ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ

Я слушал его и поражался той глубине проникновения в ремесло врага, какой достиг этот тихий, близорукий человек. Поистине, если бы фон Хайне знал, с каким противником имеет дело, он бы, возможно, начал нервничать.

Параллельно шла подготовка агента для внедрения в абвергруппу-102. Этого человека, чьё имя я не вправе здесь называть по соображениям секретности, отобрали из числа добровольцев, прошедших специальную школу. Он был молод, но уже имел опыт разведывательной работы и, что самое важное, безупречно владел немецким языком, усвоенным ещё в детстве, проведённом среди поволжских колонистов. Его легенда была проста и правдоподобна: бывший военнопленный, завербованный в лагере, готовый служить новым хозяевам за страх, а не за совесть. Мы не стали посвящать его во все детали «Опыта» – для его же безопасности. Он знал лишь то, что ему надлежало знать: маршрут перехода, условные сигналы и ту порцию дезинформации, которую он должен был выдать под видом сведений, добытых в советском штабе.

И вот, наконец, наступила та ночь, когда все приготовления были завершены. Я сидел в блиндаже связи, где был установлен передатчик, и смотрел на часы. Стрелки неумолимо приближались к назначенному времени. Горохов, молодой, с пухлыми, почти девичьими губами парень, совершенно преображавшийся, когда его пальцы касались ключа, сидел перед аппаратом, отрешённо глядя в пространство. Его лицо, освещённое тусклым светом лампы, было бледно и сосредоточенно. Рубинчик стоял рядом, сжимая в руках лист с текстом первой радиограммы – на нём уже выступили капли пота, оставив тёмные пятна на бумаге. Лыков, прислонившись к косяку двери, курил папиросу за папиросой, и только по тому, как он мял окурки, я понимал, что он тоже волнуется.

– Начинаем, – произнёс я, когда секундная стрелка описала последний круг. – С Богом.

Горохов кивнул, надел наушники и положил пальцы на ключ. Комнату наполнило сухое, ритмичное постукивание. Точка-тире. Точка-тире. В этих звуках, казалось, сосредоточилась вся суть нашей работы – методичной, невидимой, но смертельно опасной. Информация, уходившая сейчас в эфир, была ложью. Но ложью, способной спасти тысячи жизней. Ложью, в которую враг должен был поверить, ибо она была искусно вплетена в канву правды. Каждый щелчок ключа отдавался в моём сердце, словно удар молота по наковальне.

Той же ночью, когда радиограмма ушла в эфир, наш агент перешёл линию фронта. Его провожали до нейтральной полосы, и я, сидя в блиндаже, мысленно следовал за ним, представляя каждый его шаг, каждое движение, каждую мысль. Я не знал тогда, увижу ли его снова, и молил судьбу лишь об одном: чтобы он справился. Чтобы наша паутина, сплетённая с таким трудом, не порвалась от первого же порыва ветра.

Прошли сутки, двое, трое. Горохов продолжал выходить в эфир, передавая всё новые и новые порции дезинформации, тщательно подготовленные Рубинчиком. Каждый сеанс был риском: немцы могли в любой момент заподозрить неладное, сменить шифр, прекратить связь. Но пока всё шло по плану. Наши сообщения принимались, на них отвечали, и по характеру ответов мы видели, что враг клюёт на наживку.

Наконец, на четвёртую ночь, пришло известие, которого я ждал с замиранием сердца. Возвратился агент. Он был истощён, измучен, на его теле красовались синяки и ссадины – следы допроса, которому его подвергли немцы. Но он выдержал. Он принёс подтверждение: дезинформация принята, ему поверили. Более того, он доставил список вопросов, которые интересовали абвер, – верный признак того, что игра идёт всерьёз. Его глаза, запавшие и покрасневшие, светились той же холодной, торжествующей радостью, что и мои.

Я сидел в блиндаже, глядя на этот список, и чувствовал, как внутри меня, под спудом усталости и нервного напряжения, разгорается огонь холодного, мрачного торжества. Мы сделали это. Мы запустили механизм, который должен был ввести врага в заблуждение и облегчить нашим армиям выполнение их грандиозной задачи. Но вместе с тем я знал: это лишь первый шаг. Настоящая битва ещё впереди. Фон Хайне – не тот противник, которого можно победить одной, пусть даже самой удачной, радиоигрой. Он будет искать проколы, проверять, перепроверять. И наша задача – не дать ему ни единого шанса.

В те дни, когда напряжение достигло своего пика, а канонада Курской битвы сотрясала землю, я часто вспоминал слова Верховного, сказанные в Кремле: «Ваша работа – знать. Знать врага лучше, чем он знает себя сам». Теперь, когда операция «Опыт» была запущена, эти слова приобрели для меня новое, глубокое звучание. Мы действительно начинали узнавать врага. Узнавать его слабости, его страхи, его методы. И это знание, добытое ценой бессонных ночей и нервного напряжения, было самым мощным оружием из всех, что когда-либо попадали в мои руки.

