СЛАБОЕ МЕСТО

— У меня появился смысл жизни!

Хоть и закончили разговор на шутливой ноте, Потоцкому стало еще тревожней на душе. Что там еще за молодой да ранний вертится возле Ольги? И насколько серьезна угроза, исходящая от старого буквоеда? Черт возьми! Разумеется, не могут же они записать в «творческий коллектив» весь «Флагман» в полном составе, во главе с главным инженером и начальником-патриархом.

Постоянно требуется все держать под контролем, мысленно посетовал Эдуард Витальевич. Чуть расслабишься, упустишь, того и гляди, дело развалится… Не зря он волновался, что надолго отпустил от себя Ольгу. Надо будет сегодня же заехать к ней. Вот только с Васькой переговорит…

Проснувшись поутру, Алексей испытал острое ощущение счастья, еще не поняв, откуда оно? Когда вспомнил, накатила вторая волна.

Мгновенно выдернув себя из постели, он вырвался из своей комнаты и тут же налетел в гостиной на табурет, который сам же и оставил, когда забирал книгу с верхней полки, чтобы почитать на сон грядущий. Напрасный труд был, кстати. Какая книга?..

От наблюдательной мамы, конечно, не укрылось, что сынуля, вопреки обыкновению, не помянул черта при столкновении с табуретом, не пожелал, что б ему, табурету, пусто было (эту фразу матери вообще всегда сложно было понять — это чтобы на нем, на табурете, кот никогда больше не сидел что ли?), а рассмеялся так, будто смешинка в рот попала, и легким движением отставил препятствие в сторону. Поэтому мать не стала поминать бога, как она привыкла, и любимая фраза: «Господи! Видать, миленький, не проснулся еще!» — осталась ею не сказанной. Она разложила на тарелке только что испеченные блинчики с творогом.

— С добрым утром, мамочка! — пропел он, верзила, сшибающий по дороге мебель, проходя мимо кухни, чем окончательно поразил родительницу, и скрылся в ванной комнате. Открыв воду, услышал, как на кухне уютно вздохнула газовая колонка, и представил себе вспыхнувший при этом в оконце голубой огонь.

Жуя блинчики, Алексей, поразмыслив, пришел к выводу, что радоваться в общем-то нечему, ибо налицо раздвоение личности! Нет, шиза его, к счастью, пока не подкосила, хотя, если так дальше дело пойдет, еще неизвестно, что его ждет… Пока, речь идет не о его личности.

С одной стороны, он помнил некую Провокацию, одиозную фигуру, любовницу трех начальников отделов, при появлении которой в этих отделах (и в других — тоже, чьи начальники еще не успели стать любовниками сей дамы), все мужики разом умолкали, поэтому явственно слышался скрип зубов их соседок. Сюда еще следовало добавить, что она оказалась бывшей женой заведующего кафедрой в ГИВТе и, что самое скверное, тайной пассией брата-Артема, погибшего при невыясненных обстоятельствах и, возможно, имеющей прямое или косвенное отношение к его гибели.

С другой стороны, он вчера познакомился с Ольгой Остроумовой, своей ровесницей, сказочной красавицей, умницей, окончившей вуз с красным дипломом, назло завистникам делающей стремительную карьеру в КБ «Флагман».

Теперь нужно каким-то образом уложить в голове, что это один и тот же человек.

Рукавишникову очень не хотелось принимать во внимание сплетни, слухи и домыслы, порожденные завистью и ревностью, а хотелось только верить своим глазам, которые видели вчера девушку так же близко, как он видит сейчас тарелку с аппетитными мамиными блинчиками, и своим ушам, которые слышали рассказ девушки о своем первом романе. Роман, так же как и первый мамин блин в ее далекой юности, вышел комом.

И только однажды, пожалуй, эти личности сошлись в одну, перестали противоречить друг другу — когда дама выдала фразу о том, что она держала Артема в узде, фразу, более подходящую для Провокации, но сказанную Ольгой Остроумовой. Да, еще, когда она вывела алиби — свое и мужа — на момент гибели Артема.

Правда, она же сама и объяснила ему, что в одном случае была ее «отмазка» для мужа, которая не понадобилась, в другом — пересказанное резюме сыщика.

