Последний закат

Или когда в тот же вечер была вынуждена согласиться на интим — только на таких условиях он был готов пустить меня жить — хотя это было последнее, чего мне хотелось тогда. Еще и выслушала уничижительное заявление, что «динамила» его, «строила из себя целку». Но признаться в том, что произошло накануне, я не решилась — и все же было так невыносимо горько и обидно. Но я сделала выбор — и не ушла.

Или когда осталась с ним (точнее у него) — отношений уже толком и не было — когда он плотно подсел на тяжелые наркотики…

Тогда мне казалось, что это все же лучше, чем дома. Когда его зависимость прогрессировала и квартира потихоньку стала превращаться в притон, уже перестало казаться.

Я вместе с ним не употребляла, ни разу, хоть он и пытался меня подсадить. Я старалась жить настолько нормальной жизнью, насколько это было возможно в той ситуации. Несколько раз в неделю по вечерам я подрабатывала, моя полы в салоне красоты — ведь практически все, что Слава «зарабатывал», он тратил известно, на что.

И я продолжала учиться, но уже без прежнего рвения и особых надежд. Как-то все поблекло, потеряло смысл после изнасилования. Честно: интим со Славой, пока я к нему не привыкла, тоже воспринимался мной как насилие — возможно, уже мое собственное насилие над самой собой.

Сейчас понимаю, что тогда я уже была в депрессии, только не осознавала этого. И жизнь просто текла по инерции. Время от времени я, уже без Славы, появлялась в прежней компании. И выпить или накуриться немного вытаскивало меня в моменте, вот только потом я проваливалась еще глубже.

ЕГЭ я сдала плохо. Про престижный Московский ВУЗ можно было забыть, да было уже и без разницы. Я подала документы в институт в областной центр, но уже сомневалась, хочу ли продолжать учебу вообще. Если уж совсем честно, иногда я начинала задумываться о том, не вмазаться ли мне вместе со Славой? И пошло оно все к херам собачьим…

А потом случилось это…

Вскоре после того, как я узнала, что меня зачислили, вот только так и не понимала, надо ли мне оно. Валяясь в спальне и тупо пялясь в смартфон, я услышала, что кто-то пришел: по голосам — двое. Потом пошел разговор на повышенных тонах, и в нем стали звучать пугающие фразы. А затем послышались звуки ударов, стоны Славы и его перепуганный, умоляющий лепет:

— Я все отдам! Отработаю! Не надо! У меня сейчас нет денег, правда! У меня ничего нет!

Это было правдой. Все, что можно было продать, он уже продал.

А, может, точка невозврата наступила, когда я, движимая непонятным идиотским порывом, которого Слава точно не заслуживал, выбежала из спальни и попыталась защитить его от двух крупных и очень злобных парней?

И я сто раз потом спрашивала себя: что бы было, если бы я этого не сделала — тронули бы они меня или все же нет?..

А потом один из них сказал:

— А ты говоришь, что у тебя ничего нет! А это что за телка? Твоя?

— Да.

— Наркоманка? — деловито поинтересовался второй. А на лице моего парня, который, похоже, уже готовился в смерти, появилась… надежда?

— Нет, нет, чистая, она ни разу, руки посмотрите! — отчаянно замотал он головой.

И они посмотрели, а потом один спросил другого:

— Ну что, возьмем телку и дадим отсрочку?

А другой заметил с сомнением в голосе:

— А если она от этого заразу подцепила?

— Да я всегда одноразовыми, вы чего?!— затараторил Слава. — Да и мы с ней никогда без этих...! Ни разу! Да и вообще давно уже ничего не было!

И тогда этот второй сказал, злобно лыбясь:

— Ладно, на месте разберемся, гондоны всегда можно надеть…

А Слава, на которого я в ужасе перевела взгляд, так и не посмотрев на меня, бормотал:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Она правда чистая!

А потом один из них достал нож и сказал, что, либо он исполосует мне лицо, либо я пойду сама: тихо и без глупостей…

И я пошла, и это ведь тоже был выбор: это слово с тех пор преследует меня постоянно, во сне и наяву. Ведь можно же было закричать, попытаться позвать на помощь — и пусть бы делали что хотели. Да можно было хоть выброситься в окно: все равно жизнь после этого уже точно перестала быть жизнью…

Они посадили меня в машину и увезли в какой-то загородный дом, прихватив с собой мой паспорт, телефон и даже кое-какие личные вещи: белье, одежду и мыльно-рыльные принадлежности («им не нужна была грязная телка»), которые Слава им с готовностью собрал. И продержали меня трое суток, в основном в подвале. И я думала, что уже не выйду оттуда: либо меня просто не выпустят живой, либо продадут в сексуальное рабство.

