СЛАБОЕ МЕСТО

Словом, он будет ужасно хотеть произвести на нее впечатление, и от этого будет выглядеть форменным идиотом!

Еще, он сопрет ее фотографию с доски почета, и станет тайно носить в своем портмоне, чтобы однажды эта фотография выпала у всех на глазах, и тогда он, схватив ее, убежит в самый дальний угол КБ, быть может — закроется в сортире, создав очередь, и, спрятавшись от всех, станет страдать, не зная, как жить дальше, когда все узнали его тайну!

Глядя в окно автобуса, Алексей едва сдержался, чтобы не напугать соседа своим беспричинным, как тот подумает, хохотом. Портрет придурка, в которого он должен превратиться в ближайшее время, его самого развеселил.

Конечно, фотографию, которую он украдет с доски почета, не следует показывать матери. Мама, как человек искренний, сперва восхитится: «Ой, какая красивая!» — увидев портрет Ольги, но потом примется говорить правильные сова, типа «красивая жена — чужая жена». Его — должна быть скромной, доброй, трудолюбивой как Золушка до замужества за принцем (какой она стала после — история умалчивает). Его — будет готовить по утрам блинчики с творогом, поддерживать в доме всегда порядок и чистоту так, чтобы, если вдруг неожиданно нагрянет незваный гость, Рукавишникову даже в голову не пришла мысль сравнивать того с татарином, поскольку в ванной комнате гость никогда не увидит завала нестиранного белья, а в раковине на кухне — горы грязной посуды. Алексей всегда будет рад гостю, даже если пожалует не просто похожий, а настоящий татарин, например — начальник отдела электриков Шахрутдинов, хотя это маловероятно.

Парадокс заключался в том, что Рукавишников был согласен с матерью насчет красивой жены до тех пор, пока это касалось других. Когда же это коснулось его, он понял, что сам ничего не боится и готов попытать счастья, даже если счастье само способно превратить его жизнь в пытку. Потому что правила, действующие для всех, были писаны не для него и Ольги Остроумовой — так он считает.

Он настроен, не боясь соперников, ухаживать за ней (слово-то какое старорежимнное, нафталином пахнет). Он, признавая, что утверждение про красивую жену не лишено резона вовсе, хочет, тем не менее, чтобы Ольга была с ним!

Алексей поворочался в кресле, восхищаясь грандиозностью собственных амбиций, в которых он только что отважно себе признался.

«Отбить ее у графа? Хоть бы и отбить… Отбить!»

Автобус катил по Богородской трассе. Дорога была узкая, извилистая, покрытие — далекое от идеального, то и дело потряхивало, покачивало, и это вселяло надежду, что водитель не уснет за рулем, дай бог ему здоровья и долгих лет жизни!

Вот ведь как. Сам-то Алексей хотел задремать, а вместо этого, думая об Остроумовой, взвинтил себя так, словно не в окно глядел, на проплывающие мимо осенние поля и перелески, а в экран телевизора, в ожидании начала хоккейного матча наших с канадцами.

Рукавишников не знал, построен, нет ли, тот город-сад, о котором писал поэт Маяковский, что-то о таком Алексей не слышал. Вот, если уж при Семирамиде когда-то удалось, так удалось. Сколько времени прошло, люди все забыть не могут. Нет, не царя Навуходоносора, который приказал сады возвести, хотя имя запоминающееся. Его вдохновительницу… Ну, а города-заводы в СССР хорошо получались. Пример тому — Навашино со своей судоверфью.

Рукавишников считал себя в некоторой степени человеком творческим, но производство было не той вещью, от которой зажигалось его воображение, скорее — наоборот. У Алексея, как человека высоких (как же иначе?) устремлений, промышленное предприятие могло то пробуждать манию величия, то формировать комплекс неполноценности, в зависимости от того, с какого расстояния предприятие рассматривать.

Если из иллюминатора взлетающего самолета — коробки заводских корпусов кажутся маленькими, а людишек, в них копошащихся, вообще не рассмотреть. Что за жизнь у них? Серая, скучная, неприметная — жизнь для себя. Тогда как он, вдохновенный мечтатель, может в своих фантазиях не то, что до облаков — до звезд долететь, и сам тоже когда-нибудь сделаться «звездой», если раньше геморрой не наживет. В геморрое, конечно, ничего возвышенного нет.

