушки, истекающие прозрачным соком. Мясные нарезки — тонкие ломтики копчёного окорока, свиные рёбрышки в медовой глазури. Сыры — от рассыпчатых белых до тёмно-жёлтых, с прожилками благородной плесени. Овощи — горками, яркие, будто только с грядки. И над всем этим — пар, ароматы, тепло.

Ноздри Кота дёрнулись и перед ним развернулась симфония столовой.

Хлеб — дрожжевой, спиртовой, с кисловатым привкусом перебродившей опары, которую сняли ровно в тот миг, когда она начала оседать. Рыба — жирная, с йодистым оттенком морской соли, впитавшейся в чешую ещё до того, как её выпотрошили, и теперь этот йод выжигало горячим маслом, оставляя на поверхности хрустящей корочки лёгкую, едва уловимую горечь. Масло — топлёное, молочное, с нотами ореха и карамели. Травяной настой — мята, ромашка, липовый цвет, всё это парило в кипятке, и пар нёс с собой терпкую, чуть вяжущую свежесть.

Кот задержал взгляд на рыбе. Одна из тушек была заметно крупнее остальных.

— Удачная поставка, — заметил он.

Женщина в белом фартуке проследила за его взглядом и расплылась в улыбке.

— Старина Хольгер постарался на славу. В последнее время вся продукция подтянулась — не только рыба стала крупнее, но и мука светлее...

— Маркуса, — быстро добавил Кот.

Женщина в белом кивнула.

— ...и птица крупнее...

— Бранна.

Женщина кивнула.

— ...а также грибы, там вообще второй урожай сняли за сезон.

— Орвига.

— Орвина.

— Точно. Вы правы.

— Ходит слух, что помогает им один талантливый парень. Совсем юный, а уже чинит конвейеры Маэля.

— Это хорошо, — сказал Кот.

— Нам очень повезло, — сказала она.

Кот одобрительно кивнул, ещё раз окинув ассортимент взглядом. Чуть поодаль он увидел одну единственную колбасу. Она была толстая, в натуральной оболочке, перевязанная бечёвкой, натёртая чесноком и перцем. Она лежала на отдельной доске, и рядом с ней — острый нож для нарезки.

Кот повёл носом и вдруг — удар.

Из-под чесночного облака, из-под дымной завесы копчения, пробился другой запах. Тяжёлый, сладковато-гнилостный. Так пахнет мёртвое, когда оно уже не просто умерло, а начало разлагаться. Сероводород — тухлое яйцо, но глубже, животное. Аммиачный оттенок разлагающегося белка. И под всем этим — едва уловимая нота серы, как будто где-то глубоко внутри колбасы шла своя, маленькая, беззвучная война.

Он перевёл взгляд на женщину в белом фартуке и колпаке. Она улыбалась, чуть склонив голову, готовая принять заказ.

— Будьте добры, вон ту рыбку, хлеб и чай, — произнёс Кот. — И мёд, если найдётся.

— Сию минуту.

Она потянулась за тарелкой.

— И ещё. Вон та колбаса, в дальнем ряду. Она испортилась.

Женщина замерла. Разносчица ахнула и выронила поднос — тот грохнулся на пол, кружки и тарелки покатились в разные стороны. Девушка бросилась их собирать, но руки дрожали, и она только размазывала лужицу пролитого чая.

По столовой прокатился шорох. «Колбаса испортилась...» — «...испортилась, он сказал...» — «...откуда он знает?..» — «...он даже не принюхивался...»

За крайним столиком парень с веснушками посмотрел на свою тарелку, где лежал ломоть колбасы, и побледнел. Его сосед перехватил его руку, не дав донести кусок до рта. Короткая борьба — и ломоть упал на стол. Оба уставились на него, как на ядовитую змею.

Старуха у окна решительно встала, взяла со своей тарелки нетронутый кусок колбасы, понюхала его, сморщилась и швырнула в помойное ведро с такой силой, что ведро покачнулось. Кто-то за соседним столом проводил её взглядом и сделал то же самое. Ещё один. Ещё. Ведро наполнилось колбасой с глухим стуком.

Сержант поднялся, обвёл взглядом своих солдат. Ни слова. Только взгляд. Солдаты, не сговариваясь, сдвинули тарелки с колбасой на край стола — чётко, слаженно, как по команде. Один за другим.

