Мистериум

– Пошли за лопатами!

И вот с лопатами оба стоим в центре кургана.

– Будем отбрасывать землю в траншею! – крикнул Виктор, когда бульдозер подъехал к нам.

В траншею, так в траншею. Оказалось, что мы освобождали будущую бровку от земли, местами подчищая её верхний край от рваных кусков земли со стернёй. Время шло, и постепенно начал хорошо просматриваться чёрный жирный зёв новой траншеи, которая шла параллельно старой. Я окинул общую картину раскопок. «Красиво!» – с приподнятым настроением крикнул я, заглушая шум бульдозера. Виктор молча кивнул в знак согласия. Разрезанный двумя траншеями, с чётко обозначенной центральной бровкой, курган представлял собой величественное зрелище. Чем он большие имел размеры, тем более высокими оказывались бровки, которых могло быть и три и пять, и тем грандиознее выглядел курган. На его фоне человек со своими малыми размерами терялся, только подчёркивая огромность труда людей прошлого, создавших без всякой техники земляные степные пирамиды. И всё в память о умершем человеке. Когда в конце раскопок бровки одну за другой начинал валить бульдозер, оставалась одна центральная – самая высокая, ждавшая своего часа. Она на фоне неба казалась воротами, отделявшими пределы тьмы траншей от яркого светлого неба, а ранним утром через бровку выплывало солнце, а вечером – за ней оно исчезала. Возникало странное зрелище при заходе солнца, заставлявшее замирать сердце и останавливаться мыслям, под звон кузнечиков. А пока, Сан Саныч замахал руками с криком, что в траншее проявилось погребение. Ждала новая работа нас и Эльзу с Толиком.

Всеми чертежами кургана занималась Эльза, маленькая женщина в сопровождении свой собаки породы русского спаниеля. Я с интересом наблюдал процесс зарисовки плах и контуров ям, погребений, каким образом делались привязки к реперу, как давались глубины, затем сам процесс рисования. Всё было ново и увлекательно. Эльза оказалась коммуникабельным и отзывчивым человеком, и я легко с ней нашёл общий язык, запоминая навыки черчения курганов. Сан Саныч постоянно просматривал чертежи, оформленные Эльзой, обсуждая с ней детали, и я с интересом вслушивался в их разговоры. Эльза относилась к профессиональным археологам, специализируясь на сарматских древностях, и имела публикации в научных изданиях, ей приходилось ранее самой вести курганы. Будучи хорошими друзьями с Сан Санычем, она на протяжении нескольких последних лет приезжала к нему на раскопки курганов из Питера. Вечером, когда все немного отдохнули от дневной жары и работы, а солнце уже упало за горизонт, я приходил к её палатке, где она доводила чертежи. Чертежи лежали на раскладном столе под светом мощной лампы, с кружащими вокруг неё мошками, она же с сигаретой в руке склонилась над столом, её собака лежала тут же рядом. Когда я подходил, обе поднимали головы и встречали меня взглядами, затем Эльза предлагала кофе. Будучи заядлой любительницей кофе, она постоянно его пила и угощала окружающих. Часто бывало неловко пить предлагаемый кофе, зная её пристрастие к напитку. Проблема заключалась в том, что у неё имелись свои любимые сорта, которые она привозила с собой, и окончание запасом могло вызвать у неё внутреннюю истерику. Сан Саныч в один из вечеров у костра с усмешкой рассказывал один случай, когда Эльза собиралась уезжать из экспедиции, обнаружив что её запасы кофе почти истощились. Тогда ему пришлось самому ехать в город искать тот особый единственный сорт, только бы Эльза осталась в экспедиции. Вот эта маленькая, не блещущая красотой женщина и ввела меня в мир сарматских древностей. Увлекла катафрактариями, первыми рыцарями степей, своими рассказами о племенах роксоланов, в имени которых слышась Рось, Русь, судьбами алан, некоторых из них занесённых историческими судьбами на Британские острова, гипотезой о происхождении рыцарского цикла о короле Артура из сарматского эпоса. Тогда впервые услышал имя Жоржа Дюмезиля, узнал об осетинском нартском, или иначе нартовском, эпосе и героической судьбе осетинского народа, потомков иранских степняков. А ещё у неё был томик с таинственным романом великого русского писателя, того романа, который был в те десятилетия центром внимания читающей публики, о нём говорили, спорили, им восхищались или ругали верующие. Мы с ней долго поддерживали дружеские отношения, пока после смерти матери брат не перевёз Эльзу к себе в Израиль, как она не сопротивлялась. До её отъезда, бывая в Питере по делам фирмы, я всегда заезжал к ней в гости, нагруженный тортом, конфетами и неизменной пачкой дорого зернового кофе. Мы сидели за столом с чаем и ели торт: Эльза, её мама, я и тут же Гуля, ожидая подачки со стола, внимательно наблюдала за нашими движениями, настороженно и преданно смотря каждому в глаза. Пребывая в научном пространстве, Эльза держала меня в курсе новых публикаций, научных конференций, время от времени приобретала для меня археологическую литературу, особенно новинки из провинции, которые я бы не за что не нашёл, если бы не её помощь. За всё, что она для меня сделала, я ей был невероятно благодарен.

