ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ

Меня, едва я успел сойти с подножки вагона и размять затёкшие ноги, немедленно проводили к начальнику особого отдела фронта – генерал-майору Вадину. Его блиндаж, в отличие от прочих, был оборудован с той особой, мрачноватой основательностью, что свойственна жилищам людей, привыкших к долгой осаде. На стенах, обитых тёсом, висели не карты с оперативной обстановкой, а карты совершенно иного рода – с россыпями цветных флажков, каждый из которых означал чью-то погибшую жизнь или проваленную операцию. Я сразу это заметил и, ещё не зная, в чём дело, почувствовал, как напрягается внутри меня та самая пружина профессионального азарта, что всегда предшествовала охоте.

Генерал Вадин, человек с лицом, изрезанным морщинами, встретил меня стоя. Он не стал тратить время на приветствия, а сразу указал чубуком трубки на разложенные перед ним листы.

– Вот, полюбуйтесь, капитан, – произнёс он хрипловатым, простуженным голосом, который, казалось, сам был пропитан пороховой гарью, – это наш невидимый фронт. Каждый красный флажок – подтверждённый случай вражеской заброски. Каждый синий – перехваченный сеанс радиосвязи неизвестного корреспондента. Каждый чёрный – диверсия, по которой мы не имеем ни одной зацепки.

Я подошёл ближе и склонился над картой. Зрелище, открывшееся мне, было поистине удручающим. Красные, синие и чёрные значки покрывали весь оперативный тыл фронта, особенно густо концентрируясь вокруг крупных железнодорожных узлов и складов. Это напоминало не карту, а скорее анатомический атлас, на котором каждая точка обозначала метастазу смертельной болезни – и от этого сравнения мне стало не по себе.

– А вот здесь, – генерал ткнул пальцем в район станции Поныри, – за последнюю неделю три попытки вербовки из числа железнодорожного персонала. Агенты идут под видом беженцев, мешочников. Здесь, южнее, в полосе Тринадцатой армии, взят курьер с комплектом чистых бланков штаба дивизии. Настоящих, не поддельных. Значит, у них есть доступ к секретному делопроизводству, возможно, на уровне корпуса.

Он перевёл дыхание и, достав из сейфа папку с грифом «Совершенно секретно», положил её передо мной. Папка была тяжёлой, и я ощутил вес её содержимого даже прежде, чем открыл.

– Здесь – расшифровки перехваченных радиограмм. Наши слухачи засекли три новых передатчика, работающих в радиусе тридцати километров от линии фронта. Два уже пеленгуются, один, самый активный, кочует. Мы его называем «Цикада». Профессионал высочайшего класса. Работает на коротких волнах, меняет частоты, уходит от пеленгации, как уж от вил. А вот здесь, – он подвинул ко мне ещё один лист, испещрённый столбцами цифр и дат, – сводка по агентурным провалам. За апрель мы потеряли четверых внедрённых агентов. Связь с ними прекратилась в одно и то же время – в течение трёх суток. Это не случайность. Кто-то методично вычищает нашу сеть. Кто-то, кто знает о ней всё.

Я слушал его, и абстрактная задача, поставленная передо мной в кремлёвском кабинете, обретала зримые, пугающие очертания. Речь шла уже не просто о списке объектов. Речь шла о живых людях, о предателях и героях, о той невидимой битве, что кипела здесь, в лесах под Курском, с не меньшим ожесточением, чем на передовой. Я чувствовал, как холодный пот выступает на висках, но заставлял себя сохранять внешнее спокойствие.

– Ваша задача, Рощин, – произнёс генерал, сверля меня взглядом, и его голос стал жёстче, – не просто ловить диверсантов. Это – последний этап. Ваша задача – понять систему. Как они вербуют? Где хранят архивы? Кто их главный резидент? Мы знаем, что операцией на этом участке руководит абверкоманда-103. Её начальник, майор фон Хайне, – фигура нам почти неизвестная. Не полевой командир, а штабная крыса. Он не гоняется за эффектными диверсиями. Он плетёт сеть. Медленно, методично, на годы вперёд. И эту сеть нам предстоит порвать.