Где-то далеко, в тишине берлинского кабинета, майор фон Хайне, возможно, именно в эти минуты читал донесение своего агента – то самое, что мы сочинили для него. И верил ему. И это была наша общая, пока ещё невидимая миру, но оттого не менее важная победа. Победа разума над грубой силой, терпения над спешкой, системы над хаосом.

Глава 7. Зачистка и арест Круглова

Если читатель, следуя за мной по пятам, соблаговолит припомнить то состояние духа, в каком я пребывал после запуска радиоигры «Опыт», он, вероятно, представит себе нечто вроде зыбкого равновесия, какое бывает у канатоходца, ступившего на туго натянутый трос и ещё не знающего, удержит ли его верёвка или оборвётся под ногами. Именно в таком состоянии я и находился все те долгие июльские дни, когда Курская битва гремела где-то на севере, а я, сидя в своём блиндаже, словно паук в центре паутины, ждал известий от Горохова, от нашего агента, ушедшего за линию фронта, от осведомителей, раскинутых по штабам. Каждый час бездействия был мучителен, но я понимал: сейчас, когда механизм уже запущен, самое опасное – это суета. Одно неверное движение, одна поспешная облава – и вся наша комбинация рухнет, как карточный домик.

И всё же, несмотря на все предосторожности, работа не стояла на месте. Рубинчик, этот неутомимый крот, продолжал анализировать перехваченные радиограммы, и именно его усилиями мы начали нащупывать ту самую нить, что вела к сердцу вражеской сети – к человеку, скрывавшемуся под псевдонимом «Крот». Это имя, мелькавшее в расшифровках всё чаще, принадлежало, судя по всему, одному из тех, кто занимал не последнее место в нашей собственной штабной иерархии. «Крот» не был рядовым агентом. Он был источником – тем самым звеном, через которое утекали самые секретные сведения. Его сообщения отличались точностью и полнотой, и это означало, что он имеет доступ к документам высочайшего уровня. Каждое его донесение, каждое слово было выверено до запятой, словно он боялся ошибиться даже в мелочи.

Недели две ушло на то, чтобы вычислить, кто именно скрывается за этим псевдонимом. Рубинчик составил список подозреваемых – офицеров, чьи должности давали им доступ к оперативным планам. Лыков, со своей обычной мужицкой дотошностью, проверил каждого, отсеивая одного за другим. И вот, в одну из душных, пропитанных испарениями размокшей земли ночей, он вошёл в мой блиндаж и доложил:

– Есть, товарищ капитан. Круглов. Капитан интендантской службы Иван Дмитриевич Круглов. Сорок лет, беспартийный, из бывших счетоводов. Работает в отделе снабжения, но имеет доступ к штабной документации – оформляет командировочные предписания и продовольственные аттестаты для офицеров связи. Его окно выходит как раз на тот узел, через который проходят все курьеры. Идеальная позиция для наблюдателя. Никто не обратит внимания на интенданта, который просто пишет бумажки.

Я помню, как при этих словах что-то внутри меня дрогнуло – то самое, неуловимое чувство, которое опытный следователь распознаёт безошибочно. Чувство близкой развязки. Круглов. Это имя, ещё вчера ни о чём мне не говорившее, вдруг обрело вес и плотность, словно кусок свинца, упавший на стол. Я представил его – тихого, незаметного счетовода, который день за днём перебирает бумаги, и в каждой из них видит не цифры, а ключи к секретам, которые он продаёт врагу.

– Наблюдение установлено? – спросил я, чувствуя, как внутри меня натягивается тугая струна ожидания.

– Так точно. Круглов под негласным надзором уже трое суток. Никаких подозрительных контактов, но сегодня ночью он покинул казарму и направился к старой мельнице, что у оврага. Видимо, там у него тайник или передатчик. Если брать – то сейчас. Пока он там, пока не вернулся.

Я на мгновение задумался. Брать – значит спугнуть остальную сеть. Но и оставлять такого агента на свободе было нельзя: слишком много он знал, слишком много вреда мог ещё причинить. К тому же, если его куратор, наученный горьким опытом с «Нефедовым», заподозрит неладное, Круглов просто исчезнет, и тогда мы потеряем всё. Каждая секунда промедления могла стоить нам не только информации, но и жизней тех, кого он уже успел выдать.

– Брать, – приказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. – Готовьте группу. Я иду с вами.

Ночь, когда мы выдвинулись к мельнице, была из тех, что надолго остаются в памяти своей непроглядной, какой-то осязаемой тьмой. Луна, словно заговорщица, пряталась за плотными, низко нависшими тучами, и лишь далёкие зарницы на горизонте изредка освещали мокрые от недавнего дождя деревья. Мы шли цепочкой, стараясь не шуметь, и каждый хруст ветки под сапогом отдавался в ушах гулким набатом. Лыков, как всегда, двигался впереди – его крупная, кряжистая фигура скользила между стволами с той бесшумной, медвежьей грацией, что была его отличительной чертой. За ним – трое автоматчиков, отобранных лично мной. И я, замыкающий цепочку, с пистолетом в руке и холодом внутри, какой бывает только перед решающим броском.

