Мистериум

Тебе буквально неполных восемнадцать лет, ты впервые оказался вдали от условий города, твои дни и недели проходили на природе, жизнь в палатке, еда, состоящая из простых каш и супов, и в виде небольшого праздника живота порой появлялся борщ, дежурство на кухне с первым опытом готовки пищи на живом огне, о чём раньше мы не имели представления. И свобода от контроля взрослых. И, конечно, знаменитая лошадь по клике Дружок! Мы тогда, думаю, почти все без исключения, впервые в своей жизни соприкоснулись так близко с лошадью. Из-за безденежья и нищеты начала 90-х руководители экспедиции организовали через сельсовет завоз воды на бричке, запряжённой лошадью. Появление лошади в лагере в первые дни экспедиции вызывало фурор. Все, кто находился в лагере, собирались возле невиданного, так близко стоявшего зверя, с его запахом, роем мух, мелким поддрагивание крупа от укусов насекомых, тёплой кожей, всей непонятной сбруей, косящими глазами на наши прикосновения и поглаживания. Девчонки подсовывали Дружку конфеты-леденцы, которые тот сначала обнюхивал, а затем с удовольствие хрумал, вызывая наш восторг от хруста конфет и от мягких лошадиных губ, касавшихся раскрытых ладоней, с которых забирались сладости. И, конечно же, привезённая свежая вода из колодца, холодная, вкусная, лучше всяких магазинных минералок.

Впервые, если признаться, мы жили по-взрослому – предоставленные сами себе, не считая общие наставления наших руководителей экспедиции. Всё происходившее с нами не просто вызывало у нас восторг и кучу новых эмоций и ощущений, нами овладело состояние, сравнимое с лёгким опьянением, всегда пребывавшее с нами, как тот Париж с его вечным праздником. Юность, попавшая в новый фантастический мир! Посиделки возле костра, лёгкий флирт с девушками, и что приносило огромный кайф – возвращение с работы, когда впереди после раскопа у тебя почти целый день свободы. Ты идёшь с раскопок к лагерю усталый и пылающий от зноя, и вот бросок в реку, когда вода смыкается над головой, и ты физически чувствуешь, как совершенно нестерпимый жар во всём теле покидает тебя, и ты вновь возрождаешься к жизни. После раскопа пробежаться прыгучим подскоком и прыгнуть в речку, в полёте рассекая воздушный поток – чем не счастье. Тогда я ещё не знал, что такое настоящая жара, сопоставимая с пеклом, пока не побывал на раскопках кургана в глухой степи, без лужи хоть какого-то водоёма, но это было потом.

Некоторые моменты тогдашней первой экспедиции сейчас вспоминаются с улыбкой. Хотя бы выгрузка с автобуса и постановка лагеря.

