Мистериум

– А ещё, – с жаром шептал мне Кит, – он всегда пьёт. Даже в Париже. Ты представляешь, денег нет из-за дороговизны, а всегда пьян!

Браво краем уха услышал горячий шёпот Кита, приподнял одну бровь и произнёс.

– А что Париж. Ходили мы, ходили по монмартрам, в общем, устали, и вдруг, вижу, там в сторонке вишня, вся облепленная почти чёрными плодами. А у нас с собой было! Радость овладела нами, когда мы увидели закуску, посланную случаем.

И в его рассказе было совершенно не важно, кто «мы» – ими могли быть и все мы, сидящие за столом, и не могли быть ими, а совершенно другие люди в тот момент окружали Браво, без разницы, кто сопровождал его в тот миг жизни. Сам его рассказ плыл над нами пленительным чудом.

– Стоим мы так хорошо у дерева, и у мимо проходящей мамзели, держа открытой бутылку «Столичной», я спросил: «Что такое Любовь, мадмуазель? Дитя или птица, и в чём заключается её сила?» И всё было произнесено на чистом русском языке. И в ответ на таком же русском прозвучало: «Пить надо меньше, хотя бы в Париже!» Она была русской! – восторженно воскликнул Браво, расцветая всем своим широким лицом, и с невероятной теплотой в глазах произнёс.

– Друзья мои, любовь есть бог, прекрасный и окрылённый. Любовь царствует над всеми. Она, царствуя над всеми, имеет большую властью над людьми, чем все президенты и шейхи мира вместе взятые. Любовью движутся реки, любовью дышат ветры! Вот, почему любит всегда юность, а не старость. Я жил в деревне и видел влюблённого быка: он ревел, как ужаленный оводом, а ещё видел козла, жаждавшего соединиться с козою, и всюду они следовал за мной. Я сам был молод и любил Тамару! Тогда я не думал о пище, забывал о питье, не имел отдыха, душа моя чахла, сердце стучала в висках, тело трепетало, я вопил, будто меня били, или болтал без умолку, потом вдруг погружался в молчание, как мёртвый, иногда кидался в реку, как будто внутренний огонь пожирал меня. Я благодарен был эху, которое повторяло за мною имя: Тамара, Тамара, Тамара! Я разбил в отчаянии гитару, потому что она не привлекала её внимание. Ибо нет никакого лекарства от любви – ни питья, ни еды, ни волшебных заклятий. Есть одно только средство – целоваться, обнимать друг друга и обоим лежать вместе голыми.

Смотря на Браво, я только и мог произнести.

– Надо выпить… Срочно.

Все одобрительно кивнули, лишь Браво в умилении летал где-то там, за облаками, за небесами. Лёгкое смятение не покидало меня. Неужели, думал я, они все здесь такие. Бакс внешне не производил подобного впечатления, но почему тогда он молчит. Кит с детства отличался лёгкой сумасшедченкой в голове, и с ним всё понятно, но Бакс! И словно услышав мой недоумевающий вопрос, тот произнёс.

– Вся подобная чушь улетучивается, со всеми эротами и прочим, только ты лучше узнаёшь душу женщины. Именно что душу. Что есть женщина? Сосуд зла!

И тут Бакс развернулся к Браво и отчеканил.

– Сколько сосуд не разукрашивай всяческими красками и золотыми безделушками, он всегда останется неизменным своим гнусным содержимым!

И затем мирно продолжил.