И их там было не только двое: приходили и еще. И я так и не смогла вспомнить, еще трое — или ещё четверо.

И они мне что-то давали, чтобы была спокойнее и покладистее — и это, наверное, было спасением. Но когда в последний день один из тех, кто меня туда привез, опять собирался меня чем-то накачать, зашел второй и остановил его:

— Не надо, Влад скоро подъедет. Он сказал, что потреблять полудохлое мясо ему не интересно…

И я запомнила эту фразу. И самого Влада я запомнила лучше других. Светло-голубые глаза, почти прозрачные, с темным ободком, которые могли бы казаться красивыми, если бы не были такими холодными — и мощные руки в устрашающих наколках, причинившие мне столько боли…

И эта мука длилась бесконечно. Были передышки, но потом он приходил снова, в том числе и не один.

Тогда я точно думала, что умру, но нет… Значит, мне предстояло умереть утром, когда этот Влад посадил меня в свою дорогую машину и куда-то повез вместе с вещами. Я решила, что убивать: сразу в лесу, чтобы не попасться с трупом.

И, наверное, расскажи я кому-нибудь об этих днях, все бы подумали, что я переживала все это время полнейший ужас… Но ужас был, когда я ехала туда в их машине: он пришел на смену отрицанию. Пока машина не тронулась, мне всё казалось, что «ну не можно быть», что попугают — и отпустят.

Когда же стало ясно, что нет, я без сомнения и сопротивления принимала все, что они мне давали. А в последний вечер, с Владом… Тут мне немного помог тот урод дядя Сеня.

С ним у меня в первый раз, ненадолго, получилось вылететь из тела. Оказалось, что это очень ценный навык: видеть со стороны и не чувствовать. Жаль только, что не получалось не вернуться обратно. И с Владом я вылетала — и возвращалась… Вылетала — и возвращалась…

А потом пришло смирение. Даже перед мыслью о вероятной скорой смерти — я ведь все равно ничего не могла сделать. Ну, значит, так. Таков будет мой конец. В какой-то момент это уже даже стало представляться избавлением.

Но он привез меня… на автовокзал. И сказал голосом таким же холодным, как и его взгляд:

— Ты же понимаешь, что будет, если ты сунешься к ментам? Ребята тебя пробили: братишка у тебя есть… Что тебе себя не жалко — это ясно, иначе бы ты с наркошей-закладчиком не жила. Но его-то жалко, а? А мать?

И я кивнула.

А потом он добавил:

— Ты же понимаешь, что это был твой выбор? Который ты сама сделала, живя с торчком. Действия имеют последствия… Может, мы тебе даже помогли: он бы тебя в любом случае подсадил, рано или поздно. А сейчас у тебя есть шанс сделать выбор еще раз.

Можешь пойти к ментам, но тогда ты знаешь, что произойдет. У нас все будет нормально, ты ничего не докажешь, а мы разрулим — не сомневайся. Плохо будет только у тебя и твоей семьи. Или вернуться к торчку, который тебя продал, чтобы спасти свою никчемную шкуру, и сесть на иглу. Или… ты можешь уехать, прямо сейчас, куда хочешь, — и начать новую жизнь.

Он отдал мне паспорт и телефон.

— Мне не на что, — безжизненно ответила я.

И он тогда он протянул мне... деньги и сказал:

— Лично мне этот торчок был ничего не должен, ребята по дружбе тобой поделились, а я тебя нормально помял. Поэтому бери, заработала. Хватит на билет и пару недель скромной жизни хоть в Москве, а там разберешься.

И я взяла. Этот момент вызывает самый мучительный, самый чудовищный стыд. И это тоже был выбор, за который я с тех пор себя больше всего себя ненавижу.

Могла же швырнуть эти деньги ему в лицо или съездить по морде — и пусть бы убивал: ведь эта жизнь была мне больше не нужна . Но я взяла. И доплелась до кассы. И следующий автобус был как раз до Москвы.