Алексей не хотел слышать ни о какой Провокации, а хотел еще и еще видеть Ольгу Остроумову, чтобы смотреть на нее теперь открыто, не боясь, разговаривать с ней, быть может, даже взять при случае за руку, чтобы убедиться, что она создана из плоти и крови, а не родилась в его воображении. А то ведь с их напряженной умственной работой, говорят, всякое бывает…

Интересно, как они встретятся теперь в КБ? — думал Рукавишников. С одной стороны, они лишь вчера познакомились и совсем не знают друг друга, если не считать того, что этот шалопай Тема, наверняка, выставил Алексея перед ней шутом и скоморохом в своих рассказах (не тем будь помянут).

С другой стороны — у них общее прошлое, Артем. Может, это Провидение так решило, что брат должен проложить дорогу к счастью брату? Алексей, конечно, отказался бы от такой жертвы, если бы его спросили заранее, но, его ведь никто не спрашивал, вот штука в чем.

Алексей подумал, что если Тема слышит оттуда, какую чушь он тут мысленно несет, то наверняка простит, ведь он сам видел и знал ее!

Показав на вахте пропуск, Алексей ступил на широкую парадную лестницу и… сразу увидел ее! Ольга Остроумова в другом платье, с другой прической, еще более красивая, если только это возможно, главное — другая! — спускалась по лестнице ему и другим навстречу. Да нет, это была не Ольга, а настоящая Провокация! Алексей понял, что все то, что он недавно надумал насчет простоты и дружбы, относилось к той, другой Ольге Остроумовой. Но, такой он больше не видел, подойти к этой по-простому он уже не сможет!

«Здравствуйте, здравствуйте», — едва заметно кивала королева налево и направо.

Алексей не был готов ее увидеть так, сразу.

— Здравствуйте, — сказала она и ему, одними губами, снова переходя на «вы», да нет, скорее просто по инерции, как всем.

— Здравствуйте, — так же, едва слышно, ответил и он ей.

«Вот и встретились», — подумал при этом, вспомнив, заодно про бабушку, но не свою, а ту, которая так ждала Юрьев день.

«А что бы ты хотел? — стал он отчитывать сам себя за наивность. — Чтобы она остановилась посреди лестницы у всех на глазах и принялась с тобой обсуждать вчерашнюю вылазку в кафе?..»

Они — только коллеги по работе. Вчера она согласилась сходить с ним в кафе — понятно, почему. Просто слишком утомилась за день с этой спецификацией, сама сказала. Вот и уступила его приглашению. То, что в процессе беседы выяснилось, что у них есть общее прошлое, ничего не значит. Мало ли, насколько тесно люди сходятся, например, в командировках, в силу обстоятельств? Алексей знает уже десятка два человек, женщин и мужиков, с которыми вместе, облачившись в тренировочный костюм, бражничал в гостиничных номерах за общим столом — в Красноярске, Выборге, Комсомольске-на-Амуре!..3 И что? Ничего. Теперь, встречаясь в коридорах, здороваются, и все. Даже не спрашивают, как дела. А то, вдруг выяснится, что дела у него ни к черту, и нужна их помощь! Вот беда-то будет… Они же не друзья — просто коллеги по работе. Разве что, можно без стеснения приносить работы на согласование. Коллега сразу вспомнит, что вместе лазали по строящемуся судну с чертежами и рулетками, вдыхали запах сварки и неокрашенного металла, скажет: «Давай, что там у тебя?..» И сам Алексей аналогично, с вниманием и улыбкой, будет встречать знакомых у себя на рабочем месте, тех, с кем работал на выезде. И все.

Чего он добился вчера в кафе? Того же самого. «Будем знакомы, перейдем на «ты». Ну, перешли… вчера. А сегодня снова на «вы» вернулись…

Все это пронеслось в голове быстрее, чем он дошел до площадки, где широкая лестница разделялась на две поуже, расходящиеся вправо и влево. Алексей не стал изображать Буриданова осла, замерев в нерешительности, пошел налево. Во-первых, это мужчине как-то привычнее, а во-вторых подсознательно определив, что отсюда лучше просматривается вестибюль, в который спустилась Ольга. Он увидел ее рядом с весьма представительным господином в шляпе и при кожаном портфеле — ну, просто, министр речного флота! Алексей догадался, что это и есть бывший муж. Напрасно он вчера к ночи был помянут! Вот уже и явился, доложили ему, наверное. Вообще, какого черта он таскается, если они разведены?!

Увидев ее экс-супруга, Алексей уяснил вполне, с какими людьми она привыкла общаться. Муж старше лет на десять-двенадцать, вероятно. Потому-то ей и с начальниками отделов и секторов проще. Поднаторела со зрелыми мужами в компаниях! Темы бесед — соответствующие. Что ей ровесники с их глупостями: пиво, сигареты, дискотека?