– Твои соблазнения и любовные похождения переступают все границы. И вообще, бесстыдникам нельзя находиться в обществе нормальных людей, что относится в первую очередь к тебе. И нечего кивать, на то, что ты подчинился чей-то там воли, Эрота, понимаешь ли. Здравый смысл всегда сопровождает человека, даже в любви, и его поддерживает наше стремление, направленное на то, чтобы следовать разумности. А ты ведёшь себя подобно животному! Человеческое тебе неведомо в его разумности по отношению к женщинам. И скажу тебе даже больше – отношения, основанные на здравом смысле, не являются чем-то корыстным, или, что более понятно тебе с твоими дурацкими всяческими фантазиями: любовью по расчёту. Благодаря рассудку возникает спокойное чувство, построенное на ощущении собственного достоинства и требовательности к партнёру. В такой любви партнёры ищут удовлетворения своим естественным потребностям, поэтому она существует только, если каждый что-то делает для другого. Такая любовь возникает от ума, то есть она рождается не от чувств и всяких там эротов, а от осознанно принятого решения любить конкретно человека. И данное решение основывается на доводах рассудка. Ты ведь, не раз встречал вот такие рассуждения женщин: «он меня любит, потому и я его буду любить», «он обо мне заботится, и я буду с ним счастлива», «он надёжный» и т.д. Каждый может выбрать своё определение, но оно не меняет самой сути. Такое чувство между мужчиной и женщиной может сохраняться всю жизнь, и пара при таком виде любви может быть счастлива. Вот что важно, Эрот ты наш! Со временем отношения могут перерасти в особый вид любви. Почему бы нет? На Востоке брак строится на том, что девушек выдают замуж родители, а потом молодожёны не просто живут счастливо, а многие любят друг друга! Прагматика – это тебе не твоя мания, маниакальность к женщинам, а нéчто иное. Ты только берёшь и ничего не отдаёшь своему человечку, ты похож на зверюгу дикую.

Бакс в упор смотрел на Браво, но тот молчал.

– Мания. Ты болен манией. От неё появляются маньяки. Этакая любовь-наваждение, когда постоянно возникает желание получить не просто новое, а невозможное, которое потому и дорого. Чувство, от которого раскачивается психика, возникает маниакальная эйфория, а потом тяжелейшая депрессия. И бывает заканчивается всё убийствами. Мания несёт страдания и объекту страсти, и тебе самому, и она явно является для человека наказанием, у него исчезает разумность, чтобы отдавать себе отчёт в происходящем и принимать правильные решения. Маньяк стремится всё время быть рядом с те, кого любит, пытается контролировать его, испытывает безумную страсть и ревность. Он испытывает душевную боль, смятение, постоянное напряжение, тревогу. Он полностью зависим от объекта обожания. Женщина же после некоторого периода такой пылкой любви со стороны влюблённого начинает его избегать и делает попытки разорвать отношения, исчезнуть из его жизни, оградить себя от одержимого. Данный вид любви разрушителен, несёт мучение и влюблённому, так и возлюбленной, за исключением садомазохистских отношений, оставим их в стороне. У тебя явно болезнь, и бредовое состояние с эротами только подтверждает подобный диагноз. И тебе надо лечиться.

Браво молчал, словно не слышал, о чём говорил его товарищ. Ничто не омрачало его лицо. И складывалось впечатление, что он действительно пребывает в состоянии, далёком от того, что ему говорили, слушая свою внутреннюю музыку. Жалось к нашему товарищу проникала в наши сердца, и мы выпили за его здоровье.

– Нет, ну нельзя же всё так, – откликнулся Кит. – Что там за грех, запасть на красивую девушку. Нормальная реакция. Страшнее, когда мужик западает на мужика. Вот где трэш! Расскажу анекдот. Трое мужиков пошли на рыбалку, выпили, туда-сюда, оказалось водки мало. Посылают одного в село, чтобы тот закупился водкой. Мужик быстро сходил в село, возвращается, и видит, как один шпилит другого. Он обомлел и кричит: «Что вы делаете?» А один отвечает: «Вася упал в воду, чуть не утонул, я его вытащил и откачиваю». «Так надо рот в рот, а не взад!» «Так с этого всё и началось!»

Бакс гоготал, а Кит даже бровью не повёл.

– Вам должно быть стыдно, – вдруг произнесла женщина за соседним столиком.

– Гордость не позволяет нам показать это! – скосив один глаз в её сторону, торжественным набатом отозвался Бакс ей в ответ.

Кит продолжил, не обращая внимание на тётку.

– В какой-то момент люди опустились. Тогда-то возникают извращения, противные нормальному человеку. И ведь был первый, тот, кто посмотрел на мужика как на женщину. Ведь был кто-то первый! И пошли они в кровать, понимаешь ли, и ни один не думал краснеть и стесняться того, что делал, и того, что позволял делать с собой. Ть-фу! В такой момент мужчины превращаются в бесплодные камни. Женщины стали потерянными для дела, для которого порождены на свет: рожать и давать новую жизнь. Самой природой установлено, чтобы мужчины соединялись с женщинами. От их связи появляются дети. А дети – сама жизнь, продолжение человеческого рода, иначе люди вымрут. Только семья, только дети и являются смыслом, почему существуют мужчины и женщины. Без них невозможна сама жизнь, её продолжение. Кто-то злой однажды сломал естественный ход жизни.