Все мои воспоминания теперь казались сном, неужели всё это случилось со мной?

Начальные 90-е годы представлялись тогда неподдельной жутью. Из-за угрюмой нищеты, когда выродки своих великих отцов растаскивали и прибирали к рукам достояние страны, рвали зверьём плоть родины под аккомпанемент Лёни Голубкова, учиться в университете становилось всё труднее и труднее. Уничтожалось не только государство, но сама страна. Голод, слом судеб, насилие, общий бардак, кровавая скачка войны и террора превратились в обыденность. По причуде Меченного и его окружения опустошение постепенно покрыло своей тенью нашу родину, а вслед за тем потекли страдания людей метастазами в крови. Шло время, и вот уже новый президент готовился к операции на сердце, и, мнилось, что вся страна сжалась в комок в предчувствии очередного прикосновения скальпеля к своему телу. Только отдельные судороги выплёскивались на страницы газет:

– Будет лучше, должно произойти изменения в лучшую сторону.

– Нет, будет хуже.

Но подобные всплески разноголосицы ничего не могли сделать, потому что тело готовилось к новой боли.

Приход следующего президента ничего не изменил, только ускорилось обезлюдивание земель и падение народа в пропасть вымирания. И наступило самое страшное – гангрена распада перенеслась в души людей. Казалось, что тогда, прямо на наших глазах, всплывала стародавняя сказка о ущербном короле. Будто бы, специально её поставили на сценических подмостках нашей жизни, а не чужой, или выдуманной писателями. Казалось, неизвестное произведение Шварца, вдруг где-то разысканное литературоведами, предстала нашему взору. Или перед нами оживали гримасы Гофмана с его всевозможными крошками?

Но летние поездки в экспедиции оставались лучиком света в царстве безнадёги. Летом не нужно думать о еде, о том, что будет завтра, послезавтра, где найти деньги на еду, одежду, проезд в транспорте, на самые простые вещи и мелочи, меня окружали друзья, нас объединяло общее дело, юность играла в наших телах и душах. Тогда-то меня окончательно захватила история кочевых народов Евразии, потеснив интерес к готам в наших степях и Крыму. Тема древних иранских народов вела за собой и плавно переросла в дипломную работу по сарматским зеркалам, однако, пятый курс неизбежно заканчивался, и жизнь постучалась в дверь. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Ещё оставалось что-то светлое на пятом курсе – необременительное написания дипломной работы, поездка на преддипломную практику в Москву, находилось время для подработок первыми переводами и радость от заработанных копеек, что помогали жить, – но будущее вставало со всей остротой. Впереди мельтешила нищета, чуть ли не голодуха, и никаких перспектив для нормального существования в будущем, не оставалось шансов и для науки, как тогда казалось. Новостроечная экспедиция в университете захирела с девяностого года, а потом и вовсе тихо умерла. Виктор, промыкавшись лаборантом в университете, смог с коллегами создать инспекцию по охране памятников археологии области. Но инспекция охраны памятников еле выживала, слабенькая жизнь теплилась в краеведческом музее. Куда идти? И как жить? Выбор состоял в том, чтобы переехать в один из столичных городов и попытаться пристроиться там каким-нибудь лаборантом, с неизбежным полуголодным существованием и мыканием по жизни, и то не факт, что удалось бы устроиться по специальности. В качестве самого лучшего варианта при переезде оставалась хотя бы призрачная перспектива на будущее, далёкое будущее. Или бросить науку и найти место в текучей жизни. Выбор, подобно гамлетовскому вопросу, завис своей изогнутой закорючкой.