Сволочи! Лишили девушку невинности… Тьфу, оговорка по Фрейду! Хотел сказать — юности.

Обидевшись на весь свет, Алексей, сердитый, явился к своему чертежному прибору, носящему простое «русское» «имя» — «кульман».

— Ну, как оно? — появилась из-за кульмана голова Губарева.

«Глядите-ка, живее всех живых! — подумал Рукавишников. — Хотя, легкое амбре ощущается. Значит, посетили-таки вчера вечером злачное место».

— Оно и есть оно, — ответил он Губареву. — Если плавает, то не тонет, а если лежит, то лучше не шевелить — вонять не будет.

— Это ты о чем? — не понял ведущий конструктор.

— О жизни. А ты о чем спрашивал?

— О здоровье.

— Да! — вдруг неизвестно чему обрадовался Рукавишников. — Точно! Пойду после работы и поправлю!

— Вот! И мы вчера в «Слоне» так душевно посидели…

«Кто бы сомневался», — подумал Алексей.

— Алексей Александрович! — позвал его Татаринцев.

— Да, Дмитрий Альбертович?

— Ну, как ваша спецификация по пятьсот пятьдесят пятому?

— Не так много исправлений. Сейчас сделаю корректировку и отнесу.

— Хорошо. Постарайтесь!

— Я помню, Дмитрий Альбертович.

— Не буду мешать, — голова Губарева исчезла.

Львовича Алексей тоже старался не одолевать вопросами, но иногда — приходилось. Всякий раз с удивлением обнаруживал, что Губарев обязательно найдет ответ. Он честно зарабатывает на бутерброд в баре «Серго слона», как и на то, что им закусывают.

Долго Алексей грустить не стал. Решил, что если в это утро, едва оно началось, он уже успел потерять свое хорошее настроение, это еще не повод терять даром время.

А ведь как все удачно начиналось! И с ноги встал с той, и сон ему плохой не приснился, и никакая собака его не кусала, муха — тем более, она укусила Губарева… Вот, поди же ты! Шерше, как говорится, ля фам!

Рукавишников отправился согласовывать в других отделах свои чертежи, пока электронщики домучивают его спецификацию.

Александр Львович, видя, что Алексей сворачивает в трубу свои творения, не преминул дать совет:

— Ты будь понаглее!

— Как, еще наглее? — удивился Рукавишников. — Ничего не получится, у них петли слабые.

— У кого? Какие петли? — не понял ведущий конструктор.

— У начальников в «аквариумах». Если я стану двери ногой открывать, могут не выдержать. Я имею в виду — петли. Начальники — те все выдержат. Не зря же выбились.

Губарев запыхтел в свои черные усы: «Пуф-пуф-пуф», — это он так смеялся.

— Ну, пинком — не стоит, — смилостивился он. — Но на столике для согласования не оставляй, неси сразу начальнику на стол. Вежливо, но напористо. Рассмотрите, мол, плиз.

— Хорошо, — согласился Алексей. — Буду говорить, не корысти ради, а токмо волею пославшего мя начальника группы.

Классика всегда выручала.

Свой обход Рукавишников начал со второго этажа, с корпусников. Начальник отдела у них, Рудольф Эдуардович Зильберштейн, уже полгода по больницам мыкался, бедолага, за него сидел молодой, и по виду — очень наглый, рыжий зам, по фамилии «Пустиков». Естественно, за глаза все его звали «Пустяков», или просто — «Пустяк», хотя Алексей считал, и своя фамилия у рыжего — уже шедевр.

«Лучше бы он при получении паспорта обозвал себя по матушке, извините за выражение, — подумал Рукавишников. — Хотя, может статься, и не лучше. Сперва следовало бы его спросить: «Как зовут твою мать?»

Наглость «Пустякова» пока лишь была написана на его лице, но никак не показывала себя, не считая того, что он уселся в кресло начальника. Еще, видимо, не обвыкся, поэтому не стал Алексея мариновать, сразу вызвал сотрудника Пашу Грушина. Алексей был с Грушиным знаком — по командировке в Красноярск.

— Паша, посмотри, пожалуйста, чертежи коллеги из отдела систем. По обращению было видно, что «Пустяков» пока еще больше принадлежит братству конструкторов, нежели клану их начальников, бесцеремонно захватывающих лучшие шлыги — хорошо оплачиваемые сверхурочные работы — и гребущих деньги лопатой.