Кит передёрнул плечами, насколько всё о чём он говорил, казалось очевидным, и, вообще, о чём ещё можно говорить на фоне такой вечной в своей бесспорности правде жизни? Пусть будет мания или прагматика, даже мазохизм, но дано с самого сотворение мира, что есть мужчина и женщина, и быть им всегда вместе, и от их любви рождаются дети. И от такой истины всем стало легко и покойно, и радостное чувство единения снова охватило нас.

– Давайте выпьем, по полной! – изрёк я, мы чокнулись, и новая волна тепла поплыло по нашим телам.

После выпитого лицо Бакса постепенно размягчилось и стало обычным добрым лицом, Кит плыл в своём океане добродушия, Браво пребывал в мире грёз. Говорили о том, как в юности было всё прекрасно, как с друзьями шатались по улицам своего города, захаживали в пивные и ели раков, потом спасались от местной шпаны, обитавшей в пивных, иногда вступая с ней в драки. Один хвастал, что подбил одному козлу глаз, а другой, что его песни сводили с ума девушек, третий гордился открытыми тайнами, ранее никем из присутствующих неведанных, иной рассказывал невероятные истории о дивных морях и морских монстрах, о тех морях, где мы не бывали, но может когда-нибудь на них побываем. День тёк подобно самой жизни в свои торжествующие дни. Но всё имеет конец. Всё было выпито, съедено, пришло время покинуть кафе.

4

Мы вышли из кафе и медленно пошли вдоль улицы. Расходиться не хотелось – ещё солнце пребывало в наших сердцах.

– Может, по одной?

– А не много будет?

– Да по рюмке, что там.

Мы стояли недалеко от скверика, затиснутого между многоэтажками. Там буйно росли кусты, возвышались деревья, и через них стремились протиснуться на ковёр травы последние солнечные зайцы. И тут раздалась реплика:

– Мы сядем, вон там, за кустами.

– Почему за кустами?

– Чтобы мы всех видели, а нас никто не видел!

Довод был убийственный по своей глубине мысли.

– Точно, мы будем там закрыты!

Мы прошли в сквер и заглянули за кусты, там никого и ничего не оказалась, кроме зелени травы под сенью большущего ясеня.

– Отлично!

– Прекрасное место!

– Ну, кто пойдёт в магазин?

– Схожу, – откликнулся я, – кто со мной?

Кит вызвался идти со мной. Скинулись деньгами, которые я засунул в карман пиджака, и мы с Китом отправились в незнакомый путь, не совсем понимания в какую сторону двигаться.

Сначала вышли на центральную аллею сквера, осмотрелись и нацелились в противоположную сторону от нашей группы, поскольку гастроном по близости нигде не просматривался и оставалась надежда, что магазины расположены далее, в пределах видневшейся вдалеке оживлённой улицы. Вдоль дорожек мирно работали зеленстройщики, возившиеся с розами, обрезая и отбрасывая увядшие, в сторонке виднелась детская площадке с качелями. И тут, по дороге, на центральной площади сквера, нам попался осёл с фотографом. Осёл стоял в своей привычной позе безразличия и дремлющего покоя, выражая известное ослиное наплевательское равнодушие к окружающему. Только, мне показалось, что его один глаз, обращённый в мою сторону, слегка, этак почти незаметно, косил и внимательно на меня смотрел. Он смотрел на меня и о чём-то думал. Я повернулся к Киту и произнёс.

– Это Тот Самый осёл, – и выразительно глазами показал на осла.

– Ты так думаешь? – спросил Кит, я сделал лицо. Он ещё раз внимательно посмотрел на животное, и придвинувшись ко мне, тихо отозвался. – Косит на нас глазом.

Я сделал лицом: «Ещё бы!», но уже в невозможно превосходной степени. Мы одновременно посмотрели на осла и ускорили шаг, зная эротоманный нрав вот таких вот ослов.