Впервые студенты ставили палатки, раньше ими в жизни не виданные. Повсеместно над местом будущего лагеря растекалась детская беспомощность с развёрнутым брезентом в руках, только в отдалённости взрослые устраивали хозяйственные палатки и занимались продуктами, оборудованием. До моего приезда в экспедицию, я где-то читал о том, каким образом герои повествования, – не то повести, не то рассказа, – устанавливали палатки. В своём подростковом возрасте мы просто поглощали огромное количество книг. Мир познавался через книги. Из некоторых запоминались бытовые подробности, например, способ распалить в заснеженной тайге костёр и устроить место ночлега, чтобы не замёрзнуть. Для ребёнка, выросшего в огромном городе, тем более на юге страны, такая тяга к неожиданным вещам оставалась непонятна взрослым, но для детей, мечтающих о путешествиях, приключениях, вызывало обратное непонимание – почему взрослые не хотят знать такие важные вещи, которые обязательно пригодятся в жизни. Жюль Верн был тому подтверждением. А «Затерянный мир» Конан Дойла. Вот так у меня отложилась в уголках памяти сценка установка литературными героями палатки. Первое что сделал, разматывая брезентовый куль, с серьёзным видом задал своим новыми друзьям, с которым буду потом жить почти месяц бок о бок, вопрос, где здесь альпеля. Новое для них слово повергло их в уныние. С деловым видом, молча, разобрал трубки, оказавшиеся в середине свёрнутого брезента, вставил их друг в друга, и вот появились две стойки. Стало понятно, что всё делаю верно. Нужно завести альпеля вовнутрь палатки, уже почти командовал я. Расстелив палатку на земле, одному из «балбесов» показал, куда вставлять альпель, и послал его вовнутрь брезентовой духоты для установки будущей стойки, второй же сам поставил у входа. Далее растянули центральные растяжки, забили колышки обухом топора – какие там молотки!, – и привязали к ним растяжки, потом наступил черёд боковых верёвок. И, невероятно, платка встала. Я находился в приподнятом настроение, довольный собой, но не показывал вида, остальные были слегка подавлены моим авторитетом. «Почему не прибили дно?», раздался у меня за спиной голос Владимира Петровича, нашего любимого преподавателя. Мне оставалось быстро сориентироваться и ответить, что сейчас сделаем. «Сначала прибивается дно, потом ставится палатка», бросил он на ходу, направляясь к соседней беспомощной группе юношей без горящего взора. Я утвердительно кивнул головой с понимающим видом, мол, всё же очевидно, быстро взял топор и по периметру забил колышки, насадив на них петли. Вот и всё. По праву строителя, первым проник в наш будущий дом и выбрал себе место, бросив туда свои вещи. Потом взял топор и уже с полным знанием правил установки палатки, отправился к девчонкам, которые возились с брезентом. И вот палатка для девочек идеально стояла на своём месте. И в качестве последней, самой-самой высокой ноты наших отношений, я нашёл лопату и вокруг палатки прорыл канавки куда бы стекала дождевая вода, не заливая её из-под дна, вдруг, ливанёт ливень. Не знаю, как у кого, а у меня выдался прекрасный день, девчонки смотрели на меня с восхищением, пусть у некоторых и слегка скрытым, были и те, кто напускал на себя равнодушие и серьёзность, а имелись и вправду равнодушные. «То-то, басота», – ухмылялся я, посматривая на пацанов.

В памяти осталась первая ночь в брезентовом домике, непривычная жёсткость земли, если не считать матерчатого дна и старого спальника, подстеленного под новый, в котором очутился впервые в жизни. Ночь прошла с ощущением насторожённости от новых звуков и запахов. Запахи, в принципе отсутствующие в городе и окутывающие тебя сразу после выхода из автобуса, заливаясь в лёгкие. И особенно, дух раскалённого брезента и особой духоты палатки от дневного солнце, когда оно добиралось сквозь деревья до крыши нашего временного пристанища и начинало его разогревать до жара печки. А до этого момента, самым-самым ранним утром, палатка заполнена прохладным воздухом, наполненным сырой свежестью, влагой росы, и ты чувствовал настоящий холод до дрожи в теле, если в столь ранний час вылезал из спальника. Стоило провести по крыше палатки пальцем, и на ней появлялся видимый след водной дорожки – настолько обильно выпадала роса утром. А перед ещё заспанными глазами открывалось чудное видение дымки тумана над рекой, которая моментально исчезает, как только выплывает солнце, и рядом у входа сочная зелень с обильной мокротой росы. В краткий миг раннего утра капельки расы наполняются светом, чтобы затем мгновенно исчезнуть. Вместе с солнцем исчезает мокрота и зябкость утра, и уже начинает обволакивать всех и всё жаром, припекало всё сильнее и сильнее. В свои права входило летнее утро.

Вначале работать на раскопе физически оказалось тяжеловато. Пока не втянулись в ритм работы и понемногу привыкли к жаре, новому распорядку дня, с его ранними побудками от звона ударов по крышке котла. В первые же дни я стёр на ладонях водянки, и перед работой наматывал бинты, и красуясь в таком виде, брал в обмотанные, можно сказать, кровавые ладони лопату и шёл на работу. Такая видимая мужественность производила впечатление на некоторых дев и раздражала пару балбесов. В общем, жизнь налаживалась.

По мере расширения раскопа и увеличения его площади возникла проблема с чертежами. Квадраты и особенно бровки зачищались лопатами до ровной, блестящей поверхности, чтобы, по словам бывалых археологов, всматриваясь в неё, можно бриться. Благодаря такой зачистке на бровках отчётливо проявлялись культурные слои, располагавшихся один над другим вплоть до самого материка. Как нам объясняли, материком назывался глинистый пласт, где отсутствовали следы деятельности человека. После всех предварительных работ профиля бровок со всеми выявленными слоями переносились на чертежи. Поскольку в экспедиции отсутствовал штатный чертёжник, среди студентов начали искать того, кто мог рисовать. И здесь пригодился мой дар к рисованию.