Мальчишка вдруг выплюнул недожёванный кусок прямо на пол. Пожилой солдат рядом с ним одобрительно крякнул и потрепал его по голове.

Кот услышал шаги. Двое. Тяжёлые, уверенные. Они приближались со стороны входа и, приблизившись, обернулись мужским голосом, с надрывом:

— Нам нужна ваша помощь!

И в тот же миг гул столовой осёкся. Разговор за ближним столиком оборвался, будто кто-то задул свечу. Звякнула и затихла ложка. Чей-то смех захлебнулся. В дальнем углу кто-то прошептал: «Это они... те самые...» — и тут же умолк. Тишина легла на плечи каждому, кто был в зале.

Кот повёл носом. Ноздри дрогнули, втянули воздух.

Первым пришёл запах тонкий, благородный — свежие цветы, не приторные, а сдержанные, как букет, поставленный в кабинете у человека, который не позволяет себе лишнего. Лаванда и что-то ещё — можжевельник? — сухое, строгое. Запах человека, который привык к порядку и не терпит грязи ни в одежде, ни в делах.

Второй запах ударил следом — тяжёлый, плотный. Пот, въевшийся в ткань туники за долгие часы на складах и в подвалах. Железная пыль — та, что оседает на коже после прикосновения к старым механизмам. И ещё — зерно. Сухое, тёплое, с оттенком пшеничной шелухи.

Кот обернулся и увидел двоих. Один — сухой, с цепким взглядом, в тёмном мундире без знаков отличия. Он двигался так, будто каждый шаг был пунктом протокола. Второй — грузный, с густыми бровями и красноватым лицом человека, который привык решать вопросы на ходу.

Их взгляд был вопрошающим, устремлённым прямо на Кота.

— Видимо, что-то серьёзное, если сам Министр хозяйства и Комендант безопасности пожаловали вместе, — произнёс Кот, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Серьёзнее некуда, — ответил сухой. — Оборудование пропало. Со склада. Две единицы.

— Приборы точной механики, — добавил грузный. — Опечатаны, пронумерованы. Такие просто так не унести.

Кот не задержался на них ни на мгновение. Он окинул всё огромное, тёмное помещение столовой с её длинными деревянными столами, с тускло пыхтящими газовыми лампами на стенах, с тяжёлыми тенями, что лежали под скамьями. Столовая смотрела на него. Солдат с нашивкой сержанта замер, не донеся ложку до рта. Его сосед, молодой парень с веснушками, вцепился в край стола, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Мастеровой забыл про миску — суп медленно стекал с ложки обратно в тарелку, а он этого не замечал. Разносчица прижала пустой поднос к груди, как ребёнка. Мальчишка лет двенадцати застыл с открытым ртом, и крошки хлеба сыпались с его губ. Старуха у окна приподнялась, опершись дрожащими руками о стол. Девушка с лентой в волосах обернулась и замерла, приоткрыв рот.

Кот взял поднос и направился в угол столовой. Двое двинулись следом.

Те, кто сидел ближе к проходу, отодвигались, давая дорогу. Но не все. Один — молодой, в потёртой тунике — остался сидеть, развернувшись на лавке так, чтобы лучше видеть. Он следил за Котом, чуть прищурившись, и что-то быстро царапал углём на клочке пергамента, прикрывая написанное ладонью.

Другой — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, — наоборот, встал и прижал руку к груди, низко поклонившись. Его сосед, не вставая, потянул себя за ухо и что-то зашептал, косясь на сухого в тёмном мундире.

Разносчица, уже подобравшая поднос, снова чуть не выронила его — на этот раз потому, что попятилась, давая дорогу, и споткнулась о чью-то вытянутую ногу. Кто-то прыснул. Кто-то шикнул.

За дальним столиком, у окна, было тише. Кот опустился на лавку, поставил поднос перед собой. Грузный тяжело сел напротив. Сухой остался стоять, но через мгновение тоже опустился на край лавки — сбоку, будто не хотел, чтобы его видели говорящим.

— Так, — произнёс Кот, беря вилку и нож. — Продолжайте.