Центральная аллея в пятнах клумб и обрамлении кусто-деревьев закончилась, и перед нами предстал бесконечный поток автомобилей, двигавшейся по весёлой магистрали. Железная, жужжащая жижа, дымящая газами, иногда нервно повизгивая, катила не останавливаясь. Обычно у крестьян и провинциалов бесконечный поток автомобилей больших городов вызывает глубинный ужас или болезненное уныние, но только не у нас, горожан огромных городов. Машина – простая железяка, лишённая в городе всяческих прав, и потому с ней можно делать всё что угодно. Любое столкновение с пешеходом будем расцениваться не в пользу автомобилиста, главное, чтобы за рулём не оказался «крутой», или просто дебил. Поэтому при знакомстве с автомобилями в большом городе стояла задача – не попасть на тупую крутизну, но каким-то городским чутьём мы её инстинктивно распознаём, как вонючий уличный закоулок, в который заходят, чтобы отлить, и которого сторонятся порядочные люди. И мы смело сделали первый шаг на проезжую часть. Машины начали визжать, пищать, делать извилистые движения, кривляться, но на удивление, они не матерились. Такое вежливое отношение пробудило у нас почтение к проезжающим машинам, и мы стали кого-то вежливо пропускать, кому-то махать рукой, мило улыбаясь, и так благополучно перешли на противоположную сторону дороги. К сожалению, здесь уже были не железные кони, а люди с лошадиными лицами. Перед нами предстало скверное зрелище, и оставалось побыстрее укрыться в магазине.

Огромный городской магазин существовал своей обычной сытой жизнью. Искусственный свет, что лился сверху, с боков, и казалось снизу, освещал всё то изобилие, которое можно увидеть только в хорошем продовольственном магазине. Колбасы лежали на витрине, играя различными формами, жирным отливом, пугая, а иногда и радуя ценами. Недалеко располагались белобокие с желтизной сыры, хлеб притягивал к себе только ему присущим тёплым ароматом. Празднично светился всеми цветами радуги кондитерский отдел, и уныло крупами прозябал отдел бакалеи. Но самой насыщенной жизнью жил ликёроводочный прилавок. Он всегда удивляет огромным, невероятно разнообразным ассортиментом напитков. У приходящих к ликёроводочному отделу такое обилие, если они не профессионалы, всегда вызывает ступор. Они долго, с напряжением думают, что перед ними, сколько стоит, какого качества продукт, где произведён, мучаясь ещё многими мелкими вопросами подобного типа. Если мужиков много, они начинают тут же обсуждать, прикидывать на каком сорте водки и марке завода остановится, актуален вопрос – сколько брать и хватит ли денег, неизбежно начинает маячить вопрос о количестве и качестве закуски. Возникает уравнение с числами, которые нужно между собой увязать по возможности быстрее, сам же процесс размышлений осложняется множеством и часто противоречивыми неизвестными, но всегда с известным результатом.

Нам особо упражняться не приходилось.

– «Немиров» с перцем! – отрапортовал я продавщице.

Она посмотрела на меня, как смотрит генерал на бойкого, толково солдата, и вручила бутылку водки словно награду. Царственный вид продавщицы не вызывал сомнения, что перед нами предстояла не просто женщина, а богиня, Цирцея! Полдела было сделано. Хлеб купили сразу и без проблем, как и баночку с маринованными огурчиками. Намного дольше решался вопрос о закуске. К хлебу полагалось ещё что-то. Что-то обычно бывает колбасой, но вот какую купить – оставалось непонятным. Две головы в задумчивости склонились над витриной с колбасными изделиями. На витрине было всё! От сомнительных паштетов и странно дешёвой варёнки до изысканных сырокопчёных колбас и всем известного хамона!

– Возьмём варёнку, или как, – произнесла первая голова.

– Может «или как», – сказала вторая.

– «Или как» требует больших денег, – вдумчиво отвечала первая.

Наступила мхатовская пауза. В итоге остановились на нейтральном варианте: взяли замазку, имевшую соответствующее название «Закусочная», и кусок «Любительской», милостиво порезанной на кругляши продавщицей. За одно приобрели и пластиковые стаканчики, походу ещё и газетку в киоске на углу улицы, закончив комплектацию нехитрого набора мужской компании.

Обратная дорога приобрела более вдумчивый характер. Стоило не рисковать содержимым пакета и пришлось делать крюк через подземный переход, где я снова подвернул ногу, спускаясь по его ступенькам. Что за день такой! Только и чертыхнулся. Зёв перехода встретил нас узнаваемой сыроватой прохладой, темнотой и неизбежным лёгким хаосом пешеходов в узости своего пространства. Петляние в потоке людей, подземелье, хромата, тревожная опасность встречи непонятно с кем и чем в тёмных местах, спёртые запахи – всё же когда-то заканчиваются, и вид открывавшегося наверху неба встречался с внутренним облегчением, а затем и зелень сквера свидетельствовали о скором окончании путешествия. Радостное воодушевление царило в нашей малой группе, идущей по аллее. Площадь сквера предстала перед нами всё также безмятежно пустой. Только в стороне снова нарисовался осёл.