Первые мои вменяемы рисунки относятся ко времени, когда я ходил в детский садик, тогда впервые оценили мой талант, и по рассказам мамы, рисунки начали отправлять на различные конкурсы. Те первые детские опыты не сохранились, поэтому трудно судить насколько они казались стоящими внимания и понять меру моего детского таланта. Единственно, сохранились рисованные мною деньги времён первых классов школы.

Детский мир улицы иногда охватывало поветрие всяческих увлечений. Неожиданно все начинали играть в пекаря, или изготовлять всякого рода самострелы и стрелять друг в друга пульками, оставлявшие после себя иногда синяки или следы на теле – удивительно, что никому не выбили глаз. Вот так внезапно в наш детский двор пришла игра в кубики, подобная в салунах дикого Запада. Ставки делали рисованными деньгами. Каждый рисовал в меру своего дарования. Существовали фавориты эрзаца художеств, которые ценились, и подобные деньги обменивались один к двух по отношению к всякого рода корявостям, выдаваемых за денежные знаки. Мои рисованные деньги пользовались популярностью. Когда уже со временем, я пересматривал всё рисованное мною и другими сохранившееся богатство, удивляло, а затем возникал вопрос, что нас так трогало вот в этих разрисованных кусках бумаги, ведь ничего такого в них нет. А тогда они казались необычными и очень ценными. Образы картинок для наших купюр мы брались из учебников и книг по истории, географии. Здесь были некие персонажи, строения или законченные сцены, вроде атаки конных крестоносцев по льду Чудского озера, взятой из старого-старого учебника истории. Ничего особенно, только раскрашенные и яркие фантики, созданные детской фантазией.

В школе тоже оценили мой талант к рисованию и советовали маме отвести меня в художественную школу, что уже отчётливо помню. Но к моему счастью, меня никуда не отвели и никому не отдали, и я со своими друзьями с удовольствием проводил дни на улице, а когда мы подросли, начались наши хождения по различным кружкам, а затем в спортивные секции. Сначала все вместе попали на станцию «Юного техника» в авиамоделирующий кружок, где мастерили планеры и простенькие самолёты, затем я перешёл в судомоделирующий кружок. И вот в нём я остался надолго, пока друзья-приятели не затащили в секцию самбо. Строить своими руками корабли оказалось увлекательно интересно. Сначала мастерили простейшей яхты из картона, пропитанного лаком, чтобы тот не раскисал на воде, затем, катера из дерева, и наконец, я взялся за стендовую модель галеона Дрейка, склеенного из тонких полос фанерита и с фанерными шпангоутами. Оказалось потрясающе интересно наблюдать каким образом постепенно из ничего, даже не настоящего дерева, а его обрезков, вдруг, возникал бесспорно корабль, хоть и в уменьшенном виде, но реальный, корабль из исчезнувшего прошлого. Способность читать чертежи, самому вычерчивать на бумаге детали судна не требовало усилий и происходило естественно просто. Аккордом в строительстве первого настоящего для меня корабля стала постановка такелажа. И почему-то легко запоминались всякие марс-реи и брам-реи, фок и грот мачты, стеньги и бушприты, переплетение вант, выглядевшее непосвящённому необъяснимой паутиной разного рода верёвок. Всё в такелаже оказывалось очень функционально и нужным. Если бы не строил стационарную модель, а действующую, то вся оснастка бы двигалась, трепетали паруса, и плыл бы по морям мой галеон. Постройка корабля оказалось захватывающим делом, подобно явлению чуда. Возникала живая реальность вещей, только с маленькими деталями модели. И вот променять такое чудо на сидение возле мольберта, что-то там изображать, тужиться, переносить всякие кувшины и яблоки на бумагу, а там ещё маячат впереди гипсовые головы. Никогда! До сегодняшнего дня я с благодарностью вспоминаю свою маму, которая таки не отвела меня в художественную школу и не лишила счастья заниматься волшебством, родом из детства. И теперь в юности, в археологической экспедиции, умение обращаться с карандашом и бумагой, чертежами мне пригодилось.