Учиться в вузе я все равно уже не собиралась. Я купила билет до столицы и бутылку воды. И села в автобус, не чувствуя ни страха, ни стыда, ни боли — ничего, кроме усталости. Когда автобус тронулся, я прислонилась виском к стеклу, закрыла глаза и большую часть дороги проспала.

Выбор… Выбор… Твой выбор…

Когда именно я окончательно и бесповоротно слила свою жизнь в унитаз?!..

Потом было одно видео-сообщение брату: что я якобы ушла от Славы и заранее поехала в облцентр, где пока поработаю, — отправила, чтобы не искали. Хостел, а затем — съемная комната в коммуналке на окраине.

Вебкам, пребывание в режиме глубокой заморозки в течение трех месяцев, резкая и внезапная разморозка, попытка свести счеты с жизнью, не приведшая к нужному результату из-за некстати вернувшейся соседки, — и психбольница.

Затем приезд матери, с которой мы с тех пор начали кое-как общаться. Некоторое улучшение на лекарствах. Работа в супермаркете на кассе, курсы маникюра и даже успешное устройство в салон красоты.

И новая съемная комната. А вскоре и новая соседка, с которой мы «нашли друг друга». Отказ от лекарств. Алкоголь. «Клубные» наркотики. Случайные связи.

Не «иногда бывали мужчины», как я сказала Роде, а было много мужчин, очень редко я уходила из клуба или бара одна. Когда тебе девятнадцать, ты красива и на все готова, познакомиться на одну ночь никакого труда не составляет.

Сколько их было за те недолгие месяцы? Точно больше двадцати... Может, двадцать пять? Или тридцать? Или еще больше?

Я не помню — это был какой-то сплошной туман и угар.

Зачем?.. Я не знаю. Вернее, как не знаю? Просто могу назвать очень много причин:

Забыться и испытать какие-то приятные ощущения с помощью веществ и секса под ними.

Почувствовать себя хоть кому-то нужной — пусть даже таким способом. Правда на следующий день у меня очень редко возникало желание увидеться с кем-то из них еще хотя бы раз.

Наказать себя.

Разрушить себя.

Убежать от страшного стыда, накрывающего на утро, предвкушением того, что скоро — возможно, уже тем же вечером — я снова что-то в себя залью, вдохну или закину — и опять буду с кем-то, с кем в моменте мне будет не ужасно.

И — получить с некоторыми из них то, что стало мне нужно после тех трех суток. То, в чем я никогда не признаюсь Роде и не попрошу его об этом — но что я представляю даже с ним, когда мы близки, чтобы дойти до финальной точки (когда, конечно, вообще могу что-то чувствовать).

И постепенное прогрессирующее ухудшение состояния, селф-харм… Вторая попытка суицида через год с небольшим после первой. На сей раз я попробовала другой способ — и снова не до конца. Мое тело, в отличие от моей души, почему-то решило, что ему нужно продолжить жизнь…

Опять некоторое улучшение после больницы. Выписка на дневной стационар. Более сильные таблетки. Психотерапия — индивидуальная и групповая. Работа в другом салоне красоты, где я чувствовала себя достаточно комфортно: там был чудесный коллектив, и я нашла подруг, с которыми общаюсь до сих пор. Правда, я почти все время была в «маске» — и все же какие-то лучики тепла согревали.

А потом — непонятно как случившиеся (и кому нужные) отношения с абьюзером, с которым я познакомилась, когда он приходил стричься в наш салон. После краткого периода внимания и заботы, на которые я купилась, он начал жестоко унижать меня морально, а потом и мутузить, как грушу. Но чего еще было ожидать такой, как я? А, может, мне казалось, что именно это мне и нужно?..

Однажды, когда он стал бить меня на людях, на помощь мне пришел Родя. Так мы и познакомились. На его беду.

И теперь мы женимся. Разве это возможно?! Это нечестно, я обманываю его! Я лгунья, самозванка — а он не понимает, с кем связался: какое я грязное, последнее на свете ничтожество!

Мне очень хочется себя порезать: можно же сделать это в том месте, где не видно... Лезвия у меня уже некоторое время припасены и спрятаны — с тех пор, как демоны прошлого накинулись на меня в преддверие свадьбы.

