ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ

Я молчал, давая ему выговориться. Опыт подсказывал мне, что сейчас, когда броня его самообладания дала трещину, нужно не давить, а, напротив, позволить ему самому заполнить паузу. И он заполнил её. Он заговорил – быстро, сбивчиво, словно торопясь излить то, что накопилось за эти дни. О своей вербовке в лагере для военнопленных, о том, как его готовили в школе абвера под Варшавой, о задании – внедриться в штабную структуру и передавать сведения о перемещениях войск. Всё это были ценные сведения, но не они занимали меня сейчас. Меня занимало другое: его взгляд. Тот самый взгляд, что время от времени, на мгновение, устремлялся куда-то в сторону, к двери, к зарешеченному оконцу под потолком. Словно он ждал чего-то. Или кого-то.

И это «что-то» произошло.

Внезапно, без всякого предупреждения, он начал ритмично постукивать ногой по ножке табурета. Три коротких удара. Пауза. Три коротких удара. Пауза. Три коротких удара. Это не было нервным тиком – слишком размеренным, слишком осознанным было это движение. Я сразу понял: сигнал. Условный сигнал, рассчитанный на того, кто мог находиться где-то поблизости – возможно, за дверью, возможно, на улице, у открытого окна. И этот сигнал, я знал, означал одно: «Провал».

– Прекратить! – рявкнул Лыков, бросаясь вперёд. Но было поздно. Арестованный уже завершил своё короткое, убийственное послание.

Он поднял голову и посмотрел на меня. И в его глазах, ещё минуту назад выражавших горечь поражения, теперь светилось нечто иное. Мрачное, холодное торжество. Торжество человека, который, проиграв свою партию, всё же успел сделать последний, решающий ход.

– Вы опоздали, господин капитан, – произнёс он тихо, и его голос был ровен, как поверхность замёрзшего пруда. – Мой куратор теперь знает, что я провален. Он сменит все явки, все пароли, всех людей. Вы получили меня, но потеряли сеть. Партия сыграна вничью.

– Обыскать его! – приказал я, чувствуя, как холодная, липкая ярость поднимается во мне. – Обыскать до нитки!

Лыков и двое конвоиров рванули задержанного, заставили встать, ощупали каждый шов, каждый карман, каждую складку одежды. Ничего. Ни ампулы, ни лезвия, ни зашифрованной записки. Я уже начал было думать, что мы ошиблись, что сигнал был случайностью, как вдруг заметил, как он, на мгновение прикрыв глаза, сжал челюсти – с тем особым, судорожным усилием, какое бывает у человека, раздавливающего что-то во рту. В следующую секунду его лицо исказилось гримасой боли, он дёрнулся, захрипел и начал оседать на пол. Лыков успел подхватить его, но было поздно. Глаза задержанного закатились, тело выгнулось в последней, предсмертной судороге, и изо рта, окрашенная розоватой пеной, потекла тонкая струйка слюны с резким, горьким запахом миндаля.

– Цианистый калий, – произнёс я, чувствуя металлический привкус поражения во рту. – Ампула была в дупле зуба. Мы не проверили зубы.

Мы стояли над телом в гнетущей, какой-то неестественно густой тишине. Лыков, тяжело дыша, вытирал рукавом вспотевший лоб. Конвоиры, бледные и растерянные, не знали, куда девать глаза. А я смотрел на мёртвого агента и думал о том, какую дьявольскую изобретательность проявляет враг, когда речь заходит о сохранении его тайн. Этот человек не просто умер. Он умер, успев предупредить своих. И теперь его куратор, где-то там, в ночной тьме, уже знает о провале. Значит, все наши сегодняшние труды пошли прахом.

– Три коротких нажатия, – произнёс я задумчиво, глядя на неподвижное тело. – Условный сигнал. Это значит, что где-то рядом, возможно, в соседнем здании, находился тот, кто должен был его услышать. Кто-то, кто теперь знает всё.

– Прикажете оцепить район? – спросил Лыков, уже беря себя в руки. Его голос снова стал твёрдым и деловым.

– Оцепить, – кивнул я. – Каждый дом, каждый сарай, каждый погреб. Искать свидетелей, опрашивать всех, кто мог что-либо видеть или слышать. Но, боюсь, Семён Ильич, птичка уже улетела. Наш враг – не дурак. Он не станет ждать, пока мы придём за ним.