Да, тогда потребовалась воля, чтобы решить свою судьбу, и двигаться дальше. Заставить всё бросить и зажить новой жизнью. И вот такой неожиданный поворот с Главным, всё рассыпалось на глазах, рассыпалась созданная мною жизнь. Я сжал зубы, скулы напряглись до металла.

Время шло медленно, звонить ещё было рано. Я резко встал, осмотрелся, приличный ресторан оказался слева по ходу движения, немного в стороне. «Чем терзать себя мыслями, можно посидеть и что-то выпить», – отчеканил себе.

В ресторане заказал немного коньяку и что-то из холодных закусок. Здесь оказалось довольно мило и комфортно. Белая накрахмаленная скатерть смотрелась так, будто бы она ломалась на изгибах, вычищенные изящные приборы и прозрачные подобно слезе бокалы, кругом классический спокойный интерьер, но при этом лишённый присущей именно классицизму холодности. За собранной в ленту портьерой в проёме окна просматривалась зелень бульвара, ждущая своего октября. Кроме меня в глубине зала сидели две женщины, и всё. День только начинался, и посетители ещё не заполнили собой заведение. Тихий умиротворённый мир точно вливался в меня, согревая вместе с коньяком. «Здорово, что я сюда зашёл», – пронеслось у меня в сознании. Правильные решения всегда важны, только нужно их найти, или почувствовать, вёл я свою мысль. Время незаметно плыло, плыл и я вместе с напитком. В такие минуты иногда жалел, что не курю. Медленно растекающейся дым хорошего табака с изысканным ароматом очень был бы к месту, его волны как мелодии музыки несли бы меня за собой, плывёшь и плывёшь, неподвижно сидя на месте.

Рука потянулась к телефону. По времени выходило, что в офисе уже закончился обед. Можно было звонить. Подумал и выбрал номер. Через мгновение раздалось.

– Да.

– Сергей, ты один?

– Да.

– Что случилось? – на противоположном телефоне возникла пауза. – Говори, как есть.

– Виктор Степанович вас уволил.

Пауза.

– Что случилось?

– Разное говорят, но толком не понятно, что произошло. Но все в шоке.

– И что?

– Вот, чухаем головы.

– Всё зависит от причины увольнения. Что говорят.

– Толком никто ничего не знает, единственно, что понятно: к нему приходила дочь, и после её ухода он начал громить и метать. Тогда под руку попались и вы.

– Понятно, если что, перезвони.

– Да, конечно.

Вот так. Приходила дочь. Что же на меня наврала, такое, что он выгнал меня, будто шелудивого пса из дома? Я задумался. Не бином Ньютона, чтобы его не решить. После нашего неизбежного разрыва, который должен был вот-вот произойти, она решила сделать первой ход и отомстить, задействовав своего папашу. Не могу себе представить, чтобы она с раскисшими глазами бросилась ему на грудь и стала гнусаво изливаться ему в том, какой я негодяй, что отверг её. Она не такая. Её голубые глаза не для слёз. Вспоминая её глаза, что-то ёкнуло внутри, какая она всё же красивая, и какого ляда тебе надо было, думал я о себе. Я выпил.

Пауза была необходима и мне, и коньяку.

Что же она ему наплела обо мне? Что-то убийственное.

Снова наступила пауза в размышлениях.

И что? Что я мудак? Но это не та реакция. Из-за мудака и придурка отец дочери таким, каким его видел я, не может быть, и с такими угрозами, стремлением раздавить меня. И почему я гнида? Что я такое мог сделать?