Я стоял, глядя на карту, на эти россыпи значков, и чувствовал, как во мне закипает тот холодный, сосредоточенный азарт, что был мне знаком по прежним, ещё довоенным делам. У меня был противник. Не безликая масса, а конкретный человек – аналитик, кабинетный стратег, который, возможно, в этот самый момент сидит где-то за линией фронта и наносит на свою карту новые точки – наши слабые места.

– Разрешите приступать? – спросил я, выпрямившись.

– Приступайте, капитан. Время пошло. До начала немецкого наступления, по нашим расчётам, осталось не больше двух месяцев. И каждый день, что мы теряем, – это ещё один флажок на этой карте. И ещё одна чья-то жизнь.

Я вышел из блиндажа в сырую апрельскую ночь. Где-то за деревьями, на западе, небо озарялось всполохами далёкой канонады. Там шла позиционная война – война орудий и окопов. А здесь, в тишине штабных землянок, начиналась другая война – война интеллектов. И я, капитан Рощин, был готов вступить в неё с первого же часа.

Глава 3. Первое дело — убийство офицера связи

В жизни каждого человека, чья профессия связана с расследованием преступлений, бывает первое дело. Не то, которому предшествуют долгие годы ученичества и наблюдения за работой старших товарищей, но то самое, что ты ведёшь от начала и до конца самостоятельно, чувствуя на своих плечах всю тяжесть ответственности. И если мне, полковнику Рощину, суждено прожить ещё сто жизней, я никогда не забуду то апрельское утро, когда война – та самая, о которой мы читали в сводках и слышали по радио, – впервые явилась мне не в грохоте артиллерийских канонад, не в цифрах потерь на страницах газет, но в образе одного-единственного мёртвого человека, лежавшего в кювете у разбитой просёлочной дороги. Именно с этого мёртвого человека, с этой нелепой, трагической смерти и началась моя собственная война – та невидимая, тайная война, что велась не на полях сражений, а в тишине кабинетов, на заброшенных хуторах и в эфире, наполненном писком морзянки.

Известие пришло на рассвете, когда я, проведя почти двое суток без сна за изучением карт, сводок и донесений, позволил себе наконец смежить веки. В блиндаже было тихо, только потрескивала догорающая свеча, роняя в жестяную пепельницу длинные, изогнутые наросты стеарина, да где-то далеко, словно отзвук иного мира, глухо ухали орудия. Я спал тем тяжёлым, похожим на обморок сном, какой бывает у людей, доведённых до крайней степени изнеможения, когда вдруг почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. Это был дежурный офицер – молодой лейтенант с воспалёнными от хронического недосыпания глазами и тем особым, напряжённым выражением на лице, что предшествует дурным вестям. Его пальцы, коснувшиеся моего плеча, были холодны, и этот холод передался мне, заставив мгновенно очнуться.

– Товарищ капитан, – произнёс он, стараясь говорить тихо, но от волнения его голос срывался на хрип, – разрешите доложить. Только что патруль обнаружил тело. В трёх километрах от штаба. Убит офицер. Документы на имя капитана Шапошникова. Из оперативного отдела.

Сон слетел с меня мгновенно, словно шелуха. Я встал, плеснул в лицо ледяной водой из стоявшего тут же ведра, и холодная жидкость, обжёгшая кожу, окончательно прогнала остатки дремоты. Не тратя времени на расспросы, я приказал подавать машину – и через двадцать минут уже стоял на месте преступления. Картина, открывшаяся моим глазам, навсегда врезалась в память как образец того, на что способен человек, объявивший войну всем законам божеским и человеческим.

Утро только занималось над лесом, и его свет, серый и неверный, с трудом пробивался сквозь плотную пелену тумана, стелившегося над землёй. Дорога, разбитая колёсами бесчисленных грузовиков и гусеницами танков, блестела лужами застоявшейся воды, в которых, словно в зеркалах, отражались голые, ещё не одевшиеся листвой ветви берёз. В воздухе пахло сыростью, прелой прошлогодней травой и той особой, тревожной гарью, что всегда сопутствует передовой. А в кювете, наполовину скрытый пожухлым бурьяном, лежал человек. Он лежал на спине, неловко раскинув руки, и его лицо, обращённое к небу, выражало не страх, не муку, но какое-то странное, почти оскорбительное для живых удивление. Словно смерть, эта старая карга, подкралась к нему с той стороны, откуда он менее всего ожидал её появления, и застала врасплох, в тот самый миг, когда он думал о чём-то обыденном – может быть, о предстоящем ужине или о письме, которое не успел отправить жене.