Я не ошибся. Многочасовые поиски, проведённые той же ночью и на следующее утро, не дали никаких результатов. Куратор исчез, словно растворился в тумане, стелившемся над разбитыми дорогами. Мы нашли лишь брошенный мотоцикл в овраге за станцией да несколько следов, терявшихся в лесополосе. Враг был предупреждён и успел скрыться.

Но эта неудача, как ни странно, не сломила меня. Напротив, она придала мне ту мрачную, сосредоточенную решимость, какая бывает у человека, осознавшего наконец, с кем он имеет дело. Я понял: предсказуемые методы здесь не годятся. Нужно действовать хитрее, опережать врага на шаг, думать так, как думает он. И тогда, быть может, нам удастся переиграть его на его же поле.

Вечером, сидя в своём блиндаже над картами и сводками, я записал в рабочем блокноте несколько строк. Эти строки, сейчас лежащие передо мной, пожелтевшие и полустёртые, я храню до сих пор как напоминание о том дне, когда я впервые по-настоящему понял суть своей работы: «Враг – не дурак. Враг – система. Систему не сломать одним ударом. Её нужно разбирать по винтику, терпеливо и методично. И первый винтик мы сегодня упустили. Но не последний». С этой мыслью я и заснул – тревожным, наполненным обрывками снов сном, какой бывает только после долгой, изматывающей охоты, когда дичь, казалось бы, уже в руках, но вдруг, в последний миг, ускользает сквозь пальцы.

Глава 5. Портрет врага

В те дни, когда весна, окончательно вступив в свои права, обратила грязь фронтовых дорог в серую, чавкающую под колёсами жижу, а небо – в белесый, выцветший купол, под которым особенно отчётливо слышался гул далёкой канонады, я, капитан Рощин, сделал открытие, одновременно и обнадёжившее, и глубоко встревожившее меня. Открытие это не было связано ни с местом преступления, ни с тайником, ни с рапортами патрулей. Оно родилось в тишине моего штабного блиндажа, среди бумаг, карт и тех немых свидетелей, что говорят громче самых крикливых заключённых. Я начал понимать, с кем именно мы имеем дело. И это понимание, словно мозаика, складывалось из осколков, каждый из которых по отдельности мог бы показаться случайным, но вместе они образовывали портрет врага – не романтического злодея из бульварных романов, а нечто гораздо более опасное: холодного, расчетливого организатора.

После самоубийства захваченного агента – а я, признаться, всё ещё ощущал во рту металлический привкус того поражения – работа не замерла, но переменила своё направление. Сигнал, переданный арестованным через стук по табурету, ушёл в ночь, словно камень, брошенный в мутную воду, и круги от него должны были достигнуть того, кто прятался где-то поблизости. Район мы оцепили, проверили каждый сарай, каждый погреб, каждую воронку – но безуспешно. Куратор исчез, словно его и не было. И тогда я обратился к тому, что оставалось в моём распоряжении, – к бумагам.

Документы, захваченные в тайнике у деревни Гнилец, и те немногие обрывки сведений, что удалось собрать по крупицам из допросов оставшихся свидетелей, я передал Рубинчику. Иосиф Львович, чей мозг, казалось, работал как отлаженный механизм, лишь только в него попадала новая порция сведений, затворился в своей каморке с ворохом бумаг и, по своему обыкновению, принялся разговаривать с ними, словно с живыми собеседниками. Через двое суток он вышел ко мне – близоруко щурясь от дневного света и с тем торжественно-сосредоточенным видом, какой бывает у священника, несущего прихожанам обретённую истину.

– Вот, Павел Андреевич, – произнёс он, усаживаясь на скрипучий табурет и снимая очки, чтобы протереть их кончиком носового платка. – Я восстановил, насколько это возможно, структуру того, с чем мы имеем дело. И позвольте мне сказать вам без ложной скромности: враг наш – не дурак. Более того, он, кажется, умнее многих наших штабных стратегов.

Я взглянул на первый лист. Это была схема, расчерченная цветными карандашами, с кружками, линиями и пояснениями на полях. При всей своей внешней кабинетной аккуратности она дышала той пугающей логикой, что присуща хорошо продуманным системам – системам, где каждая деталь подогнана к другой, словно шестерёнка к шестерёнке, и любое нарушение этой гармонии грозит разрушением всего механизма.