Пауза.

Ответ возник сам собой: чудное, неземное создание я попытался не то, чтобы соблазнить, а грубо изнасиловать, как животное.

Постепенно горечь приходила ко мне, мужчинам тоже бывает горько на душе. Сложившаяся версия казалась самой правдоподобной. Такие глаза не плачут, они убивают, когда им наносят рану. Мне почему-то стало жаль себя. В общем, я, действительно, скотина, если отверг такую женщину, стало жаль и себя, и её. Но я причём тут, к её любви и желаниям. Кто спрашивал о моих желаниях и чувствах? Греки мудры, поняв, что люди состоят из двух половинок, и чтобы их помучить, боги разделили человека на две части: мужчин и женщин. С тех пор мы все скитаемся, маемся, ищем свою половинку, и когда находим, становимся снова людьми, обретаем счастье и покой. И разве может моя половина так себя вести по отношению ко мне? Она не моя женщина, она мне чужая. Да, чужая. Наконец-то, я произнёс важное слово. С самого первого знакомства у меня что-такое там шкрябало внутри, что всё не так просто, что мы разные, нечто лежало между нами. Даже неземная красота не могла растопить лёд отчуждения. И вот такая-то дикая месть с её стороны, неукротимая злоба, до одержимости только собственными чувствами. Ну, шло всё к разрыву, не сложилось, бывает такое, но так мстить!

Настроение становилось всё мрачнее и мрачнее. Потеря работы – потеря всего. Мир рухнул. Начинало появляться знакомое забытое чувство, когда приходит ощущение, что земля не просто, что называется, уходит из-под ног, а словно, рвётся связывающая нить, и дальше одна пустота и тяжесть на сердце от предчувствия предстоящего удара, и бездна.

Я расплатился и вышел из ресторана. Светлый приветливый день на меня не действовал. Сначала по инерции направился прямо, по центральной аллее бульвара, затем зашагал вдоль улиц, просто шёл, шёл и шёл. Зелень бульвара давно закончилась, пошли строем пятиэтажные дома, затем девятиэтажки, местами попадался разбитый асфальт с пылью в выбоинах, о них спотыкались люди, вспоминая начальство злым, тихим словом.

Постепенно от тяжкого хождения приходила усталость, и сама ходьба начинала надоедать. «Надо отдохнуть, присесть», проплыло в голове.

3

Осматриваясь кругом и приглядываясь ко всяким мелочам, что рассыпал городом вокруг меня, я медленно двигался вдоль незнакомой мне улицы, с мыслью где бы найти кафешку, и, повернув за угол, увидел на летней террасе своего старого школьного товарища. Кит, мой дорогой, океаноплавающий Кит! Вот так дела! Он тоже заметил меня, приподнялся из-за стола и крикнул, размахивая руками.

– Заходи к нам!

Я утвердительно махнул ему в ответ, обрадовавшись по-детски такой нежданной встрече. Лавируя среди столов и стульев, протиснулся в самый конец террасы и оказался возле Кита. Мы радостно приобнялись.

– Давно не виделись. Присаживайся, – весь светился Кит.

– Да, давненько, – затем хотел добавить что-то весёлое, но Кит оказался не один за столиком, а с совершенно мне незнакомыми парнями, и потому промолчал. Кит познакомил со своими друзьями: «Бакс! А это Браво, почти как Вася из Москвы», – кивал он поочерёдно головой, пока я пожимал им руки.

За столом имелось одно свободное место с пустующим стулом, на который я и присел лицом к залу. Кит окликнул официантку и попросил ещё один прибор. Бросив взгляд на сервированной стол, в свою очередь заказал бутылку водки, колбасную и овощную нарезки, а себе крабовый салат. На мой беглый вкус кафе выглядело вроде симпатично – скатерти в клеточку ложились в тон интерьера «а-ля кантри», кругом дерево, пепельницы на грубоватых столах, приличные приборы, вежливый официанты, но скатерть оказались не первой свежести, и сбоку её, ближе к себе, заметил даже маленькую дырочку, прожжённую сигаретой. Я присмотрелся к приятелям своего друга.