Первым делом я приказал оцепить место происшествия. Лыков, прибывший вместе со мной, взял на себя эту задачу, и его зычный, привыкший перекрывать шум боя голос быстро разогнал немногочисленных зевак – двух ездовых из хозвзвода, первыми наткнувшихся на труп, да нескольких солдат из проходившей мимо колонны. После этого, убедившись, что никто не нарушит картину преступления, мы приступили к осмотру.

Капитан Шапошников – а в том, что это именно он, сомнений не возникало: документы в нагрудном кармане гимнастёрки полностью соответствовали внешности, – оказался человеком лет тридцати, с тонкими, интеллигентными чертами лица, какие часто встречаются у кадровых штабистов, проводящих жизнь не в окопах, а за оперативными картами. Одет он был по уставу, аккуратно и даже щеголевато, и лишь одна деталь нарушала этот строгий порядок: его полевая сумка, которую офицеры связи носят через плечо, отсутствовала. Вместо неё на боку сиротливо болтался пустой, перерезанный острым ножом ремешок – концы его были ровными, без бахромы, словно их отсекли одним точным движением. Смерть наступила от ножевого ранения в шею – удар был нанесён сзади, в основание черепа, точный, безжалостный, свидетельствовавший о том, что убийца либо хорошо знал своё дело, либо имел немалый опыт в такого рода предприятиях. Кровь, уже успевшая застыть тёмной коркой, пропитала воротник гимнастёрки и часть земли под головой.

– Чисто сработано, – произнёс Лыков, присаживаясь на корточки рядом с телом и внимательно разглядывая рану. Его толстые, узловатые пальцы осторожно ощупали край раны, и он покачал головой. – Следов борьбы нет. Оружие на месте, в кобуре. Часы на руке – золотые, «Победа», не тронуты. Бумажник в кармане – деньги и карточки нетронуты. Стало быть, не грабёж. Охотились именно за сумкой. За документами.

– Или за чем-то, что в этих документах содержалось, – добавил я, продолжая осмотр.

Мои пальцы, затянутые в тонкие кожаные перчатки, методично ощупывали карманы убитого. Всё было на своих местах – расчёска, носовой платок, пачка папирос «Казбек» с начатой, видимо только что распечатанной пачкой. Но в левой руке, судорожно прижатой к груди, я заметил нечто такое, что заставило меня насторожиться. Это был небольшой, почти незаметный комок грязно-серой бумаги, который пальцы убитого, уже тронутые трупным окоченением, сжимали с той последней, отчаянной хваткой, какая бывает у утопающего, вцепившегося в соломинку. Я осторожно, стараясь не повредить, разжал закоченевшие пальцы и извлёк находку.

Это был обрывок листовки – одной из тех, что немцы в изобилии разбрасывали над нашими позициями. Бумага была низкого качества, серая, рыхлая, аляповато отпечатанная, словно её торопливо штамповали на дешёвом станке. На одной стороне сохранился фрагмент типографского текста на русском языке, гласивший: «…бойцы! Ваши комиссары гонят вас на убой…» – стандартный образчик вражеской пропаганды, рассчитанной на самых недалёких и малодушных. Но ценность представляла другая сторона обрывка. На ней, в правом верхнем углу, едва заметные на сером фоне, виднелись крошечные, аккуратно выведенные остро заточенным карандашом цифры: «52° 21′ 09″ N, 36° 15′ 47″ E». Цифры были столь мелки, что их можно было принять за типографский брак, но я слишком хорошо знал, что случайностей не бывает.

– Координаты, – произнёс я скорее для себя, чем для Лыкова. – Семён Ильич, взгляните.

Он взял обрывок, повертел его в своих толстых, узловатых пальцах, посмотрел на свет и хмыкнул.

– Похоже, где-то к северу отсюда. Лесной массив у деревни Гнилец. Глухое место. Ни дорог, ни частей. Что бы это могло быть?

– Тайник, – ответил я, бережно убирая находку в целлулоидный конверт. – Или место встречи. Одно из двух. И наш покойный капитан, видимо, успел отнять этот клочок у убийцы – или, наоборот, спрятать его так, чтобы мы нашли. В любом случае, это не простой мусор.