Осёл, казалось, уже на нас не косил, но что-то в его фигуре изменилось. Появилось такое ощущение, что он местами напрягся. Напряжение выражало готовность к борьбе и неуважению к нам, и мимо такого вызова пройти было нельзя.

– Надо посмотреть на осла, – твёрдо сказал я, Кит утвердительно качнул головой.

Мы подошли к животному. Я с наглым видом стал смотреть ослу в глаза, а потом на его экстерьер.

– Животное, – констатировал я презрительно, чтобы тот хорошо расслышал, и обратился к фотографу. – Ну, фотографироваться я бы возле него не стал, а вот прокатиться на нём – с удовольствием.

– На нём не катаются, – произнёс фотограф, посматривая куда-то в сторону.

– Какая разница, фотографироваться или кататься, – сказал я.

– Большая разница: кто-то даёт, а кто-то дразниться, – ответил фотограф с тем же безразличным взглядом, смотрящим в сторону, но уже с нотками в голосе.

Просто так проехаться на Том Самом не удасться. «Досадно», подумал я. На слова фотографа начинал бычиться Кит. Осёл, видя происходящее, уже готов был расплыться в довольной улыбке от приближающегося скандала. «Скотина, – подумал я об осле, ведь, специально спровоцировал скандал, а теперь будет получать от этого удовольствие. – Ну, не скотина же!»

– Мы тут с друзьями сидим, – я махнул рукой неопределённо в сторону. – Могли бы вы нас сфотографировать на память? – и чтобы разрядить ситуацию, добавил, – конечно же, без осла – ослов и так хватает в жизни!

Все оценили шутку, думая, что они в данной ситуации уже точно не ослы, а вот остальные даже возможно очень. Только Тот Самый теперь не ухмылялся. Тем не менее, фотограф недоверчиво молчал. Я сказал:

– Мы расположись недалеко от входа, с той стороны, – я махнул рукой теперь в нужное направление. – Там ещё двое наших друзей, нам хотелось бы сфотографироваться всем вместе.

Мой голос звучал всё мягче и мягче, пока не растворился в тихих звуках.

– Хорошо, – кивнул фотограф.

Когда все вместе отправились к месту, я снова повернулся к нему.

– Ну, а теперь, сесть на осла можно? Чтобы была память о событии, сфотографируйте меня, едущим на осле. Тут ещё ногу подвернул, вот иду, хромаю.

– Ну, садись, – наконец сказал фотограф.

И фотограф сделал кадр, где я еду на осле, размахивая пакетом. Животинка мелко тряслась по дорожке, а я получал удовольствие от древнего способа передвижения, смотрел по сторонам и находился в состоянии своего малюсенького счастья.

Навстречу нам шли люди, увидев такое шествие, улыбались. В стороне на качелях раскачивались молодые девушки, и одна из них от взгляда на нас прыснула от смеха.

– Девчонки, поехали с нами, – крикнул я.

Одна бойко прокричала.

– В другой раз! – заливаясь смехом.

– Следующего раза может не быть, – кричал я в ответ.

Приблизившись к кустам, я присвистнул. Поверх кустов показались две головы.

– Что таращите глаза, идите сюда – будем фотографироваться, – позвал я две пары удивлённых глаз.

Кусты сначала зашевелились, потом треснули, охнули, и появились двое наших приятелей.

– Какой ослик, – восхитился Браво, и потрепал осла по голове. Такая фамильярность мне понравилась, но не ослу. «Терпи, скотина,» – ухмылялся я.

Мы дружно в обнимку сфотографировались возле злокозненного осла, потом рассыпались по парам, затем все вместе уже без осла, улыбаясь глазу объектива. В конце, довольные происходящим, взяли визитки у фотографа, чтобы через пару дней выкупить свои фотографии. Кусочек памяти о чём-то необыкновенном в столь обычный день.

И вот уже на траве очутилась газета, на газете водка и закуска, пластиковые стаканчики, а возле водки и закуски – мы.

Кит начал с тоста.

– Мужики, давайте поднимем стаканы за тот день, когда мы все встретились. Надо чаще встречаться и собираться.