Бакс имел сдержанность во всей своей позе и такое лицо, что оно прямо говорило своим выражением: «Знайте, я не потерплю никаких глупостей!» Он явно принадлежал к тем, кто похож на царскую птицу. Ту птицу, что ранней весной выходит на луг и распускает свои перья, чтобы их видело солнце. Она раскидывало свой хвост и выставляла напоказ цветущую весну своего оперения. Смотря на него, я только улыбнулся про себя. И ещё великолепнее птица выглядит, когда под лучами солнца оперения переливаются всеми цветами радуги, мягко переходя друг в друга, и сама красота принимает всё новый и новый облик. Особенно подвержены цветовым переменам глазки, что несёт птица на концах своих перьев. Словно какая-то радуга обегает кругом каждый из них, и вот перо только что сверкало бронзой, но, небольшой поворот – и перед тобой уже золото, а то, что под солнцем светило густой лазурью, в тени становится тёмно-зелёным. Птица гуляет по кругу, поворачиваясь и торжественно выступая в окружении своей красоты. Так и Бакс, видимо, ходил меж людьми, собирая взгляды и раскрытые рты.

Браво, напротив, выглядел со своей улыбкой открытым всем и всё парнем. Он выглядел дородным, даже полным мужчиной, и слово «парень» к нему не шло, хотя по возрасту он вряд ли был старше нас. Он имел облик человека грубоватого, что внешне подтверждалось малочёсаной шевелюрой на голове, и вид совершенно городского босяка, и тем неожиданней обнаружилась красота его речи, когда он начал говорить, и подобно Сирене, звуки его голоса начинают овладевать вами, привлекая к себе внимание и сосредоточивая на завораживающей тональности, подчиняя себе. Он, видимо, продолжал речь, прерванную моим приходом.

– Что могу сказать. Женщины – это лучшее, что у нас есть. Кто-то не в состоянии или не умеет с ними выстроить отношения, потому страдает, мучается. Но это не значит, что дело в них, во многом дело в нас самих. С самого начала, когда у меня начал пробиваться пушок на щеках, я влюблён в женщин и не могу без них. У меня меняются только вспышки влюблённости, и с этим ничего не поделаешь. Любовь, точно сама, без меня, принимает и передаёт от одной к другой. Ещё не успеет закончиться обладание одной, тут же возникает движение к новой женщине, которой я отдаюсь, весь, без остатка!

– Прекрати! – морщился ему в ответ Бакс, – что за дешёвое актёрство и позёрство, как у Хайма из Одессы.

Браво в ответ на его слова только безоблачно смотрел на своего приятеля, который продолжал.

– И тебе тяжело от такой жизни! Тому, что дала тебе судьба? Послушать, так у тебя целое бремя на плечах от окружения красивых женщин? Я тебя знаю с детства, когда ты ещё сидел на горшке. Вот не надо, не надо, всего этого. Лучше признайся сразу, что ты счастливый человек, поскольку ты не занимаешься чёрной работой, не пашешь на заводе, не скитаешься по стране командировочным, типа купи-продай, ты не знаешь жизни солдата – ты даже в армии не служил!, – который всегда под пятой начальства. Нет! Ты вот весь лоснящейся, хорошо одетый и упитанный, с толстым кошельком в кармане, бегающими глазками в поисках женщин – вот все твои заботы! Лучше скажи, раз такой Дон Жуан, что недурственно: любить женщин или мужчин.

Собеседники, видимо, уже разгорячённые спиртным, продолжали беседу пока непонятную мне. Поэтому я налёг на принесённый салат. В какой-то момент, когда речь Бакса вроде бы завершилась, подмигнул Киту, мол, по одной. Дружище понял мой намёк, разлил водку по рюмкам.

– Ну что, за знакомство, – произнёс я в качестве тоста.

Мы чокнулись. Выпив рюмку Кит одобрительно ухнул, и затем произнёс.

– Браво, лучше расскажи, как ты едва не погиб от любовных игрищ. Хотя бы ту историю, где тебя чуть не растерзала собака.