Я распорядился доставить тело в медсанбат для более тщательного осмотра – возможно, эксперты найдут дополнительные улики, которые я упустил, – а сам, вернувшись в штаб, немедленно вызвал Рубинчика. Иосиф Львович явился незамедлительно, и, едва взглянув на обрывок, его близорукие глаза загорелись тем особым, азартным огнём, какой я уже привык видеть у него при столкновении с каждой новой загадкой. Он удалился в свою лабораторию, представлявшую собой тесную каморку, заставленную приборами, и заперся там на несколько часов. А я тем временем занялся допросами свидетелей.

Свидетели – это, как я уже имел случай заметить, самая ненадёжная часть любого расследования. Из двенадцати человек, видевших капитана Шапошникова в последний день его жизни, лишь трое могли сказать нечто, хотя бы отдалённо напоминавшее связный рассказ. Остальные же, казалось, смотрели на мир сквозь мутное стекло и помнили лишь то, что хотели помнить, или то, что, по их разумению, я хотел от них услышать. И всё же из этой мешанины противоречивых, путаных показаний удалось извлечь одну драгоценную крупицу истины.

Часовой у северного выезда из штаба, молодой безусый парень из-под Рязани, с лицом, ещё хранившим следы юношеской угреватости, вспомнил, что видел капитана Шапошникова в вечер убийства. Тот проехал мимо поста на мотоцикле около одиннадцати, но, вопреки обыкновению, двигался не в сторону штаба дивизии, куда, согласно приказу, должен был доставить пакет, а в прямо противоположном направлении – к заброшенному совхозу «Красный пахарь». И, что было ещё более странно, через минуту после него по той же дороге проследовал трофейный грузовик без опознавательных знаков, который часовой, по его собственному признанию, не остановил, «потому как не моё это дело – транспорт проверять». Когда он говорил это, его пальцы нервно теребили край шинели, а глаза бегали из стороны в сторону.

– Не ваше, значит, дело? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная, знакомая ярость. – А какое же тогда ваше? Спать на посту?

Парень побледнел и начал что-то лепетать в своё оправдание – про усталость, про то, что «ну, думал, свои же», – но я уже не слушал. Я знал: здесь, в этом упущении, кроется ключ к разгадке. Кто-то, знавший о маршруте Шапошникова, заставил его изменить этот маршрут. А затем – убил. Но с какой целью? Только ради документов? Или ради чего-то иного, чего мы пока не знаем?

Ответ пришёл через несколько часов, когда Рубинчик, с торжествующим видом неофита, обретшего наконец истинную веру, вышел из своей каморки и положил передо мной лист бумаги, испещрённый какими-то сложными схемами и расчётами. Его глаза блестели за стёклами очков, а пальцы, державшие лист, слегка дрожали от возбуждения.

– Листовка, – объявил он, поправляя очки и откашливаясь, словно готовясь к важной лекции, – это ключ. Самый настоящий криптографический ключ. Видите эти едва заметные проколы на бумаге? Они не случайны. Если наложить трафарет с буквами немецкого алфавита на текст листовки, проколы указывают на определённые буквы. В сумме получается слово. Одно-единственное. «KONTAKT».

– Контакт, – повторил я, чувствуя, как внутри меня натягивается та самая струна, что всегда предшествует важному открытию. – Значит, это не просто листовка. Это опознавательный знак. Пароль, который агент должен был предъявить своему связнику. А координаты – место встречи. Тайник, где, вероятно, уже лежит то, что должно быть передано.

– Или место, где будет ждать связник, – добавил Лыков, стоявший у двери и куривший свою неизменную папиросу «Беломорканал». – И если мы поторопимся, то сможем взять его с поличным.

Так началось моё первое самостоятельное расследование – то самое, что стало отправной точкой для всей последующей цепи событий. Мы нашли тайник в лесу, у деревни Гнилец, – дупло старого, расколотого молнией дуба, где хранились чистые бланки командировочных предписаний и пистолет «Вальтер» с запасной обоймой. Мы нашли связника – вернее, его тень, ускользнувшую в последний момент, когда мы уже было накрыли его. Но главное, что я вынес из того дела, была не информация и не улики. Это было понимание того, с каким врагом мы столкнулись. Враг этот был не просто хитёр. Он был методичен, терпелив и совершенно беспощаден. Он не нападал в открытую, предпочитая действовать из темноты. И чтобы победить его, нам нужно было научиться думать так же, как он. Стать его тенью. И это, как показали дальнейшие события, мне вполне удалось.