– Абверкоманда-103, – начал Рубинчик, постучав пальцем по центру схемы. – Насколько мы можем судить по перехватам и косвенным данным, её начальник – майор фон Хайне. О нём самом мы знаем ничтожно мало. Он не из тех, кто любит появляться на авансцене. За весь период работы команды не зафиксировано ни одного случая его личного участия в полевых операциях. Ни одного допроса пленного, ни одного протокола, где бы фигурировало его непосредственное присутствие. Он – аналитик. Кабинетный работник. Но это, уверяю вас, не делает его менее опасным. Скорее, наоборот.

Я внимательно слушал, и перед моим мысленным взором начал вырисовываться образ. Не бряцающий оружием прусский офицер, не любитель коньяка и оперных арий, какими их часто рисуют в пропагандистских листовках. Нет. Это был кто-то иной. Кто-то, кого я, пожалуй, мог бы уважать, не будь он моим врагом. Человек, для которого война – не поле для личной славы, а сложная, многоходовая партия, где пешки – это люди, а ферзи – целые армии.

– Его кабинет, – продолжал Рубинчик, словно читая мои мысли, и его голос стал мечтательным, почти поэтичным, – если позволите мне немного воображения, заставлен не картами с флажками, а подшивками донесений. Бесконечными рядами папок с грифами «Секретно», картотеками агентов, протоколами допросов, сводками радиоперехватов. Он сидит где-то в тишине, вдали от фронта, и перебирает эти бумаги, как ростовщик перебирает долговые расписки. Он не гоняется за эффектными победами. Его цель – сохранение и приумножение капитала. Капитала, состоящего из людей, явок, паролей. Он – банкир агентурной сети.

Я подошёл к столу и склонился над схемой. В кружках, соединённых линиями, угадывались три независимые структуры, каждая со своими связями, каналами и, вероятно, задачами. Одна была обведена красным, другая – синим, третья – зелёным, и каждая ветвь, казалось, жила своей собственной жизнью.

– Три группы, – пояснил Рубинчик, видя мой интерес. – Именно это мне удалось вычленить из обрывков шифровок. Они не знают друг о друге. У каждой – свой куратор, свой круг агентов, свой способ связи. Палец одной руки не ведает, что делает палец другой. Потеря одного звена не обрушивает всю сеть. Это принцип, заимствованный у иезуитов, – сегментированная, ячеистая структура.

Он ткнул пальцем в одну из ветвей – красную, самую разветвлённую.

– Та, с которой мы столкнулись, – предположительно группа, имеющая дело с документами прикрытия и внедрением в штабные структуры. Их специализация – легализация, подделка, проникновение. Именно их агента, того самого «старшину Нефедова», мы и взяли. Но это лишь одна ветвь.

Рубинчик перевёл палец на другую ветвь, помеченную значком молнии и синим цветом.

– Вторая, судя по характеру перехваченных сообщений, занимается диверсиями. Их работа – взрывы, порча связи, точечные удары. Мы ещё не сталкивались с ними напрямую, но, думаю, скоро столкнёмся. Их передатчик, та самая «Цикада», которую никак не могут запеленговать до конца, скорее всего, относится именно к этой группе. Работает на коротких волнах, меняет частоты, уходит от слежки как уж.

И, наконец, третья ветвь, отмеченная зелёным цветом и вопросительным знаком.

– О ней мы не знаем почти ничего. Есть лишь косвенные указания на то, что она занимается стратегической разведкой. Сбором сведений о перемещении войск, планах командования. Это, так сказать, сливки. Самая ценная и самая охраняемая часть сети. Возможно, именно с ней был связан капитан Шапошников, сам того не желая.

Я долго смотрел на схему, и в моей душе крепло чувство, похожее на то, какое испытывает шахматист, увидевший на доске замысел противника. Замысел был хорош. Он был элегантен в своей бюрократической завершённости. Фон Хайне создал не просто группу шпионов. Он создал механизм, работающий на опережение, механизм, способный к самовосстановлению. Механизм, которому не страшны потери отдельных звеньев, ибо он, словно гидра, отращивал новые головы взамен отрубленных.