Если же с неба опуститься на землю, да побегать среди заводчан со своими чертежами и рулеткой, то очень скоро может показаться, что сам он ростом того, не вышел. Например, в сравнении со сварщиком дядей Васей, который, правда, ему в пупок дышит, зато варит как бог! Шов такой, что никакого технического контроля не требуется. Или — с монтажником дядей Петей. У того каждая деталь, кажется, сама на место прыгает и встает, как надо. И мастерство свое эти люди никогда не пропьют.

Рукавишников до сих пор сомневался, неужели по его чертежам действительно строят кусочек настоящего «парохода»? Он всегда подозревал, что рабочие знают и умеют намного больше того, что заложено в его чертежах. Они вообще могли бы построить этот «пароход» без его чертежей, и смотрят на Алексея со скрытой иронией, как на необходимый балласт. Ну, надо, чтобы был проектировщик, что тут поделаешь, такой порядок.

«Может в будущем главным конструктором стать современный рабочий».

Умником Рукавишников себя начинает ощущать вновь тогда, когда видит уязвимость городов-заводов в новейшей истории, спасибо средствам массовой информации! Беспомощно сидят по своим домам оставшиеся без работы сварщик дядя Вася и наладчик дядя Петя, и сами поделать ничего не могут.

Если в городе-саде садовники забудут поливать деревья — не велика беда. Ну, не расцветут яблони и груши, когда поплывут туманы над рекой, и что? Голос у Катюши наверняка не пропадет, не такая она девушка… А вот когда градообразующее предприятие теряет заказы — труба. Если заводик не слишком велик, и поселение при нем больше похоже на деревню, еще не так страшно. Можно как-то существовать со своего огорода, скотину завести, а с той, что пьет без просыпу — наоборот, развестись… Если же завод большой и город — ого-го! — то совсем плохо. Что вырастишь на асфальте? Только социальную напряженность.

Навашино все же больше походило на город, каковым, собственно, и являлось по статусу, нежели на деревню. Поэтому, когда после трудных времен, появилась наконец-то работа, на человека, давшего ее, стали смотреть, как на благодетеля. Таким человеком для Навашинской судоверфи оказался Нижегородский предприниматель Иван Калентьев, разместивший на заводе заказ на постройку нескольких судов-автовозов, посчитав, что те станут востребованными в условиях развивающегося авторынка.

Рукавишников, шагая по Навашину, ощущал себя причастным к истории, будучи теперь знаком с бывшей женой нынешнего любовника супруги предпринимателя Калентьева!

Однако, как и все, он знал, благодаря прессе, о несколько подмоченной репутации сей акулы капитализма — в смысле, предпринимателя, а не его жены. А впрочем — обоих. Вольные отношения, по слухам, у Калентьева были не только с собственной супругой — это бы еще полбеды — но также и с бизнесом, и с законом, за что его пытались прижучить, но пройдоха вышел сухим из воды.

Тем не менее, побаивались заводчане, что вся эта благодать с воссозданием у них рабочих мест — ненадолго. Добьется Калентьев избрания в мэры Нижнего Новгорода, куда так рвется, финансирование быстренько закончится, и все вернется на круги своя!

Возможно, поэтому Алексей чувствовал, навашинцы не спешат радоваться. Напрасно Калентьев, приезжая в город, где висят его портреты, на своем шестисотом мерсе с эскортом охраны, считает его жителей простаками. Все они прекрасно понимают. Стоит только строительству «парохода» приостановиться — хрен кто за него проголосует здесь на выборах! Да и в самом Нижнем задумаются…

Рукавишникова возбуждала его новая подруга (в данном случае — не в том смысле). Если бы она не развелась с мужем, а предпочла не замечать его измену, как, вероятно, поступила бы на ее месте любая другая пламенная карьеристка, то сейчас была бы вхожа в современную великосветскую тусовку. А, может быть, она и вхожа? Может быть, не зря с ней начальники цехов общаются, как с ровней, — они в курсе?..

Нельзя сказать, чтобы выдвинутая гипотеза Рукавишникова обрадовала. Такая версия заставляет Алексея еще больше усомниться в том, что он может быть чем-то интересен Ольге. Тем более — сможет добиться от нее взаимности, при ее-то возможностях!

Судя по тому, что муж о ней не забывает (Алексей на его месте тоже не смог бы), у нее всегда есть путь назад. Она показала характер, наказала своего суженого. Еще немного выдержит марку да и вернется, простит, и заживут они счастливо. Чего ей одной-то мыкаться? Главное, зачем статус свой терять? Кто она без мужа, даже со своей красотой?..