Я встаю, иду в ванную, но тут дверь открывается и входит Родя. Ему перед свадьбой наоборот стало лучше. Он с такой любовью смотрит на меня — его глаза просто лучатся счастьем! И в этот раз он точно без «маски».

Он любит меня. Так любит! И его счастье такое искреннее!

И, встретившись с ним взглядом, я снова верю, что мое прошлое на самом деле не имеет для него значения: он же мне не раз говорил, что ничто не сделает меня хуже в его глазах. И что я ни в чем не виновата. И как ему жаль, что в моей жизни было столько боли — не грязи, он не считает это грязью. И что его любовь не станет из-за этого меньше — напротив, он будет лишь больше оберегать меня и никому не позволит обидеть снова!

Может быть, правда больше не имеет значения, сколько их тогда было, и сколько суток это продолжалось, и сколько всяких случайных было потом?!

И я все же не последнее ничтожество, а человек, которого можно любить?!

И выбору Роди можно доверять — он же такой умный, такой чуткий — он бы не выбрал ничтожество?!

Он меня обнимает — и я вдруг начинаю реветь у него на груди. А он гладит меня так нежно по голове и спрашивает удивленно:

— Ну ты что? Что случилось, Илюшенька, родная?

И мне опять становится тепло — и я решаюсь ещё раз поднять на него глаза. И говорю полуправду, что очень нервничаю перед свадьбой. А он прижимает меня к себе и, успокаивая, в который раз повторяет, что все будет хорошо, обязательно будет!

И, кто знает, а вдруг наша женитьба — подтверждение нашей уверенности в том, что мы хотим прожить друг с другом жизнь, несмотря ни на какие преграды — действительно была бы моим, нашим шансом? И все бы получилось, и после свадьбы мы бы правда обрели счастье?

Если бы я снова не сделала неверный выбор…

И опять же, в какой момент это произошло? Когда я пошла туда, куда (видимо, неспроста) не хотела идти? Или поддалась на те уговоры подруг, на которые, я знала, мне нельзя было поддаваться? Или когда решила чуть-чуть пощекотать себе нервы, хоть и почувствовала опасность? Или когда не решилась признаться в том, о чем уже точно не имела права умолчать, — какие бы последствия не повлекло бы за собой это признание?!

В общем, если до того, чему в скором времени предстояло произойти, еще оставалась призрачная надежда, что Родя своими заботой и любовью сможет заменить точку в моей жизни на многоточие,— то после этого совершенно однозначно наступила бесповоротная и необратимая точка невозврата.

Глава 2. До и после

Родя

Сегодня Илона наконец стала моей женой. Это переполняет меня целой гаммой чувств: любовью, нежностью, счастьем — но также огромной ответственностью и определенной тревогой. Я знаю, что моя жена — очень травмированный и не вполне здоровый человек, и что я отвечаю за ее благополучие.

При этом, что как раз вызывает тревогу и растерянность, я понимаю, что не все зависит от меня. Что я могу очень стараться помочь ей — и я вижу, что она изо всех сил пытается справляться со своей болезнью — вот только этого, к сожалению, бывает мало. И не всегда можно предвидеть, когда и почему наступит ухудшение.

Вот, например, свадьба. Вроде бы, мы вместе радовались ей, насколько могли: у меня с радостью тоже было не очень — не так, как у нее, конечно. Но я, последовав совету моего врача, начал принимать новый, современный антидепрессант, и мне быстро стало лучше. Жизнь расцвела красками! Я даже пожалел, что не сделал этого раньше. Я понял, что если те позитивные эмоции, которые я испытываю сейчас, взять за сто процентов, то раньше было... процентов тридцать?

Я с радостью встречаю теперь каждый новый день и с интересом и удовольствием замечаю то, чего раньше вообще не замечал. И небо, как говорится, стало ярче и голубее, и трава зеленее, и еда вкуснее. И любовь к моей жене я теперь ощущаю с еще большей остротой — хотя и до препаратов я ее любил, конечно, не на тридцать процентов. Ее я всегда очень любил.