– А теперь самое главное, Павел Андреевич, – произнёс Рубинчик, и его голос стал тише, почти шёпотом. – Этот сигнал. Три удара ногой. Мы предположили, что куратор находился где-то рядом и услышал его. Это значит, что провал агента уже известен им. И теперь, согласно логике этой машины, – он постучал пальцем по схеме, – вся группа, все явки, все пароли будут сменены в течение ближайших суток, а то и часов. Наши прежние наработки обесценены. Мы должны начинать сначала.

Я выпрямился и отошёл к дощатой стене, на которой висела карта фронта с нанесёнными на неё линиями обороны и стрелами наступления. Тишина блиндажа давила на уши, и в этой тишине я словно слышал щелчки вражеской бюрократической машины, методично перестраивающей свои ряды. Майор фон Хайне, должно быть, уже получил донесение. Возможно, в этот самый момент он сидит в своём кабинете, заставленном подшивками, и холодно, без гнева и раздражения, пишет приказ о смене шифров и перегруппировке сил. Он не будет мстить. Месть – удел слабых. Он будет сохранять. И в этом заключалась его главная, пугающая сила.

– Что ж, – произнёс я наконец, оторвавшись от карты и поворачиваясь к Рубинчику. – Мы знаем теперь не только врага в лицо, но и метод его работы. Это уже половина победы. Он – аналитик, значит, и бить его нужно его же оружием. Аналитикой. Расчётом. Терпением.

Я повернулся к Рубинчику и увидел, что он смотрит на меня с выражением молчаливого согласия – в его глазах, увеличенных толстыми линзами, светилась та же холодная, сосредоточенная решимость, что и в моих.

– Мы не будем гоняться за каждой новой «Цикадой», – сказал я, и мой голос стал твёрже, увереннее. – Это бессмысленная трата сил, именно то, чего он от нас ждёт. Мы начнём строить свою машину. Машину дезинформации. Мы должны заставить его поверить, что его сеть всё ещё работает, даже когда она будет уничтожена. И для этого, – я положил руку на схему, чувствуя пальцами шероховатость бумаги, – мы используем то, что он так ценит. Его собственную бюрократию. Мы подменим его агентов своими, будем передавать нужные нам сведения, и он, поверив в надёжность своей сети, будет действовать по нашему сценарию.

В тот вечер я впервые за долгое время написал рапорт в Москву, где изложил не только результаты расследования, но и свои соображения о характере предстоящей борьбы. Я писал о том, что враг наш – не кучка фанатиков, а система, возглавляемая человеком, чей ум я не мог не признать выдающимся в своём роде. Я писал, что для победы над этой системой нам потребуются не только храбрость и оперативная хватка, но и то холодное, кропотливое терпение, с каким архивариус разбирает вековую пыль. И я не знал ещё тогда, что судьба готовит мне встречу с этим человеком, встречу, которая состоится не на поле боя, а в тиши кабинетов, за шахматной доской, где фигурами будут служить человеческие жизни.

Так начался новый этап моей службы, и я вступил в него с тем мрачным воодушевлением, какое бывает у человека, осознавшего, что его противник достоин его усилий. Фон Хайне ещё не знал, что в Москве тоже умеют играть в долгую, многоходовую игру. И я, капитан Рощин, собирался стать тем инструментом, который заставит его в этом усомниться.

Глава 6. Операция «Перехват»

Июль тысяча девятьсот сорок третьего года явился на Курскую дугу не в мягком облачении летнего тепла, а в грохоте такого чудовищного масштаба, что сама земля, казалось, стонала и вздыбливалась, не в силах вынести обрушившейся на неё ярости. В те дни, когда на полях под Прохоровкой решалась судьба войны, а в воздухе стоял непрекращающийся гул сотен моторов, моя собственная война, та невидимая битва, что велась в тиши кабинетов и на тайных частотах, вступила в новую, решающую фазу. И если мне суждено будет когда-нибудь вспоминать об этих днях, я вспомню их не как время героических атак, но как время бесконечного, изматывающего терпения, какое бывает у часовщика, собирающего сложнейший механизм под тиканье неумолимого метронома. Каждый миг, каждый вздох, каждое движение пальцев радиста – всё это было частью единого, хрупкого механизма, который мог разрушиться от одного неверного прикосновения.