Чем больше Алексей об этом думал, тем сильнее у него портилось настроение, мизернее казались собственные шансы на успех — надо же быть реалистом! Нет, правда, насколько высоко она может его оценивать в ранге инженера-конструктора, не разменявшего еще и третьей категории?

Прийти и сказать ей, что у него еще кое-что имеется за душой, кроме диплома о высшем техническом образовании, открыться, но, для чего? Он тоже желает поиграть! Полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит… Правда, он пока еще и не беленький — так, серенький. Все вилами на воде написано. Человеку свойственно сомневаться. Алексею Рукавишникову в себе свойственно сомневаться на каждом шагу. Хобби такое…

Самое главное, что он увлекся Ольгой не на шутку. Он уверен, что понимает ее лучше других — он видит ее в движении (так она выразилась про своего Сережку Опарина — он был хорош в движении). Он считает, что видит ее неповторимую индивидуальность лучше, чем кто-либо иной, лучше бывшего мужа, следовательно, как никто другой, может ценить ее! Он уверен, что она не карьеристка, так же, как и он сам не карьерист. Ей чужда жизнь по навязанному шаблону, путь к запрограммированному и ожидаемому успеху. Алексей может сделать карьеру. Знает, что может, только не такую, и не карьеру. Организовать интересную жизнь для нее и для себя. Поймет ли она? Поверит ли?..

То, что она уже вышла однажды замуж за человека много старше себя, зато — с положением, охарактеризует ее однозначно кому-то другому, но не Алексею. Он-то знает, что сей факт может свидетельствовать о разном: как о том, что девушка была настроена любым способом попасть в «высший свет», так и о том, что она — просто натура увлекающаяся. У нее дух захватывало от того, с кем она в союзе — со взрослым мужчиной, у которого коллеги и друзья — ученые. Культурные, интеллигентные, обеспеченные люди. В душе она может оказаться вовсе не карьеристкой, а просто ребенком. Наигралась, разочаровалась, в итоге — развод и девичья фамилия! Потоцкий для нее — как тот же Опарин, только наоборот. Кидание в другую крайность.

«У Ольги, — думал Рукавишников, — еще резче вырисовываются те же две ипостаси. Требуется выявить одну, истинную, или же определить пропорцию, в которой эти ипостаси у нее сочетаются. Карьеристка она, или большой ребенок? Какая чаша перевешивает? Кто она больше — Провокация, или Ольга Остроумова?..»

Конечно, ему хочется, чтобы она была идеалисткой.

Ну, а если окажется, что она, точно зная, чего хочет, искусно притворяется перед ним, то — зачем? Для чего понадобился ей он, Алексей Рукавишников? Об Артеме она, по крайней мере, знала, что тот талантлив и нужен ее мужу. Про таланты Алексея Рукавишникова ей ничего неизвестно, какой ей с него прок? С простого конструктора третьей категории? Ведь никакого же! Но она, почему-то допустила его к себе, еще не зная даже про Артема.

«Странно», — думал Рукавишников, пока шагал от автобусной станции до заводоуправления. Ему так нравится Остроумова, он же для чего-то включает голову, пытаясь ее раскусить. Да она сама, быть может, не понимает, для чего так ведет себя с ним — просто, легко, в явном диссонансе с тем, как она ведет себя с прочими!

Пусть только по-прежнему допускает его к себе, а он уж постарается ей доказать, что она не прогадает, оставшись с ним. Они всего добьются вместе! Амбиций у Рукавишникова не меньше, чем у ее муженька, и Алексей, в отличие от Потоцкого, пока еще ни чей не бывший…

Очень хотелось побыстрее закончить все дела на заводе и вернуться в Нижний. Алексей ведь может еще весь понедельник до вечера, пока не сядет на ленинградский поезд, провести в конторе, пообщаться с Ольгой, придумать что-нибудь такое, чтобы еще заинтересовать ее. Быть может, все-таки вытащить из конторы прогуляться?

В который уже раз он усмехнулся своим мыслям. Приятно видеть перспективу впереди, тешить себя планами, даже если знаешь в глубине души, что вряд ли хватит духу их осуществить.

Показав секретарше с милым провинциальным выговором свое командировочное удостоверение, Алексей получил направление в общежитие завода и отправился заселяться.