— О! Здорово! — Грушин протянул Алексею руку.

— Привет!

— Ну, показывай, что тут у тебя?

— План поднятия и реставрации Титаника. — Алексей развернул «трубу», Грушин уткнулся в ватман:

— Так… так… так, все нормально, нас не ущемляют.

Алексей и без его слов был уверен, что его воздуховоды на их корпусе — что нитка на спине у бегемота, но все равно доброе отношение было приятно, как кошке — слово.

— Хо-ро-шо! — пропел «Пустяков», ставя свою визу в штампе.

— Спасибо, — поблагодарил Рукавишников и подумал: «Вот будет забавно, если он сейчас ответит: «Ничего, пустяки». Но, зам промолчал, только Грушин пожелал:

— Ну, удачи, давай!

— И тебе.

Далее Алексей вернулся на свой этаж, прошел в соседнее крыло — к механикам. Тут сам Борисоглебский, лично, никого не вызывая, развернул его чертежи, вперил свой острый, как нож, взгляд в работу Рукавишникова, и от того, что Рукавишников не понимал, что он там смотрит, а Борисоглебский явно читал его чертеж, как книгу, молодой специалист проникся еще большим уважением к человеку, когда-то встречавшему его в этом здании первым.

«Интересно, действительно ли Провокация была (или даже до сих пор является) его любовницей? — подумал Алексей. — Ну и амбиции у нее, однако, если это так!.. Жаль, что Борисоглебского придется убить тогда».

От Борисоглебского Алексей отправился к электрикам. Их руководителя Шахрутдинова он откровенно не любил. Это был высокий брюнет с удлиненным волевым лицом. Особенно хорош Шахрутдинов был, когда смотрел прищурившись — вылитый Кальтенбрунер из «Семнадцати мгновений весны». Не нравилось же то, что Алексей, проработавший в КБ уже некоторое время, все еще был для этого начальника, вероятно, размером не больше блохи. Тот конструктора пока что в нем в упор не видел. Допустим, Алексей и сам в себе пока конструктора не видел, но это другое дело.

Шахрутдинов еще ни разу не взял в руки сразу ни одного его чертежа, а всегда предлагал положить на столик для согласования и прийти позже. Правда, через пару часов, когда Алексей возвращался, чертежи обычно были уже подписаны без замечаний. Почему нельзя было завизировать их сразу, Рукавишников не понимал.

Машинально поднявшись на четвертый этаж к электрикам, Рукавишников лишь открыв дверь, сообразил, куда пришел и кого он сейчас увидит. Однако, за первым столом было пусто. Вот новость: она что, все еще с мужем внизу стоит?..

Зафиксировав свою недовольную мысль, Рукавишников мысленно же удивился сам себе: «Вообще-то, Алексей Александрович, — стал он себя отчитывать, — вы, как истинно советский человек в прошлом, ко всему, конечно, должны быть неравнодушны: к давнему Карибскому кризису, голоду в Африке, вопросу, есть ли жизнь на Марсе, и когда поймают этого, сукина сына, снежного человека – разбегался, понимаешь… Что же касается Ольги Остроумовой, то, какое вам дело, стоит она там с мужем, или не стоит?»

Рукавишников повернул от пустующего стола Остроумовой направо, к «аквариуму» ее начальника, и — нате вам, пожалуйста, увидел обоих! И начальника, и Ольгу. Причем, дверь в «аквариум» была закрыта, что, по негласным правилам, означало, начальник занят. Чем он занят, точнее — кем, могли видеть все сквозь прозрачную дверь. «Кальтенбрунер» сидел не за рабочим столом, а за гостевым столиком. Напротив него расположилась она — вчера возникшая головная боль Рукавишникова. Распивала с шефом кофе! Секретарши в кабинете не было, ее, вероятно, послали. В смысле — с каким-нибудь поручением. Главный электрик и ведущий конструктор Остроумова были вдвоем, и о чем они разговаривали, никто не слышал.

Никогда прежде Алексей не видел, чтобы начальник отдела распивал кофе со своим подчиненным. С приезжими командировочными высокого ранга — другое дело. С гостями из иных организаций (своего уровня) — да. Но, чтобы с собственным сотрудником, хоть и первой категории… Только на праздниках, за общим столом. Да и то, начальник отдела приходил обычно ненадолго, только чтобы поздравить, пожелать, и прочее.