После физической работы на лопате рисование бровок приносило физическое облегчение, руки быстро зажили, а археология нежданно повернулось ко мне новой своей стороной. Здесь я познакомился с Виктором Цыплаковым, студентом нашего истфака, старшего меня на два курса, мы с ним сразу сдружились, дальше не прерывая отношения, идя вместе по жизни. После зачисток бровок Виктор деловито обсуждал с Владимиром Петровичем стратиграфию слоёв, затем расчерчивал ножом бровки горизонтальными линиями. Моя задача заключалась в том, чтобы перенести на полевой чертёж сделанные разметки. Работа несложная, и оставалась много свободного времени, чтобы болтать и развлекаться, метая нож в уже нарисованную бровку, но посекудно высовывая голову из-за отвала, чтобы видеть, где находились руководители, и не быть застигнуты за столь кощунственным занятием. С большими расширенными глазами Виктор горячо убеждал, что, если увидят, как мы неподобающее относимся к бровкам, нам будет полный «швак». От такого шёпота хотелось немедленно играть «в ножичек», оглядываясь по сторонам. Мы тогда были юные, худые, высокие, с горящими глазами и ощущением неудержимой радости от жизни.

Действительно меня впечатлили раскопки кургана, казалось, на всегда определившие мою судьбу. После практики Виктор собирался ехать в новую экспедицию новостроечной группы университета, я напросился, и он, переговорив с руководством, привёз меня впервые на раскопки курганов.

В новостройку мы приехали, когда раскопки одного из целой группы курганов уже начались. Что меня удивило сразу же по приезду – курганная экспедиция оказалась совершенно иной, чем наша студенческая на поселении. Она состояла всего из нескольких человек, профессиональных археологов, к которым часто прибивалось несколько студентов старших курсов или коллег из других городов и организаций. Экспедиция отличалась камерностью, где все вынужденно жили достаточно тесно, вместе работая, занимаясь хозяйством и проживая почти всё лето бок о бок. Подобные экспедиции отличались сплавов профессионализма и повседневности с её хозяйственными делами, той же готовкой пищи, закупкой продуктов, со своим традициями, особым языком археологической среды, специфическими отношениями между людьми, постоянным творческим флёром и даже фольклором и песнями, особенно полюбившейся нам с Виктором «Там, за Танаис-рекой …», может потому, что в песне были слова: «акинаком исколю всю погану рожу». Для меня тогда открывался совершенно новый мир, который я никогда не видел, но интуитивно понял – моё! Мир притягательный, необычный, но бывало и отталкивавший меня, городского цивилизованного жителя, своим полудиким состоянием, бытовой простотой, граничащей с неустроенностью, сами отношений между людьми временами явно перехлёстывали условные приличия. От такой жизни развивался цинизм, ломалась та зыбкая грань, которая отделяет прагматизм и трезвый взгляд на жизнь от циничного к ней отношения.

Первый день выхода на курган остался ярким пятном в моих воспоминаниях. Поднимаясь первый раз вдоль посадки на водораздел к месту раскопок, мы с Виктором сразу увидели насыпь кургана, которая на линии горизонта высилась холмом на поле. Чем ближе мы подходили к кургану, тем большим он казался в своих размерах. Раскопки уже начались. По сторонам насыпи виднелись две небольшие кучи отвалов, а через его центр словно раскрытый зёв земли, черневший на фоне белёсой сухой стерни поля, зияла пробита траншея. Земля, вырванная из своей толщи, притягивала взор своей чернотой и первобытностью, хранившей в своём чреве нечто тревожное и неизвестное для нас, словно, заглянули за край тартара. Мы скинули вещи под репером кургана, спрыгнули вниз и направились к центру траншеи. Там виднелись остатки ям нескольких раскопанных ранее погребений, от которых остались углубления с неровными рыхлыми краями. Виктор, бросив взгляд на погребения, сказал с видом знатока, что они впускные и относились к эпохе бронзы.

В отдалении, в самом начале траншеи, стоял бульдозер, возле которого возился незнакомый нам человек, а рядом стоял Сан Саныч, наш начальник экспедиции. Художница экспедиции Эльза, пришедшая вместе с нами, поднялась на вершину кургана, сложила свои вещи возле наших, затем закурила сигарету и стала посматривать в сторону бульдозера. Ещё один археолог, Толик, коллега нашего начальника экспедиции, присел под бровкой. Через какое-то время послышалось чихание, затем рокот и звук заработавшего двигателя. Сан Саныч направлялся к нам и, уже подходя, крикнул, что сейчас пойдёт бульдозер. Виктор увлёк меня на самую верхушку кургана, где мы присели и принялись наблюдать за картиной происходящего, недалёка от нас расположилась с сигаретой в руках Эльза, тут же крутилась её собака по кличке Гуля, радостно переименованная в первый же день участниками экспедицией в Дулю. Только Сан Сан, чухая её за ухом, называл ласково Рябко, собака, действительно, своим окрасом чёрная с белыми пятнами была похожа на рябую. Гуля была настоящей археологической собакой. Стоило ей дать на раскопе команду: «Копать!» – как она тут же, резво начинала передними лапами рыть землю в траншее, пока язык не вываливался из пасти. Любой мог подойти и скомандовать на кургане «Копать!», и собака принимались рыть землю, что печалило Эльзу, смотревшую, как безропотно её любимица выполняла команды чужого человека.