— Номер семь, — сказала комендантша. — Ваших там уже трое, так что ключи — у них. — При этом она как-то загадочно улыбнулась.

Алексей поблагодарил, посмотрел на часы, узнал, что еще только половина пятого. «Почему они, интересно, не на заводе?» — подумал он и двинулся по коридору искать свою комнату.

Едва он открыл дверь и заглянул внутрь помещения, как на ум пришли слова из песни Высоцкого: «На полу валялись шкуры и люди».

В центре комнаты был накрыт, но уже изрядно попользован, стол. Во главе, лицом к двери, восседал Слава Клязьмин, по бокам от него — коллеги из КБ, имен которых Алексей не помнил, но лица знакомые.

Алексей услышал последнюю фразу:

— Да ни хрена не потянет твой насос систему забортной воды на пятисотом…

— А я говорю, потянет!..

У флагманцев была дурацкая привычка, даже выпив, говорить о работе, а иной раз и спорить.

— Лешка! — воскликнул Клязьмин при виде Рукавишникова, светлея лицом. — Вот так сюрприз! — Кажется, он обрадовался.

Оценив состояние коллег, трезвый Алексей понял, что у них он еще запоет, если не взвоет. Во всяком случае — с ними не соскучится!

— Давай, заходи! — Слава — большой, грузный, кудрявый — поднялся из-за стола, чтобы сграбастать Рукавишникова в объятия. Алексей почувствовал, что готов прослезиться от такого приема.

— А мы тут день рождения празднуем, после обеда с завода ушли. Чествуем Петю Зотова! Вы знакомы?

— Нет еще, — вынужден был констатировать Алексей, и протянул руку имениннику.

— Алексей Рукавишников, отдел систем.

— Очччприятно! — воскликнул Зотов, приподнимаясь. — Петр, отдел комплектации. Славкин коллега! — Он радостно хлопнул здоровяка-Клязьмина по плечу, и они тут же принялись обниматься с «коллегой».

Рукавишников скосил глаза под стол и увидел три порожних поллитровки «Русской». Четвертая, початая, стояла на столе.

— Алексей, — протянул Рукавишников второму парню.

— Сергей Малышев, электортехнический отдел, — назвался тот. Он показался Рукавишникову почти трезвым в сравнении с комплектовщиками. Возможно, работа с источниками электропитания дисциплинирует? А может, у Шахрутдинова не забалуешь. Алексей, правда, знал в этом отделе одну особу, которой, как кажется, было позволено все…

— Штрафную вновь прибывшему! — распорядился Клязьмин, и сам же взялся за бутылку.

— Так я же, вроде, не опоздал, — напомнил Рукавишников. — Просто не знал, что такое торжество, а то бы еще вчера приехал.

— Все равно, с тебя тост! — велел Клязьмин.

— Хорошо, — Алексей поднял свой стакан, наполненный наполовину.

— Со знакомством и с днем рождения! — провозгласил он. — Желаю, Петр, больших успехов в строительстве не только кораблей, но и личной жизни. Чтоб первое давало достаточно средств для второго, и чтобы здоровья хватало на все!

— Вот, — одобрил Клязьмин. — Присоединяемся! Личную жизнь тебе, Петька, пора устраивать! — Все чокнулись.

— Только после тебя, дядя Слава! — возразил Петя и опрокинул в себя огненную воду.

— Да, а сам-то чего? — поддержал именинника Сергей Малышев.

— Э-э-э, я — старый холостяк, — заверил Клязьмин. — На меня не равняйтесь.

Алексей, чувствуя, что в груди после выпитой водки разгорается адский огонь, принялся интенсивно закусывать, аппетит проснулся зверский.

— Просто у нас в отделе невест не осталось, — объяснил Петр. — Всех разобрали! — Он развел руками.

— Вы к нам приходите, — предложил добрый Малышев. — У нас хоть отбавляй!

Алексей подумал, что лично он в особом приглашении Малышева не нуждается.

— Да, у них невесты что надо! — подтвердил Петя для Алексея. — Одна Провокация чего стоит!

Рукавишников тут же пожалел о своем тосте, видя, куда он их завел.

— Провокация в вашу сторону даже не посмотрит, она с Шахрутдиновым спит, — безапелляционно заявил электрик, махнув рукой на именинника.

Тут только Алексей понял, что и электрик пьян не меньше остальных, просто сам по себе человек сдержанный, умеющий владеть собой.