Вот только... почему не находится такого врача, таких лекарств, которые могли бы помочь Илоне?! Чего ей только ни прописывали, какие комбинации ни назначали. Но от них были только разнообразные побочки, а толку мало. Та терапия, которую она сейчас получает — комбинация из трех препаратов — пожалуй, самое удачное из всего, что было. И переносит она ее хорошо. Вот только до исцеления все равно еще бесконечно далеко... Но я уже принял, что, возможно, исцеления и не будет. Ну что же: значит, будем жить так, как есть. Не зря же клятвы гласят: «В горе и радости, в болезни и здравии».

Ушел я в сторону от того, как свадьба повлияла на Илону...

Сначала мы, вроде, оба радовались — хоть сколько-то. Но потом я заметил, что ее состояние стремительно ухудшается. Появилась какая-то непонятная мне зашкаливающая тревога, частые слезы и это выражение непереносимой душевной боли в глазах. И я догадывался, какие в ее голове крутились мысли: что опять она плохая, недостойная. И что, такая больная, она портит мне жизнь. Я столько раз говорил ей, что ее прошлое — это ее беда, а не вина. И что в том зле, которое ей причинили, виноваты те, кто с ней это сделал, а не она; и что она мне дорога любая. И что дает мне гораздо больше, чем сама замечает, — но она не верит мне.

Я уже не знаю, стоит ли эти слова повторять в очередной раз, помогают ли они хоть сколько-то. Последнее время не делаю этого, просто обнимаю ее; говорю, что очень ее люблю, и что все будет хорошо. Возможно, это работает лучше.

А вчера, накануне свадьбы, что-то совсем ей было тяжело. Может, это я виноват: уговорил ее устроить мальчишник и девичник в четверг — а свадьба уже в субботу. И подружки подбили ее выпить — а с таким коктейлем лекарств алкоголь смешивать нельзя, разумеется. Но ей было так тревожно, что она выпила — и ей наутро было и физически плохо, и душевно: у нее случилась паническая атака, потом она пролежала весь день, а весь вечер она рыдала. И опять эти терзающие ее голоса из прошлого — и эти фразы, что она меня якобы недостойна, и «может быть, я еще одумаюсь и отменю все?!» И взгляд, полный бесконечной муки, и слова: «Ты не все про меня знаешь! Поверь мне, я не заслуживаю того, чтобы ты на мне женился!»

Я давно предполагал, что те страшные истории, которые Илона рассказывала — особенно одна из них — были еще ужаснее на самом деле, чем она преподнесла. Но я понимаю, что, возможно, мне и не стоит знать всего. Если она сама захочет рассказать — конечно, я все готов выслушать и принять. Но она и так нашла в себе столько смелости, чтобы быть честной и поделиться такой болью и тем, за что испытывает такой стыд. Убил бы тех, кто сделал это с ней!

И я ответил ей, что мне нужно знать только то, что она сама мне готова рассказать. И что для меня важно лишь то, что я люблю ее, а она — меня. И она тогда так сильно прижалась ко мне, прямо вцепилась в меня, и так невыносимо горько плакала, что я уже засомневался, правильно ли поступил с предложением этой свадьбы: может, я делаю ей только хуже? Жили бы, как жили, какая разница?!

Но на следующее утро она успокоилась — и засуетилась: как же она такая зареванная перед свадьбой?! И я помог ей сделать онлайн-заказ всяких масок, патчей и капель от покраснения глаз, потому что у самой у нее тряслись руки. И мы в экстренном порядке нашли девушку, которая делает на дому лимфодренажный массаж лица — и она согласилась приехать уже через два часа. За час до визажиста. Потом все завертелось: первой пришла подружка-парикмахер, за ней — остальные подруги, которые должны были помочь надеть платье и устроить предсвадебные конкурсы — и Илона ожила, а меня «выгнали». Я поехал к свидетелю, вместе с которым нам предстоит «выкупать» невесту.

Потом, уже на самой церемонии, я снова видел, что ей трудно, что она волнуется. Я даже боялся, выстоит ли она, и все время крепко держал ее за руку или за талию. Но она справилась. И на празднике, вроде, даже веселилась. И ее мать, за поведение которой она боялась, не так уж и напилась, ничего не испортила. Все прошло хорошо.

Завтра мы еще немного посидим с самыми близкими, а потом поедем в небольшой медовый месяц на Валдай. Илона сама так захотела: никаких «югов», никакого шума и суеты — только тишина и спокойствие родной природы. Я охотно поддержал.