Вот бульдозер, издав рык, медленно двинулся в траншею, заглубил нож и начал снимать землю. Грохочущей массой он прополз мимо нас, обдав гарью выхлопных газов, так что от горечи запершило горло, но уползающий зад бульдозера медленно увлекал вслед за собой гарь и гул машины, и дышать становилось легче. За ним неспешно шагал Сан Саныч, внимательно всматриваясь в землю, к нему присоединился Толик. Мы с Виктором с высоты бровки также внимательно всматривались в землю, но ничего особенного не видели кроме комков чёрной земли и местами отполированной поверхности, блестевшей из-под ножа бульдозера. Достигнув края кургана, бульдозер развернулся и снова направился в нашу сторону, последовала новая порция гари, и грохочущая волна прошли мимо нас, затем закономерный уход в дальний конец траншеи. И снова все внимательно всматривались в землю. Сначала поверхность траншеи имела волнообразный вид – нож бульдозера «скакал» по земле, – но затем мастерство бульдозериста сделало своё дело и поверхность превратилась в ровную дорогу, без углублений и бугров. Бульдозер снимал землю буквально по двадцать-тридцать сантиметров. Равномерное движение продолжалась как раскачивающейся маятник – туда-сюда. Медленное, монотонное движение, с нарастающих рокотом двигателя, потом его затуханием, вслед за чем внезапно отчётливо доносились звуки песни жаворонка, и почти тишина звенящего зноя – настолько ярко в какой-то миг о себе заявляло затишье, чтобы исчезнуть перед новым заползанием машины в траншею. Только выхлопная гарь бульдозера развеянным шлейфом сдувалась слабым ветерком в нашу сторону, и у нас временами немного перехватывало дыхание от едкого дыма, чтобы затем лёгкие заполнились чистым горячим степным воздухом. Раз за разом нож бульдозера снимал небольшими слоями курганную насыпь, углубляя траншею. Казалось, такой монотонности не будет конца, действуя убаюкивающее на окружающих. И вдруг Сан Саныч крикнул: «Есть!», и замахал руками бульдозеру, который медленно полз в конец траншеи. Мы с Виктором мигом оказались внизу, возле руководителя экспедиции. Среди чёрных, перепаханных гусеницами кусков земли виднелись небольшие рыжие пятна. «Погребение!», бросил мне Виктор и направился за лопатами, а у меня сильнее застучало сердце.

Вместе с Виктором и Толиком я бодро взялся за лопату, чтобы откинуть землю вокруг предполагаемого погребения и выровнять поверхность. И здесь я впервые услышал, как звенит лопата, ударившись о грунт. Раздался пусть и слабый, но настоящий звон от невидимой вибрации штыка лопаты. На поселении выработалась привычка к мягкой земле, здесь же возникло такое впечатление, что я попал в асфальт. Бульдозер так уплотнил землю под своими гусеницами, что она превратилась в неподдающуюся твердь. Виктор, увидев моё замешательство, чтобы меня успокоить, сказал, что только пол штыка-штык будут твёрдыми, дальше пойдёт обычный мягкий грунт. Зачистив свой участок, я так взмок, что рубашка стала влажной от пота. Наши старшие товарищи, отставив в сторону свои лопаты, взялись за совки, ножи, смётки и начали осторожно убирать землю вокруг рыжих пятен. Я придвинулся к ним, забыв о своих потных минутах – под совками и смётками проступали на месте пятен подпрямоугольные контуры, постепенно превращаясь в тёмно-красные плахи погребения. «Перекрытие, скорее всего, срубное», – выпрямившись во весь рост, произнёс Сан Саныч. Мы с Виктором заменили его и Толика на расчистке погребения. Впервые столкнувшись с древним захоронением, я с осторожность очищал от земли дерево, которому было более трёх тысяч лет. Посматривая на своего друга, эдак он ловко управлялся ножом, смёткой и щёткой, заметал землю в совок и отбрасывал в сторону, я повторял за ним все его приёмы. Увлечённый и совершенно поглощённый новым для себя делом не замечал усталости, и только, подобно Сан Санычу, выпрямившись почувствовал, насколько затекли ноги и ноет спина, тут же застучала кровь в висках, и жара показалась невыносимой. Поискав глазами рюкзак с водой, нашёл его возле бровки. Присев под бровку в поисках тени, чувствуя, казалось, не только спиной, но всем телом свежесть сырой земли, вбирая вместе с запахом и её прохладу, с жадностью сделал два глотка. По опыту зная, что больше пить воды не стоит, оторвал губы от горлышка. Виктор, тоже уставший, примостился возле меня, вытянув с облегчением ноги, взял у меня баклажку с водой, хлебнул.