— А кто последний свечку подержать? — поинтересовался Рукавишников. — Очень интересно.

— Правильно, — одобрил Слава его слова. — Никто достоверно не знает, с кем она спит, а с кем — нет. Бабские сплетни!

— Дыма без огня не бывает, — уверенно сказал Малышев.

— Бывает, что горит в одном месте, а дым выдувает в другом. Как специалист по вытяжкам говорю, — небрежно обронил Рукавишников.

Но Алексею не удалось замять разговор, ребята только распалились. В следующий час, пока допивали бутылку, он услышал, и о том, как «Шерон Стоун» каталась с Борисоглебским на лыжах в Зеленом городе, когда отмечали новый год, после чего оба скрылись от общества, и как она танцевала с их, кстати, Добродеевым на его дне рождения, и убыла в узком кругу избранных к нему на квартиру — продолжать, когда все прочие разошлись по домам после ресторана… А сколько раз ее видели отъезжающей от КБ с Шахрутдиновым в его машине — не сосчитать!

Алексей молчал, молчал, молчал…

— А ты знаешь, что она в последнее время с вашим Татаринцевым крутит? — спросил Зотов.

— Как?! — тут уж Алексей по-настоящему удивился.

— Вот та-ак, — покривлялся уже очень тепленький Петя и, желая вальяжно опереться локтем о стол, промахнулся мимо стола. Хорошо его поймал под руку Клязьмин, а то именинник рухнул бы на пол. Сам Клязьмин, как ни странно, стал трезветь — Рукавишников и раньше замечал за ним такую особенность.

Петя продолжил:

— Отмечали недавно юбилей вашего Татаринцева в «Нижегородском». Ну, была вся первая категория, естественно… Я туда случайно затесался, помогал в оформлении.. Так вот, Татаринцев вокруг Провокации весь вечер увивался!

— Это правда, — подтвердил Клязьмин. — Я был там. Зажигал ваш начальник сектора.

— Как же ему Добродеев позволил? — удивился Рукавишников. — Такое нарушение субординации!

— Их после еще в «Слоне» видели вместе, — подлил масла в огонь Малышев. — В выходной день, между прочим! — Электрик с победным видом откинулся на спинку стула.

Рукавишникову крыть было нечем. Разве что — матом. Но, это вызвало бы нездоровый интерес у общества, чего это он так защищает звезду «Флагмана»? Уж не влюбился ли часом? А если влюбился, то, быть может, он наивный дурачок?

Если честно, именно им себя Алексей теперь и чувствовал. У него в кармане хоть и был платок, но ведь на чужой роток его не накинешь. Между тем, Рукавишникову очень хотелось сделать из него кляп, чтобы вставить кое-кому. Огромным усилием воли он заставил себя улыбнуться:

— Ну, с Ольгой Остроумовой все ясно. Как насчет других невест?

— Да! — с чувством подхватил Малышев. — Девки у нас!..

По его оживлению Алексей заподозрил кое-что: «А не питаешь ли ты сам, дружок, надежду в отношении Остроумовой? Не потому ли стараешься опорочить ее в глазах иных претендентов?..»

Алексей напрасно волновался, что народ пойдет вразнос. Дядя Слава Клязьмин был старый, опытный боец. «Искусство заключается не в том, чтобы войти в штопор, а в том, чтобы из штопора выйти!» — говорил он.

К семи вечера с огненной водой было покончено, и Клязьмин стал лично кипятить, заваривать для всех чай, подкладывая каждому печенье.

Что касается Рукавишникова, то он и без Славы старался соблюдать технику безопасности. Утром приходить на завод с перегаром, как у Змея Горыныча, не хотелось.

Когда протрубили отбой, он чувствовал себя так, словно и не пил вовсе.

Сытный завтрак в столовой поутру — и зеленый змей вынужден был признать свое поражение перед богатырями из «Флагмана». О Рукавишникове и говорить нечего.

Алексей старался работать как можно быстрее. Не стал оформлять извещения по всем правилам, отложив это до конторы, ограничился самой простой фиксацией изменений в чертежах.

И все равно он просидел на заводе до ночи, пока не прогнали в общагу. Из коллег в номере уже никого не было. Пятница, вечер — все уехали в Нижний. Им в понедельник обратно возвращаться, так что упираться нет смысла.