Улыбки осветили лица, сидевших за столом, засветился светом с поволокой в глазах и Браво. После некоторой паузы он начал свой рассказ.

– Как-то мне захотелось соблазнить красивую девушку в одной из компаний. Так получилось, что, когда все подвыпили и расслабились, я в одной из комнат, скорее всего, в кабинете, обнаружил волчью шкуру. Она лежала возле письменного стола и была хороша: с целой головой, оскалившейся пастью, злыми глазами. Почти живыми! Я тихо напялил шкуру на себя и так ползком-ползком пробрался в зал и начал подбираться к ногам барышни возле стола, чтобы укусить её за прелестную ножку. И вот, когда был почти у цели, собака со страшной кличкой Гектор, как-то так набросилась на меня, с отчаянием мелкого пинчера, вцепилась в волчью шкуру и давай её тянуть. Я тяну шкуру к себе, она к себе. И тут Гектор как закричит нечеловеческим голосом: «Хозяин, стреляй!» Тот видит, что собака его зовёт и, возможно, в опасности, и он с вилкой со всего маха бросается сверху прямо на меня и пытается вонзить вилку в шкуру волка!

– И тут раздаётся вопль Браво, крик раненой белуги! – воскликнул Кит. – Оказывается, вилка соскользнула со шкуры и проехалась по боку Браво! Браво стонет, собака заливается лаем, девки визжат, хозяин собаки орёт. Шум, гам, в общем, полный пипец! Его стонущего пытаются не то перевязать, не то залить йодом, а он бедняга просит водки.

– Чтобы погасить боль, – парировал тот.

– Гости рассыпались овцами по дому, – торжествовал Кит, – все раздражённые и местами с испугом на лицах, особенно девки, только слышно: «За что, за что, о, Боже мой!». Вечер удался!

– А что я, – невинно передёрнул плечами Браво, – днём прогуливался по саду в ожидании гостей, заняться же было не чем. Хожу по саду, и вот повстречался там мне мальчишка совершенно маленький. Кто он такой – не знаю. Около полудня я заметил его под яблоней, он держал в руках вот такое яблоко, – и рассказчик показал его размер, – белое, молочное, сочнее персика. А малый весь такой блондинистый, огонь, свеженький, словно только вымытый и может потому был почти голый. Кто же его знает. Он был один, рвал плоды и играл ими, как в собственном саду. Я подбежал, хотел удержать его, чтобы он не сломал себе зубы вот таким яблоком.

Он снова показал руками огромность яблока.

– Но он ускользнул от меня. Подхожу к нему, а он снова от меня бежит. Забежал в чащу роз, потом спрятался в малиннике, даже его головы не видно в кустах – совершенно молоденький тетерев. Я на охоте гонялся за зайцами и птицами, бегал до самой усталости. Но всё зверьё менее проворно, чем этот малый! Наконец, я утомился, – потому что не мальчик, не семнадцать же мне лет. И посматривая так на него, спрашиваю, зачем он приходит рвать плоды в чужой сад. Ничего не ответил малой, только подошёл ко мне и улыбнулся так тихо, так нежно, что сердце у меня смягчилось, до такой степени, что хотел обнять его. Я клялся, что отпущу, дам яблок и груш, и вообще позволю во всякое время рвать плоды и цветы, хотя, конечно, сад не мой. А он малец, только громко смеялся, и я услышал голос нежный, и от его голоса и ласкового вида умиление тогда нахлынуло на меня, что чуть ли не слёзы выступили на глазах.

Браво сделал паузу, и растроганность показалось на его лице от возвращения в тот прекрасный момент жизни.

– Потом я вспомнил об утраченной юности, своей первой любви, тех подарках, которые дарила мне любовь. А он стоял улыбался, и говорит так. «А поймать меня ты не можешь. Я по виду дитя, на самом же деле стар, более чем стар! Я был с тобою, когда ты впервые влюбился в своей жизни. Но ты не замечал меня, хотя я был недалеко от тебя. Теперь я с другой парой. Соединив их утром, пришёл вот в этот сад, играю с плодами и листьями, купаюсь в воде. Вот почему цветы и деревья сада так прекрасны. Посмотри на сад: есть ли в нем хоть одна сломанная ветка, хоть один сорванный плод, растоптанный цветок или замутившийся родник? Радуйся! Ибо ты один из людей созерцаешь в этом дитя – Любовь».