Мы стукнулись стаканчиками и с удовольствием выпили первую. И закусили. Недурственно после первой закусить чем-то вкусным. Все в молчании жевали, получая удовольствие от еды.

«Хорошо!» – одновременно подумали все.

– Тогда ещё по одной, – произнёс Кит, словно, отвечая на безмолвное восхищение нашего душевного мира, и разлил по стаканам. – Мужики! Дни, бездарно проведённые вне круга друзей, мне кажутся глупо прожитыми и во многом лишёнными всяческого смысла. Ведь не будет же мы считать время, потраченное на зарабатывание денег, растраченное на утирание носов своим чадом, убитое на сидение вечером рядом с женой возле телевизора, наполненным смыслом.

Он нас всех внимательно оглядел, зависло секундное молчание, а затем началось.

– Ты бы спросил свою жа-ану – она тебе рассказала бы о смысле жизни.

– А возможно погоняла бы по кухне скалкой.

– А потом ночью в кровати пилила бы, какой ты чудик, что не можешь заработать деньги, – народ радостно ехидничал.

– Точно, секса не будет! За чем секс – деньги давай!

– Что за глупости, – морщился Кит, – мы же не для этого собрались.

– Да, надо выпить, – сказал Бакс, и ему согласно кивнул Браво.

Народ снова оживился, и руки снова потянулись к стаканчикам и закускам. Когда жажда была удалена, народ расслабился, чувствуя растекавшиеся по телу волны умиротворённости. Мысли снова начали пробивать себе дорогу.

– Вот скажи мне, американец, – довольно произнёс один из парковых гедонистов, не обращаясь к кому-то конкретно. – В чём смысл жизни?

– Смысл в том, что Бог умер, так сказал один умный мужик! – ответил Бакс.

– Такой с большими усами, – поддакнул я ему.

– С какими усами? – уставился он на меня.

– С этакими большими, как у Горького.

Он ещё сильнее уставился на меня и смотрел не мигая.

– Не заморачивайся, – сказал я по-дружески, – мужик как мужик.

Бакс продолжил мизантропически.

– Потому мы живём в таком дерьме, что нет Бога. Кругом паршиво и мерзко!

– Жизнь такая сложная штука, что от неё, бывает, умирают, – в унисон вёл я, а Бакс продолжал.

– Земля в один момент не сможет носит на себе людей, которые думают, что смысл их жизни состоит в том, чтобы жрать и трахаться. Тогда один праведный мужик начнёт строить огромную посудину, вроде космического корабля, чтобы покинуть Землю, захватив с собой коды ДНК всего живого на планете. Разверзнутся хляби небесные, типа нашего потепления, и смоет вода всю нечисть, людей без совести. Ведь Бог сотворил людей по подобию своему, и у них должна быть совесть, она дана сверху!, и печаль о людях, а они превратились в животных, утратив данный им облик!

Мне было поразительно в ту минуту смотреть на Бакса, так не вязалось внешнее представление о нём, с тем движением души, что происходило у него внутри, сокрытое от всех, и потому удивительное.

– Бакс, давай тебе расскажу одну сказку, – осторожно произнёс я. – В своё время студентом я оказался в Москве, и там случайно познакомился с одним немцем, – тут на миг остановился, и поправился, – Нет, он наш, русский! Просто занимался немецкой литературой… Мы вместе сидели в библиотеке и там познакомились, хороший парень такой, только циник, судьба у него будет не очень, ну это, дело такое. Давно с ним не виделись, не знаю, что там. Так вот, он мне рассказ одну немецкую сказку.

Парни с интересом смотрели на меня, и я начал свой рассказ.

История, рассказанная под сенью деревьев

Некогда во Фландрии, недалеко от города Гента, жила одна красивая девушка, дочь цыганского барона. Девушку звали Иза, и была она наполовину немка, наполовину цыганка, и что важно, считала себя цыганкой. А надо помнить, что над цыганским племенем в те времена висело проклятие. Когда богоматерь с Иисусом спасались в Египте, цыгане не оказали им гостеприимства, оставив богоматерь с младенцем стоять под проливным дождём и не пустив в дом. С тех пор цыган называли «чёртово племя», и они не могли из-за проклятия вернуться к себе на родину в Египет. Но существовало предсказанье, что древнее проклятье можно снять, если у цыганки родится сын от великого властителя, и он выведет свой народ на родину.