В субботу Рукавишников подскочил на кровати с чувством, что проспал все на свете, и уже опаздывает на автобус. Только собрав вещи, понял, что часы его стоят, и на самом деле время не восемь утра, а — нет еще и семи, вполне можно попить чаю.

За кипятильником пришлось лезть в сумку — коллеги свои попрятали, не шарить же по их тумбочкам? Заветный аппаратик оказался, конечно, на самом дне, пришлось вытряхнуть на кровать все содержимое сумки, чтобы добраться до него.

В понедельник истомленный Рукавишников решил подняться к электрикам. Он жаждал снова увидеть Ольгу Остроумову такой, какой она для него являлась, и чтобы исчезло, выветрилось все, что наболтали ему про Провокацию. Вот только под каким предлогом ему сходить наверх?

К счастью, снова выручил Губарев. Он был нынче за Татаринцева, отсутствовавшего по какой-то причине. Просмотрев извещения, оформленные Рукавишниковым, Львович нашел одно из них требующим согласования у электриков — заводчане воздуховод, кажется, слишком близко провели от их шкафа, допустимо ли это?

Алексей ухватился за сомнительное извещение, как за спасательный круг, и поскакал в отдел электриков так, что со столов Деревянко и Речкиной бумажки посдувало — так ему показалось, во всяком случае.

Открыв заветную дверь, он увидел, что стол Остроумовой пуст, причем как-то так, совсем пуст.

И дело не в том, что на столе не лежат очки, снятые второпях, и не видно пепельницы с дымящейся сигаретой. Конечно, Остроумова очков не носила — номер своей маршрутки она разглядела при искусственном освещении на площади Минина с такого расстояния, что сам Алексей различил с трудом, и курить в отделе нельзя было никому, даже Шахрутдинову в «аквариуме» нельзя. Просто все бумаги на столе у Ольги были аккуратно сложены. Ясно, что их никто не касался в этот день.

Алексей оставил свое извещение у «Кальтенбрунера» и решился подойти к соседке Ольги, чтобы спросить про нее.

— Извините, а Остроумовой сегодня не будет?

— Думаю, что уже нет, — глаза соседки загорелись любопытством. — А что?

— Тут извещение по ее части, мне сказали… Я потом зайду, — быстрее добавил он, поворачиваясь к девушке спиной, а то еще предложит кому-нибудь посмотреть извещение за Остроумову!

Конечно, то, что Татаринцева и Ольги нет одновременно — простое совпадение, — успокаивал себя Алексей, ежу понятно. Но, из головы никак не уходили слова пьяного Зотова, что Провокация зажигала с Татаринцевым.

«Провались оно все пропадом!» — думал Рукавишников, покидая КБ. Губарев пожелал ему удачи в Выборге. Какая на хрен удача!

Все, будет заниматься только своими «формами»! Помимо работы, разумеется. А то в последнее время он все забросил — из головы не выходит Остроумова.

Твердо решив так, он вознамерился первым делом в свою командировочную сумку положить творческий блокнот, однако не нашел его нигде. Догадка пришла не сразу: забыл в Навашине! Когда кипятильник искал, вытряхнул барахло на кровать, а блокнот на тумбочку положил. Потом, попив чаю, с кровати все собрал, а тетрадь так и осталась на тумбочке.

Конечно, его каракули никто не разберет — он специально коверкает всегда почерк так, что сам потом с трудом разбирает. Но, там две оконченные работы, и еще одна — неоконченная, вот в чем беда! Потерять — катастрофа. Придется кого-то просить привезти.

Все из-за Остроумовой! Шерше ля фам! Эта женщина, словно газ, заполнила все пространство в его голове, точно в воздушном шарике. Про душу вообще говорить нечего. Разве что обложить из души в душу. Не ее, разумеется, а себя!

Когда поезд отъезжал от Московского вокзала, Алексей смотрел в темное окно, встречая новые огни, и под стук колес уходило его напряжение потихоньку. Он думал: вот он оставляет в Нижнем нечто до конца невыясненное, неоконченное, такое, что очень хотелось бы завершить, но не получается. Может, это и хорошо, когда обстоятельства сильнее тебя. Неизвестно, что он натворил бы, останься теперь в Нижнем? А так, остынет, проверятся чувства… Ха-ха-ха! Это у него — чувства, а у нее? Она и думать о нем забудет, тем более, что и не думала вообще! Чего он себе нафантазировал?..