Глава 4. Задержание агента

В деле, которому я посвятил всю свою жизнь, есть одна истина, редко осознаваемая людьми, далёкими от нашего ремесла. Истина эта заключается в том, что самый опасный момент в работе следователя – не погоня, не перестрелка, не риск быть узнанным врагом. Самый опасный момент – это тишина, наступающая после того, как подозреваемый уже сидит перед тобой, а ты ещё не знаешь, какую игру он ведёт. Ибо в этой тишине, наполненной лишь потрескиванием лампы да размеренным тиканьем часов, решается всё. Одно неверное слово, одна фальшивая нота – и ты можешь упустить не просто преступника, но всю цепочку, ведущую к его хозяевам. И напротив, одна вовремя уловленная деталь, одна незаметная для дилетанта заминка в ответе могут раскрыть перед тобой всю картину, словно внезапно отдёрнутый занавес.

Всё это я обдумывал, пока мы с Лыковым, после долгих часов поисков и преследования, доставили наконец задержанного в подвал бывшей сельской школы, превращённый нами во временный оперпункт. Школа эта, стоявшая на отшибе, в полукилометре от штабных блиндажей, была выбрана мною не случайно. Её толстые, сложенные ещё в прошлом веке стены надёжно глушили любые звуки, а единственный вход легко контролировался одним часовым. Сюда, в это мрачное, пропахшее сыростью и плесенью помещение, мы доставляли всех, кто представлял интерес для нашей службы. И сейчас, глядя на человека, сидевшего на грубом табурете посреди комнаты со скованными за спиной руками, я чувствовал, что сегодняшняя ночь станет решающей.

Человек этот, назвавшийся старшиной Нефедовым, был задержан при попытке скрыться на товарной станции. Лыков, блестяще организовавший засаду, взял его живым и без единого выстрела. Но уже при первом беглом осмотре я понял: передо мной не простой дезертир или мародёр. Слишком ухоженные руки – ногти чисто подстрижены, на ладонях нет мозолей, свойственных человеку, годами работающему с лопатой или винтовкой. Слишком чистое, несмотря на грязь и пот, бельё – крахмальный воротник, белоснежный, словно он только что снял его с вешалки. И сапоги – немецкие, офицерские, из мягкой, прекрасно выделанной кожи, с тонкой, изящной шнуровкой, – выдавали его с головой. Такие сапоги не носят старшины хозвзвода. Такие сапоги носят люди, привыкшие к комфорту даже в полевых условиях. Люди, знающие себе цену.

Перед допросом я приказал Лыкову произвести самый тщательный обыск. Не тот, формальный, что делается при задержании, а настоящий, при котором проверяется каждый шов на одежде, каждый зуб, каждый каблук. Лыков, чьи крестьянские руки были неожиданно ловки и чувствительны, исполнил приказ со всем тщанием. Он ощупал подкладку гимнастёрки, простучал каблуки сапог, проверил даже подворотничок – но ни ампулы с ядом, ни оружия, ни записок обнаружено не было. И всё же, когда задержанного усадили на табурет и я впервые встретился с ним взглядом, меня не покидало ощущение, что мы что-то упустили.

Я сел напротив. Керосиновая лампа, стоявшая на столе, отбрасывала на стены пляшущие тени, и в этом неровном, колеблющемся свете лицо задержанного казалось то мрачным, то почти безмятежным. Он был плотного сложения, с массивными плечами, но не рыхлый, а по-своему крепкий, словно хорошо отлаженный механизм. Черты лица – грубоватые, но правильные, с тем особым, трудноуловимым отпечатком, какой накладывает на человека привычка повелевать. И глаза. Серые, холодные, спокойные. Они смотрели на меня без страха, без ненависти, без того лихорадочного, загнанного выражения, какое я привык видеть у большинства арестованных. В них было лишь терпеливое, оценивающее ожидание. Так смотрит опытный шахматист на доску, понимая, что позиция не в его пользу, но ещё надеясь на ошибку противника.