Я от такого монолога Браво перестал возиться с едой и непроизвольно приоткрыл рот.

– А он вспорхнул на яблоню, как птица, и прыгая с ветки на ветку, достиг вершины. Тогда я увидел крылья за его плечами и в колчане, между крыльями, маленькие стрелы. Потом взлетел он ещё выше и скрылся.

– Эрот! – воскликнул я, – Ты видел Эрота… Это сколько же надо было выпить!

– Выпил мало, – горячо зашептал мне в ухо Кит, – он пьян, когда валится под стол, и почему-то всегда в такой момент оказывается голый! И начинает дико смеяться.

Я бросил взгляд на тучную, шерстистую фигуру Браво, и трудно было предположить, чтобы он с диким смехом вот так, запросто, катался голым под столом. Пристальнее я всмотрелся в Браво. Его глаза рассеяно излучали благодушие, губ касалась лёгкая улыбка, и лишь некие контуры отрешённости Бахуса улавливались в его облике. Можно на миг себе представить, вот он совершенно голый и пьяненький идёт вслед за парой Эрота и Дважды Рождённого, которые в обминку шатаясь и горланя песни, шлялись где-то по земле. Представилась картина, словно отражение на моём лице благодушия Браво. Невероятная картина. Он, этот верный сатир, со своим всепоглощающим упоением от жизни шлёпает за двумя богами в окружении менад, бьющих в тимпаны и играющих на флейтах, а отдельные из них с запрокинутыми головами кружатся под ритмы музыки в танце. Браво, сатир из сатиров, пытается схватить одну из танцующих менад и затащить её в кусты. Шум и музыка стоят над толпой, шествующей в лесу. Пьянящий экстаз поднимается над толпой и распространяется по округе, пересекая горы, плывя над лесами, пока не накрывал города. И в тот же миг, ничего никому не говоря, женщины в городах бросали свои дома, семейные заботы и шли в лес – матроны оставляют своих детей и мужей, юные девы украдкой покидают родные дома как темницы, гетеры и распутные женщины тоже присоединяются к толпе, там же мелькали почти старухи. Возбуждённые, с горящими глазами, толпы женщин бродят в лесах по округе. Подпоясанные задушенными змеями, украшенные виноградными листьями, с распущенными волосами и обнажённой грудью, а отдельные из них покрытые ещё шкурами зверей, они в винном исступлении появляются в различных уголках бескрайних лесов. С тревогой мужчины смотрят на них, понимая, что их близких и совершенно незнакомых женщин охватил экстаз. Незадачливый путник, встречающий толпу поющих, танцующих, играющих на флейтах женщин, размахивающими огромными жезлами, с ужасом смотрит на их окровавленные руки, и с неведомой ранее для себя сосущей тоской останавливает свой взгляд на женских лицах, измазанных кровью. «Чья кровь», медленно крутится у него в голове мысль, и он стремительно бросается от толпы, силясь скорее скрыться за воротами ближайшего города, страшась женских лиц словно масок. Лица женщин с разводами крови, с въевшейся в кожу, в самые мелкие складки под глазами, пылью, несколько дней уже не знавших воды, недолжной касаться их тел, кажутся безжизненными масками. Только глаза пылают на их фоне нечеловеческим сиянием. Дни продолжается осеннее безумие, посланное Дионисом. Никто никогда не знал, чем питаются толпы женщин, только вино они похищали у горемычных крестьян, а кровь на их телах и на одежде свидетельствовали, что они чем-то питаются, и многим хотелось верить, что только дикими животными, – ни один трезвомыслящий мужчина не мог помыслить, чтобы пойти и посмотреть, чем они занимаются в лесах и на пустошах. Тайна бога оставалась только с вакханками, и только с ними.