После того как самоубийство агента и его предсмертный сигнал лишили нас надежды на быстрый захват всей сети, я, наученный горьким опытом, принял решение, вызвавшее поначалу недоумение у моего начальства. Вместо того чтобы бросить все силы на поиски ускользнувшего куратора, я приказал затаиться. Прекратить облавы. Свернуть демонстративную активность. Создать у врага впечатление, что мы смирились с неудачей и заняты исключительно оборонительной работой. Это была игра, требовавшая стальных нервов, ибо каждый день бездействия, казалось, отдалял нас от цели. Но я уже знал своего противника. Фон Хайне, кабинетный аналитик, не поверит в хаотичную погоню. Он поверит в систему. И именно эту веру я намеревался использовать.

Наступил момент, когда для решающего удара требовалось задействовать все наши ресурсы, и здесь, словно по какому-то мрачному закону драматургии, на авансцену вышли два совершенно разных человека, чьи судьбы отныне должны были переплестись с моей. Но прежде чем я расскажу о них, я должен описать одно событие, которое, на первый взгляд, могло показаться рутинным, но на деле стало поворотным пунктом всей операции.

В один из тех душных июльских вечеров, когда воздух, казалось, был насыщен не только пылью и гарью, но и той особой, звенящей тревогой, что предшествует большим сражениям, в мой блиндаж вошёл Лыков и доложил о прибытии офицера связи из Москвы. Офицером этим оказался майор Кравченко – человек, чьё имя я уже слышал в кулуарах наркомата, но с которым до сих пор не имел случая встретиться лично. Это был невысокий, подвижный, как ртуть, человек с быстрыми, нервными движениями и тем особым, пронзительным взглядом, что свойствен людям, привыкшим работать в условиях крайнего цейтнота. Он носил новенький, с иголочки, мундир, но, судя по тому, как он мял в руках фуражку и как бегали его глаза по сторонам, нервное напряжение, владевшее им, было отнюдь не показным. Пальцы его, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали, выдавая ту скрытую лихорадку, что горела внутри.

– Товарищ капитан, – произнёс он, едва переступив порог, – я прибыл с пакетом особой важности. Разрешите вручить лично.

Я кивком отпустил Лыкова и, оставшись с Кравченко наедине, принял из его рук объёмистый, опечатанный пятью сургучными печатями конверт. Пока я вскрывал его и пробегал глазами содержимое, майор, не в силах усидеть на месте, мерял шагами тесное пространство блиндажа, то и дело поглядывая на часы. В конверте находилось то, чего я ждал с того самого дня, как отправил в Москву свой рапорт с предложением о проведении радиоигры. Санкция. Полная и безоговорочная. И кодовое название операции – «Опыт».

– Итак, товарищ Кравченко, – произнёс я, откладывая бумаги и поднимая глаза, – Москва дала добро. Каковы ваши соображения?

Кравченко остановился и, словно только и ждал этого вопроса, начал излагать план, который, как я сразу понял, был разработан в центральном аппарате и отличался той же скрупулёзной детализацией, что и всё, что исходило из-под пера наших штабных аналитиков. Суть сводилась к тому, чтобы, используя захваченный у убитого агента передатчик и шифры, начать сеансы связи с центром абверкоманды-103 и передавать туда искусно составленную дезинформацию. Цель – убедить немецкое командование, что в районе Понырей и Золотухино концентрируются крупные резервы, в то время как на самом деле они скрытно перебрасывались на южный фас Курской дуги, где и должен был решиться исход сражения. Каждая деталь была выверена, каждый шифр проверен, каждая пауза в передаче просчитана.

– Радист для этой цели уже подобран, – продолжал Кравченко, и его голос зазвучал с той особой, деловой уверенностью, что бывает у людей, знающих, что они говорят. – Сержант Горохов, бывший радист дальней авиации. Работал на передатчике захваченного нами «Функшпиля» под Вязьмой. Его почерк вне подозрений. Он уже здесь, ожидает ваших указаний.

Я одобрил выбор, но высказал сомнение, которое терзало меня с самого начала: одной радиоигры недостаточно. Фон Хайне – аналитик, он не поверит голословным сообщениям. Ему нужны подтверждения из разных источников. Поэтому я предложил дополнить «Опыт» второй, параллельной линией: легендой о перебежчике, который якобы завербован немцами, но на самом деле является нашим агентом. Он должен перейти линию фронта, сдаться в плен и подтвердить ту информацию, что мы будем передавать по радио.