А сейчас она уснула у меня на груди. После того, как мы впервые занялись любовью в новом статусе мужа и жены. Милая моя, родная моя Илюша. Я нежно глажу ее, спящую, по голове. Моя такая хрупкая — и такая сильная девочка. Я так люблю тебя! Я счастлив...

За сутки до этого

Илона

Не скажу, чтобы идея с девичником сильно вдохновила меня. Скорее растревожила. Я уже сто лет не ходила ни в какие ночные заведения без Роди, да и с ним-то нечасто. Бывало, отмечали там день рождения кого-нибудь из его друзей, или Карина с парнем нас звали. Но с Родей мне всегда было спокойнее. А сейчас я пойду без него...

Воспоминания снова отбрасывают меня на несколько лет назад. Клубы, бары, выпивка, прочая дрянь; вереница лиц, которые я не помню — и тел, некоторые из которых помню лучше. Отели или апартаменты, или чужие квартиры — к себе мы никого никогда не водили. И прямо в туалете заведения тоже бывало.

И ощущение грязи на утро. И, если несколько пощечин не помогали,— то лезвия. Запястья и так в шрамах, которые, я, когда надевала одежду с коротким рукавом, пыталась закрывать браслетами. Поэтому резала там, где не так видно: на внутренней сторона бедер или прямо возле подмышечной впадины. Наказывала себя. Стыд после этого чуть отпускал. В рабочий день в принципе было легче, удавалось отвлечься. А в выходной — я ждала вечера, когда можно будет запустить новый цикл саморазрушения...

Чувствую жгучий стыд и трясу головой, пытаясь прогнать картины из прошлого. Руки так и чешутся себя порезать, но Родя дома, не могу при нем, даже если он не увидит.

Я бы лучше просто посидела с девочками дома или хотя бы в ресторане. Но они уговаривали меня: «Да ты что, девичник, надо оторваться!» Да и Родя тоже — что надо как-то ярко отметить, повеселиться! Я не умею без веществ отрываться и веселиться, а никаких веществ — даже немного алкоголя — я себе позволить из-за кучи серьезных лекарств не могу, да и не хочу. Хочу забыть про ту Илону, которая это делала — и под этим еще всякое вытворяла. Поэтому весело будет другим, но не мне: мне придется надеть «маску». Но ради Роди и подруг сделаю, раз надо.

Сам Родя идет в бильярд с друзьями. Мне кажется, это как-то более невинно и безопасно. Это не подразумевает возможности танцев с лицами противоположного пола и потенциально возможного знакомства с продолжением. Но Родя доверяет мне так же безгранично, как я ему. Это мой внутренний критик пытается заставить меня не доверять себе...

Ладно, надо успокоиться, все будет нормально. Я тогда и я сейчас — это два разных человека. Я забронировала столик подальше от танцпола и вообще не собираюсь ни с кем танцевать. А если бы даже и собиралась — танец не подразумевает продолжения, если я этого не хочу. Но все равно я танцевать ни с кем, кроме Роди, не хочу и не буду!

Мы собираемся к десяти — к открытию клуба, поскольку в два мне лучше уже быть дома, чтобы нормально выспаться перед завтрашним хлопотным днем. Нас четверо, все с моей бывшей работы, с которой я ушла год назад из-за затянувшейся тяжелой депрессии. Сейчас я, если могу, беру клиентов на дом: их хватает, у меня теперь приличная своя база.

Если про меня спрашивали клиенты салона, Карина, тоже мастер маникюра, не нарушая напрямую этику, не давала мой контакт, но говорила, как меня можно найти в соцсетях. Благодаря ей у меня есть работа, и я ей невероятно признательна!

Кроме нее — еще два парикмахера: Алина и Вика. Веселые девчонки, находящиеся в свободном полете; и они не скрывают, что надеются с кем-то познакомиться. Искренне им этого желаю, а я тихонько посижу и поболтаю с Кариной. Она моя лучшая подруга — мы довольно долго делили вместе один кабинет. Она классная: добрая, отзывчивая (вроде, и я такая) — но позитивная, в отличие от меня. Не думаю, что она тоже в «маске» — «маску» я хорошо умею различать. И она единственная из всех про меня чуть-чуть знает — немного: про пьющих родителей, депрессивные состояния и прием медикаментов. Не думаю, что кому-то, кроме Роди — даже подруге — стоит рассказывать что-то еще.