– Что теперь? – спросив я, кивнув на почти дочищенное перекрытие. Он ещё отпил воды из бутылки, и произнёс.

– Сейчас сфотографируют, зарисуют, затем снимем дерево и будем расчищать само погребение.

Нечто новое ждало меня впереди, пробуждая интерес и возвращая задор. А пока старшие товарищи в чистовую заметали перекрытие и готовили для фотографирования участок возле оконтуренных плах перекрытия. На краю кургана тихо урчал бульдозер, сам же бульдозерист, только сейчас я его заметил, находился среди нас, и, присев на корточки тоже под бровкой, с интересом наблюдал за происходящим. Для него, видимо, как и для меня, всё было в новинку.

Вслед за фотографированием последовала зарисовка перекрытия погребения. Плахи осторожно разобрали, упаковав в пакеты наибольшие куски дерева для последующих анализов. Последовала новая зачистка участка. С трудом в земле удалось проследить контуры погребальной ямы. И вот здесь началось самое сложное. Яма оказалась относительно небольшой, и её заполнение приходилось выбирать по краям контура ножами и подчищая дно специальными тяпочками, буквально по несколько сантиметров ровными слоями. И так всё ниже и ниже, углубляясь в грунт. Крупному человеку с трудно удавалось разместиться в такой яме и долгое время в ней находиться, и мы меняли друг друга на расчистке. Наконец, нож зацепился за венчик сосуда, а затем ниже пошли кости человека. После зачистки горшка и костей стало понятно, что нашли впускное погребение срубной культуры, как и предполагал Сан Саныч. Впервые я видел перед собой оголённый костяк человека возрастом несколько тысяч лет. Когда-то он жил, затем умер, столь давно, что трудно себе представить в рамках нашей жизни, и вот его останки перед нашим взором. Не знаю, как кто, а я смотрел на него с грустью и даже замешательством, которое возникает, когда видишь не должное явиться перед нашими глазами, и вот оно перед тобой во всей своей обнажённой беспомощности, словно, бездна его глазниц с тобой говорит. Я отвернулся.

Оставив погребения Эльзе и Сан Санычу, мы с Виктором могли свободно выдохнуть и попытаться спастись на время от жары под бровкой. Но не на долго.

– Ну что, забьём вторую траншею, – бодро произнёс Сан Саныч, проходя мимо нас.

Он подошёл к недалёко сидевшему бульдозеристу, они о чём-то поговорили и направились к стоящей на отвале бурчащей машине. Бульдозер через мгновение развернулся, привычно пыхнув столбом чёрного дыма, и двинулся ближе к центру. Наш начальник экспедиции движением рук подсказывал куда двигаться. Мы наблюдали как недалеко от центра опустился нож бульдозера, машина издала рычание, упёршись в целину и медленно начал поднимать пласт земли со стернёй. Гремя железом и чадя дымом, бульдозер прополз недалеко от нас. Сосредоточенный Сан Саныч подошёл к нам в центральной части кургана и закурил сигарету. Разворот, и новый заход бульдозера. Снова пласты земли отваливались к нашим ногам. Потом ещё заходы, постепенно вторая будущая траншея начала прорисовываться своими контурами. Было видно, как Сан Саныча охватило оживление, он перешёл в траншею, рассматривая землю, и привычно начал ходить за бульдозером. Виктор дёрнул меня за рукав.