– Это рискованно, – заметил Кравченко, нахмурившись, и его пальцы нервно сжали край стола. – Агент может не вернуться. Или, что хуже, его расколют и используют против нас.

– Агента не будет, – ответил я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. – Того, кого они ждут, мы им не дадим. Вместо него пойдёт наш человек, подготовленный по всем правилам. Он передаст дезинформацию и, сославшись на опасность разоблачения, потребует немедленной эвакуации обратно. Немцы охотно верят таким – предатель, испугавшийся и желающий вернуться под крыло хозяев, это их любимый типаж. Это укладывается в их картину мира.

Кравченко согласился, и мы приступили к обсуждению деталей. В разгар этого обсуждения дверь блиндажа приоткрылась, и на пороге появился Лыков. Он был не один – за его широкой спиной маячила чья-то тень. Присмотревшись, я узнал Ветрова. Того самого лейтенанта, которого я приметил на фильтрационном пункте и чьё дело всё ещё лежало у меня на столе. Он был бледен, но решителен, и в его глазах горел тот самый мрачный, сосредоточенный огонь, что запомнился мне при первой встрече.

– Товарищ капитан, – произнёс он, вытягиваясь в струнку, и в его голосе, несмотря на внешнюю твёрдость, послышалась едва уловимая дрожь, – разрешите обратиться. Я слышал, о чём вы говорили. Позвольте мне пойти. Я был в плену, я знаю, как они мыслят, как проверяют. Я смогу сыграть эту роль.

Я посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Этот человек, ещё недавно бывший под подозрением, теперь сам рвался в самое пекло. В нём говорило не безрассудство и не жажда славы, а нечто иное – та самая, глубинная потребность доказать, что он не предатель, что его жизнь, спасённая чудом, имеет цену. Я понимал его. Но именно поэтому я не мог позволить ему идти. Слишком многое стояло на кону, и я не имел права рисковать операцией, доверив её человеку, чья психика ещё не до конца оправилась от пережитого. В его глазах, помимо решимости, я видел и тень того самого страха, который мог выдать его в самый неподходящий момент.

– Лейтенант Ветров, – ответил я спокойно, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно и ободряюще, – ваше желание делает вам честь. Но сейчас не время для личных подвигов. Для этой операции у меня есть другой, специально подготовленный агент. Вам же я поручаю иное, не менее важное задание. Вы будете работать с армейскими частями – налаживать связь, собирать информацию, наблюдать. Это покажет вашу истинную ценность. А когда придёт время, я сам скажу вам, что пора действовать.

Он выслушал меня, и на его лице отразилась целая гамма чувств: разочарование, обида, но вместе с тем и облегчение, словно он, сам того не ожидая, получил отсрочку от того, что пугало его больше всего, – от риска вновь оказаться во власти тех, кто когда-то сломал его жизнь. Он кивнул и вышел, а я ещё долго смотрел ему вслед, думая о том, какую цену мы платим за каждый свой шаг на этой невидимой войне.

Последующие дни слились для меня в один непрерывный поток приготовлений, столь же нервных, сколь и скрупулёзных. Рубинчик, которому была поручена техническая сторона операции, работал круглыми сутками, превратив свою каморку в подобие алхимической лаборатории. Он изучал перехваченные радиограммы, анализировал манеру работы немецких радистов, составлял тексты, которые должны были звучать аутентично до последней запятой. Каждая фраза, каждое условное сокращение, каждая ошибка, намеренно допущенная в тексте, были рассчитаны на то, чтобы усыпить бдительность тех, кто сидел по ту сторону фронта. Он даже учитывал время суток, уровень усталости гипотетического радиста и возможные помехи в эфире.

– Вот, полюбуйтесь, Павел Андреевич, – говорил он, показывая мне распечатку очередной шифровки, и его пальцы, испачканные чернилами, дрожали от возбуждения. – Настоящий немецкий радист, работающий в полевых условиях, всегда допускает микроскопические отклонения от стандарта. Он устаёт. Он нервничает. Его пальцы иногда соскальзывают с ключа. Идеальная передача – это признак либо тренажёра, либо работы под контролем. Поэтому Горохов должен работать не идеально. Он должен работать живо. С ошибками, с заминками, с тем естественным несовершенством, что свойственно живому человеку.