Мельница, вернее, то, что от неё осталось, стояла на краю глубокого оврага, заросшего бузиной и крапивой. Это было мрачное, полуразрушенное строение с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Но в одном из этих окон, выходившем в сторону оврага, мерцал слабый, едва заметный свет. Кто-то был внутри. Кто-то, кому нужна была полная изоляция от внешнего мира. Свет был неярким – скорее всего, зажжённая коптилка или свеча, прикрытая тканью.

Лыков подал знак – и мы рассредоточились. Двое бойцов зашли с тыла, перекрывая возможный путь к бегству. Я и Лыков, пригнувшись, приблизились к двери. Изнутри доносился едва слышный, ритмичный писк – азбука Морзе. Сомнений быть не могло: там, в темноте, работал передатчик. Пальцы невидимого радиста выстукивали сообщение, и каждый щелчок ключа отдавался в моей груди.

– На счёт «три», – прошептал я, чувствуя, как пересохло во рту. – Раз, два…

Дверь, подгнившая и трухлявая, подалась от одного удара. Мы ворвались внутрь, и луч трофейного фонаря, зажатого в руке Лыкова, выхватил из мрака сцену, которая навсегда врезалась в мою память. За грубо сколоченным столом, спиной к нам, сидел человек. Перед ним стояла портативная радиостанция, и его правая рука, лежавшая на ключе, замерла на полуслове, оборванном нашим вторжением. Он не обернулся, не вскрикнул, не попытался бежать. Он лишь медленно, словно с неохотой, убрал руку с ключа и поднял голову. На столе, рядом с аппаратом, лежал лист бумаги с только что начатой передачей – несколько групп цифр, ещё не дописанных до конца.

– СМЕРШ! – рявкнул Лыков. – Руки вверх!

Человек подчинился. Он поднял руки и только тогда повернулся к нам. Это был мужчина лет сорока, с узким, бледным лицом и тёмными, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на нас с выражением не страха, но какого-то брезгливого, усталого равнодушия. Он был одет в обычную красноармейскую форму без знаков различия, но сидела она на нём как-то слишком аккуратно, слишком по-городскому. И эта аккуратность, это отсутствие той неизбежной неряшливости, что свойственна большинству фронтовиков, выдавала его с головой. Пальцы его, лежавшие на столе, были тонкими, холёными – не пальцы счетовода, а пальцы человека, привыкшего к тонкой работе.

– Капитан Круглов? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

Он чуть заметно усмехнулся – одними уголками губ. Усмешка вышла сухой, безрадостной, словно он оценил иронию ситуации, но не счёл её достойной более бурного проявления эмоций.

– Он самый, – ответил он ровным, лишённым интонации голосом, в котором, однако, мне почудился лёгкий, едва уловимый акцент – не то немецкий, не то прибалтийский. – Что ж, господа, ваша взяла. Вяжите.

Обыск, произведённый Лыковым немедленно, дал богатую добычу. В подполе, под половицей, был оборудован тайник – точно такой же, как у Гнильца, только гораздо более вместительный. Там, аккуратно упакованные в прорезиненный мешок, хранились: рация, запасные батареи, шифроблокноты, несколько бланков командировочных предписаний с уже проставленными печатями и – что оказалось самой ценной находкой – микрофотокамера «Минокс» с несколькими отснятыми, но ещё не проявленными плёнками. Судя по всему, Круглов готовился передать своему куратору очередную порцию сведений, когда мы его взяли. Плёнки, если их проявить, могли дать нам ключи к его агентурной сети.

Но самая важная деталь обнаружилась не в тайнике, а на нём самом. Вернее, её отсутствие. И здесь я должен попросить у читателя позволения сделать небольшое отступление, ибо то, что случилось далее, стало одним из тех поворотных моментов, что определили всё дальнейшее течение моей истории.

Когда Лыков, следуя моему приказу, осматривал задержанного, он обратил внимание на одну особенность. Вернее, на её отсутствие. В личном деле Круглова, хранившемся в штабе, была запись об особой примете: татуировка на правом плече в виде двуглавого орла – следа боевой молодости, проведённой на флоте. Запись эта была сделана ещё в сорок первом, при постановке на воинский учёт, и заверена подписью начальника мобилизационного отдела. Лыков, педантично исполнявший все мои инструкции, приказал задержанному снять гимнастёрку. Тот, пожав плечами, подчинился – с той же равнодушной, почти ленивой грацией, с какой снимают надоевшую одежду. И тогда мы оба увидели: правое плечо Круглова было чистым. Никакой татуировки. Ни малейшего следа – ни шрама, ни пигментного пятна, ничего.