Первая ипостась раздвоенной личности дала уже второй толчок в бок второй, милой, ипостаси. Возникла угроза, что стервоза может и вовсе выгнать симпатягу вон.

Алексей решил не заходить к главному электрику, не просить униженно разрешения оставить чертежики для согласования, и гордо удалился к себе, поймав взгляды рядовых девушек-«электричек», мол, что делается-то, а? Совсем стыд потеряли!.. Он закрыл за собой дверь отдела, усилием воли расправляя плечи, которые хотели ссутулиться, и задирая повыше нос, который норовил повиснуть, как у старого еврея, в жизни насмотревшегося такого — ни приведи господь!

— Ну как? — спросил Губарев, увидев своего подопечного снова на рабочем месте.

— Две дистанции прошел удачно, — доложил Рукавишников. — Корпусников и механиков. А на электриках споткнулся, как всегда.

— Почему не оставил?

— Они заняты-с. Не посмел-с.

— На Провокацию нарвался?

— Ты откуда знаешь? — удивился Алексей.

— Я пятнадцать минут назад ходил, она уже сидела у Шахрутдинова.

Губарев приблизил лицо к Рукавишникову и сказал, понизив голос с прононсом: — Тоже не решился.

— Бардак! — сделал вывод Рукавишников. Он схватил карандаш и с раздражением, в несколько штрихов, нарисовал женский портрет с большими выразительными глазами, приподнятыми бровями, и сам поразился, насколько Провокация получилась на себя похожа!

— Ух, ты! — Увидел все замечающий Губарев. — В нашем КБ пропадают таланты!

— Без талантов пропадет КБ! — ответил Рукавишников. — Но я в их число не вхожу. Пароходы строят не рисовальщики!

Но, Губарев очень оживился, став свидетелем рождения произведения искусства.

— Ты аккуратно тушью обведи, линия в линию, мы подумаем, как и кому этот портрет преподнести! Мало ли праздников впереди — восьмое марта, первое апреля… Пошалим! Держи! — Начальник передал Алексею рейсфедер и пузырек с тушью. — Осторожно, кляксу не поставь!

— Я же не Буратино, нос в чернильницу совать не стану. В крайнем случае — в чужие дела.

Твердой рукой он аккуратно обвел портрет.

— Супер! — оценил Губарев.

Алексей прижал руку к сердцу, поклонился ведущему конструктору. Александр Львович взял двумя пальцами аккуратно лист с портретом, заметил у Алексея на столе газету и вложил в нее портрет, словно в футляр. Он хотел забрать его себе, но Рукавишников деликатно не позволил.

— Разрешите. — Он забрал свое творение у Губарева.

— Да, автор вправе хранить произведение у себя, — согласился начальник. Алексей, впрочем, прятать портрет не стал, а положил его на край стола в стопку бумаг, и, сложив чертежи в трубу, отправился снова к электрикам.

Потянув дверь их отдела на себя, он вновь увидел, что за столом Остроумовой никого нет, однако дверь «аквариума» была отворена, «Кальтенбрунер» сидел за рабочим столом, в углу барабанила на машинке вернувшаяся неизвестно откуда секретарша.

Где теперь-то ее носит? — подумал Рукавишников про Ольгу, признавая, что маразм его крепчает, но не в силах с собой совладать.

— Здравствуйте, — приветствовал он начальника отдела электриков и, зная его дурацкую привычку, не стал даже и пытаться продвинуться дальше столика для согласования. — Я оставлю чертежи на подпись? — Он указал на столик.

— Давайте, я посмотрю, — неожиданно смилостивился Шахрутдинов.

Посмотрев каждый из трех листов, он на всех поставил свою подпись и вернул Алексею.

— Спасибо.

«Эк, его Мамочка размягчила», — удивился Рукавишников.

Далее чертежи следовало нести в нормоконтроль, дабы там проверили, не нарушил ли Рукавишников какой-нибудь ГОСТ при оформлении своих работ. А он, конечно, нарушил, и вчера нарушал, и завтра нарушит тоже.

Иначе в один прекрасный момент может выясниться, что Ниночка Кристовлинская, жгучая брюнетка с ослепительной улыбкой, курирующая их сектор, даром получает свою зарплату, которую тратит на горнолыжном курорте Домбай, о чем свидетельствуют фотографии на стене у нее за спиной.