Грузный подался вперёд. Локти на стол, пальцы сплелись в замок:

— Одну из пропавших единиц уже пытались продать. На чёрном рынке. Мои люди засекли. Продавец опознан.

За соседним столиком мастеровой выронил ложку. Она звякнула о край миски и упала на пол. Он даже не наклонился её поднять. Солдат с нашивкой сержанта поднял голову и посмотрел на сухого — долгим, тяжёлым взглядом.

Сухой продолжил — тише, но жёстче:

— Это вор. Тот самый, что сидит у меня в Трибунале. Две недели как за решёткой.

Женщина с ребёнком на руках вскочила и пересела на другую лавку, подальше. Её муж, оставшийся на месте, проводил её взглядом и медленно положил ладонь на рукоять ножа.

Парень с веснушками, тот самый, что выронил колбасу, вдруг встал и пересел поближе к компании — открыто, нахально, придвинув свою тарелку к соседнему столу. На него зашикали, но он только отмахнулся.

Кот отрезал кусок рыбы, отправил в рот, медленно прожевал.

— Сидит?

— Сидит, — отрезал сухой. — Я лично проверил. Камера заперта, печати целы.

Старуха у окна замерла со сложенными ладонями в молитве. Мастеровой наконец наклонился за ложкой, но не сводил глаз с троих за угловым столиком. Парень, царапавший заметки, вывел последнее слово и подчеркнул его двумя жирными линиями.

Грузный всплеснул руками:

— Но кто-то же продал! Свидетели есть! Они описали его в точности — рост, лицо, шрам на подбородке. Это он!

Парень с веснушками замер с открытым ртом. Девушка с лентой в волосах, не глядя, схватила за руку свою соседку и сжала так, что та ойкнула.

Разносчица, та самая, что уронила поднос, теперь стояла у стойки и не дышала. Поднос она так и не подняла.

Кот отпил чай. Поставил кружку. Принялся за хлеб.

— Конвой, — произнёс он. — Кто дежурил в ту ночь?

Сухой выпрямился:

— Трое. Я допрашивал каждого. Они помнят, что заступили на смену. Помнят, что сдали смену утром. А что было между — пусто.

Кот перестал жевать. Положил вилку. В наступившей тишине этот звук прозвучал как удар молотка по наковальне.

Солдат с нашивкой медленно поднялся. Не агрессивно — скорее, как встают на суде. Рядом с ним поднялся второй. Третий. Четверо солдат стояли плечом к плечу, глядя на сухого. Сержант положил руку на плечо мальчишки и притянул его ближе.

— Пусто?

— Как будто часть ночи вырезали из головы. Я не могу объяснить, как вор вышел из камеры и вернулся обратно, не сломав ни одной печати. Не могу объяснить, куда делось оборудование. И не могу объяснить, что с моими людьми.

Старуха со сложенными ладонями наконец поклонилась, прижала ладонь к губам и застыла. Кто-то в дальнем углу прошептал: «Колдовство...» — и осёкся. Парень с веснушками обхватил себя руками. Девушка с лентой уткнулась лицом в плечо соседки.

Кот доел рыбу. Промокнул усы салфеткой. Поднялся.

— И вы хотите, чтобы я с ним поговорил.

— Да, — выдохнул грузный. — С вором. И с конвоирами.

Парень, царапавший заметки, замер с углём в пальцах. Мальчишка, тот самый, что выплюнул колбасу, теперь сидел тихо и только переводил взгляд с Кота на министров и обратно. Солдаты всё ещё стояли.

Кот взял поднос, отнёс его к стойке. Двое поднялись и двинулись за ним. Разносчица посторонилась и наклонилась, подбирая с пола последнюю кружку. Старуха проводила их долгим взглядом и, когда они поравнялись с ней, тихо сказала: «Храни вас боги». Сухой чуть заметно кивнул.

Кот свернул в боковой коридор. Двое остановились в дверях ванной.

Он открыл воду, сполоснул лапы.

— Кто последним видел вора в камере до той ночи? — спросил он, беря щётку.

— Дневная смена. Я уточню имена.

— Уточните. — Кот обмакнул щётку в порошок и принялся чистить зубы. — И проверьте, кто из охраны имел доступ к печатям в ту неделю.

Грузный переглянулся с сухим. В зеркале их взгляды встретились.

— Думаете, это был кто-то из своих?