– Назовите себя, – произнёс я, кладя перед собой чистый бланк протокола и обмакнув перо в чернильницу.

– Старшина Нефедов, Илья Петрович, – ответил он ровным, лишённым всякой интонации голосом, каким докладывают о состоянии погоды. – Прикомандирован к отделу снабжения из резерва.

– Это ложь, – сказал я так же спокойно, не повышая голоса. – Я мог бы сейчас перечислить вам десяток улик, которые выдают вас с головой. Мог бы указать на сапоги, на руки, на отсутствие документов резервиста. Но я не стану этого делать. Мы оба знаем, кто вы. И мы оба знаем, что пустая трата времени никому из нас не нужна.

Он не ответил. Только чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулся – то ли моей прямоте, то ли собственной незавидной участи. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным капаньем воды где-то за стеной да далёким, едва слышным гулом фронтовой канонады. Я ждал. Умение ждать – одно из главных орудий следователя, более могущественное, чем любые угрозы. Ибо в тишине, когда не на что отвлечься, человек начинает говорить сам с собой. А тот, кто говорит с собой, рано или поздно проговаривается.

Прошла минута, другая, третья. Стрелки часов на стене – старых, с маятником, оставшихся ещё с довоенных времён, – неумолимо двигались вперёд, и каждый их щелчок отдавался в тишине, словно удар молота. Лыков, стоявший у двери со скрещёнными на груди руками, напоминал изваяние – столь же невозмутимое и столь же несокрушимое. И наконец, когда я уже начал думать, что он не заговорит вовсе, задержанный поднял голову и посмотрел на меня с выражением, в котором мне почудилось нечто вроде усталой покорности.

– Вы правы, – произнёс он тихо, и его голос, до того ровный, дрогнул на одном слове. – Терять мне нечего. Можете расстрелять.

– Расстрелять вас я всегда успею, – ответил я, и в моём голосе, вероятно, прозвучала та самая холодная, не допускающая возражений интонация, что вырабатывается у людей моей профессии. – Сейчас меня интересует другое. Кто ваш связной? Кому вы должны были передать документы? Где находится ваш передатчик?

Он снова замолчал. Но теперь я видел, что в его глазах идёт напряжённая, лихорадочная работа – он просчитывал варианты, взвешивал шансы, оценивал, что ему выгоднее: молчать и ждать или говорить и торговаться. Я знал этот тип людей. Профессионалы, прошедшие школу в разведцентрах абвера, не ломаются от первого же нажима. Их учили держаться до последнего. Но их же учили и другому: распознавать безвыходные ситуации. И сейчас мой подозреваемый, судя по всему, пришёл к выводу, что его положение именно таково.

– Связника я не знаю, – произнёс он наконец, и в его голосе послышалась глухая, сдержанная горечь. – Таковы правила. Курьер не должен знать резидента. Я получил задание – забрать документы и оставить их в условленном месте. Всё.

– В тайнике у деревни Гнилец? – спросил я, внимательно следя за его реакцией.

Он вздрогнул. Едва заметно, лишь на мгновение, но я уловил это движение – как дёрнулся мускул на его щеке, как чуть расширились зрачки, как пальцы, сжатые в кулаки, на секунду разжались и снова сжались. Он не ожидал, что тайник раскрыт. Это была маленькая, но важная победа. Она означала, что его уверенность в непогрешимости своей организации дала трещину.

– Да, – ответил он после паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. – В тайнике. Завтра в полночь я должен был оставить там пакет и забрать новый приказ. Теперь, как я понимаю, не придётся.

– И как же вы должны были подтвердить свою личность? – я вынул из папки целлулоидный конверт с тем самым обрывком листовки, что был найден в руке убитого Шапошникова.

При виде этого обрывка лицо задержанного изменилось. С него словно сползла маска спокойствия, обнажив на мгновение то, что скрывалось под ней, – не страх, нет, но горечь поражения. Горечь профессионала, переигранного на его собственном поле. Он долго смотрел на обрывок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – уважение к противнику, который оказался сильнее.

– Листовка, – прошептал он. – Значит, капитан всё-таки успел… Я так и думал. Когда он вырвал её у меня, я понял, что дело плохо. Но надеялся, что вы не расшифруете. – Он поднял на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. – Вы не дилетант, капитан. Это хуже для меня, но… лучше для истины.