Алексей считал, что беспокоиться Ниночке не стоит. Такую красавицу всегда найдется, кому свозить на Домбай, даже если она вовсе перестанет получать зарплату. Он и сам был готов ее свозить, несмотря на то, что ни разу в жизни не вставал на горные лыжи, если бы только согласилась, но, лишь до вчерашнего вечера. Ибо против Ольги Остроумовой даже звезда нормоконтроля блекнет. Черт бы побрал их обеих!

Вот уже три месяца, как Алексею некого было пригласить не то, что на Домбай — хотя бы в кино, после того, как его последняя подружка, с которой он завел шуры-муры еще до армии, выписалась из общаги швейной фабрики и укатила в родные Чебоксары, поняв, что с Алексеем каши не сваришь. Он и сам понимал, что каши с ним не сварить — заварить какую-нибудь кашу он еще может, но это девушке из Чебоксар, ищущей тихого семейного счастья, не подходит.

Горнолыжница Ниночка лихо проехалась своим отманикюренным ноготком по листам Рукавишникова, написав кучу замечаний на листок, и Алесей удалился из ее кабинета — исправлять.

И надо было ему пройти в свой отдел через механиков! Он опять увидел свою белокурую красавицу. Та сидела теперь в кабинете Борисоглебского и «опорный столп» КБ, хоть и смотрел на нее серьезным взглядом, но, в уголках губ его — Алексей это видел — дрожала улыбка!

Все, это был последний удар! Раздвоение личности исчезло. Никакой Ольги Остроумовой больше не существовало. Провокация царила безраздельно. Чего там Алексей намечтал себе после вчерашнего кафе?

Как подруга сильных мира сего (пусть — в масштабах Рукавишникова) вообще согласилась с ним, простым смертным — рабочей лошадкой КБ, о котором она, кроме названного имени ничего не знает, сходить в кафе — уму непостижимо! «Космос» — это, конечно, не «Слон», но и там она успела с ним засветиться. Возможно, жалела потом. Так низко пасть! Видно, ее действительно ЭВМ сильно утомила.

«Кстати, об ЭВМ. Не забыть к вечеру в подвал наведаться, — подумал Алексей. — Работу-то все равно надо сдать до выходных.

Подвести Татаринцева он не мог. Даже если через месяц он уволится из «Флагмана», до тех пор следует соблюдать приличия и быть благодарным людям, которые делали ему добро. Напакостить им он всегда успеет. Это, если все-таки уйдет из «Флагмана». Конструктор — не огурец. Его за один сезон не вырастишь. Чайник, которого посадят на место Рукавишникова, еще долго будет учиться разрабатывать чертежи под руководством Губарева и постигать жизненную мудрость: «Чаем пьешь — орлом летаешь, водкой пьешь — свиньей лежишь… Правда, чай — не водка, его много не выпьешь».

К вечеру Алексей спустился в подвал, где ему выдали перебитые карты и новую распечатку белых листов с дырками по краям, цепляющихся друг за друга при разъединении. Он прошел в особую комнату, где сегодня было не так людно, как вчера. За столами сидело несколько человек, пара столов вообще пустовала. За один из них Рукавишников присел и принялся лист за листом с характерным треском раздирать спецификацию. Занятие это оказалось столь же увлекательно само по себе, как, например, отрывание резиновых «козявок» от пальцев после склеивания лодки, или лузганье семечек. Бывает, и грызть-то их уже не хочется, а прекратить не в силах, пока семечки не кончатся.

На последних листах он вдруг услышал голос над ухом:

— Можно?

Подняв глаза, увидел Ольгу Остроумову. Сомнений не было, одиозная личность осталась где-то там, в кабинетах начальников, сюда же пришла милая красавица, с которой он познакомился вчера. Правда — в том же платье, что было утром на Провокации, с утренней ее прической, но без утренней надменной улыбки, скользящего мимо взгляда — когда та спускалась по лестнице к своему мужу. Сейчас девушка смотрела только на Алексея, улыбалась лишь ему, и спрашивала именно его, больше за столом никого не было. Остроумова, хоть и имела уже первую категорию, но в КБ проработала все же не настолько долго, чтобы у нее могли начаться глюки и она приняла Алексея за кого-то другого, например, за Жана-Поля Бельмондо. Конечно, случись такое, Рукавишников, наверное, попытался с этого состричь какую-нибудь выгоду, но, все же корифеи говорили, что все, у кого в КБ поехала крыша, находились в более зрелом возрасте.

— Пожалуйста, — проговорил Алексей, боясь, что плохо скрывает перед ней свою растерянность и радость.