СЛАБОЕ МЕСТО

В Ленинграде Алексей взял билет на электричку до Выборга, оставил сумку в камере хранения и надумал погулять по городу, рассудив, что на завод сегодня все равно не идти, а в заводскую гостиницу он вселиться и вечером успеет. Места контора, обычно, бронирует.

Едва он покинул вокзал, на глаза попался экскурсионный киоск, и Алесей взял билет до Петергофа — чего лучше? На вокзал же обратно и привезут.

Петергоф со всеми своими фонтанами и дворцами в него… не пошел, как говорят алкоголики. Все великолепие царской загородной резиденции не смогло перешибить мыслей Рукавишникова — понятно, о ком. Безумие какое-то!

Выйдя заранее на платформу, к которой должна была подойти электричка, следующая до Выборга, Алексей вдруг увидел группу дам, как будто бы знакомых. Когда же заметил рядом с ними Гошу Куржумова, сомнения отпали. Вот так встреча! Он приблизился к коллегам и громко их приветствовал:

— Добрый день. Примете в свою компанию?

«Здравствуйте… Здравствуйте… Здрасьте», — с удивлением и интересом воззрились на него дамы.

— О! Лешка! Когда приехал? — удивился Куржумов.

— Утром еще.

— То-то мы тебя не видели. Ты, значит, вечерним поездом из Нижнего уезжал. А мы — ночью. А, сейчас ты откуда?

— В Петергоф ездил.

— У!

— Понравилось? — спросила фигуристая женщина по фамилии Бортник. Алексей знал ее — она в отделе корпусников рядом с Грушиным сидела.

— У нас дача меньше, — признался Алексей.

— Как же я не знал, что ты тоже в Выборг едешь? — недоумевал Куржумов.

— Понятия не имею, — удивился Алексей. — Губарев не проинформировал?

— Да, надо будет ему высказать, — хорохорился Куржумов перед дамами.

— Я с самого понедельника готовился, — заверил его Рукавишников. — Патроны набивал, саблю чистил, точил. Теперь во-о-стра-я!

— Это вы о чем? — хихикнула девушка из отдела комплектации. Рукавишников ее тоже знал — Марина Самыгина из группы Славы Клязьмина.

— Не о том, о чем вы подумали, — сходу ответил он ей.

— А о чем я подумала? Удивилась девушка.

— О другом, — заверил ее Рукавишников, вытаскивая «саблю» из кармана — широкую трехметровую рулетку. Вж-ж-жик! — вытянул он размеченную на деления стальную полосу на полметра. Полоса, образовав прогиб в виде желобка, стояла ровно его руке, не гнулась. Алексей поднял руку вверх так, словно в ней и вправду была сабля.

— Мощно! — оценил Гоша. — Солидный инструмент.

— Сама меряет. Было бы что мерить!

Что такое астролябия, Алексей и после прочтения «Двенадцати стульев» представлял себе смутно, но название понравилось. Он бы этим словом обозначил результат работы не вполне трезвого астронома: «Вот такая вышла астролябия».

— Языкатый, не переболтаешь, — хохотнула девушка, с которой дискутировал Рукавишников, кивнув на него своим подругам разного возраста, но одинаково бодрым: командировка же! То есть, путешествие, приключение, компания, да и плакаться некому, приходится быть в форме.

— Даже моя мама не может меня переговорить, — согласился Алексей.

— «Мамочка» сможет, — сквозь зубы, понизив голос, сказала Марина своей подруге. Алексей, имевший музыкальный слух, однако, услышал.

— Что, простите? — склонился он со своих метр-девяноста к даме.

— Нет, нет, ничего! — Та округлила глаза, прикидываясь валенком, но перед тем стрельнула глазами влево. Алексей посмотрел туда же и увидел, стоящую немного в стороне, высокую девушку в облегающих стройные ноги джинсах, заправленных в короткие сапожки на шпильках, в черной короткой кожаной куртке, на голове — платок, и темные очки в пол-лица. И только в ее едва обозначенной улыбке Алексей почувствовал что-то знакомое. Сердце на секунду замерло, поле чего застучало быстрее! Это была… Ольга!

— Здравствуйте, — кивнул он ей, от неожиданности сам теперь переходя на «вы».

В душе его начал раскручиваться какой-то дикий маятник. Бешеный маятник радости — внезапной, всепоглощающей! Она! Здесь!!!

— Наша электричка, — оповестил всех Гоша, спасая Рукавишникова от гибели. Его могло просто разорвать на части, хотя и говорят, что от радости не умирают.

Вся компания двинулась в открывшиеся двери, последней — Ольга. Она держалась особняком, но Алексей дождался, пока и она войдет, чтобы подняться после нее.

— Привет! — шепнула ему Остроумова, проходя близко, когда кумушки уже скрылись в тамбуре.

— Я не верю своим глазам, — шепнул он ей в ответ, не в силах сдержаться. Кажется, выдал себя с головой. Она еще раз улыбнулась ему.

Он осторожно, на цыпочках, прокрался в тамбур следом за ней.

Вагон оказался полупустой, но Ольга теперь села вместе со всеми. Командированных как раз набралось шесть человек — заняли два сиденья. Ольга сняла свои черные очки, и Рукавишников увидел напротив себя ее прекрасные глаза.

— Я в пятницу что-то тебя не видел, когда к Губареву подходил, — вспомнил Куржумов, глядя на Рукавишникова. — Да, точно! Он же сказал, что ты в Навашине?

— Так и было, — подтвердил Рукавишников. — Представляешь, приехал, взял направление, пришел вселяться, открываю дверь… и вижу накрытую поляну! Дядя Слава Клязьмин в роли тамады… Пети Зотова день варенья отмечают…

— Удачно попал! — позавидовал Куржумов.

— Представляю, — протянула близкая соратница Клязьмина Марина Самыгина.

— С корабля на бал? — тихо спросила Ольга. Рукавишникову хотелось себя ущипнуть, когда он услышал ее голос.

— К кораблю на бал, — уточнил он.

— Ну, мы, надеюсь, отметим приезд? — кинул кличь Гоша Куржумов. — Хотя бы в пятницу?

— Ага. Если Миляничев палки в колеса не вставит, — засомневалась Самыгина.

Миляничев являлся главным конструктором выборгского проекта.

— Мы, вроде, взрослые уже, — заметил Гоша.

— Миляничев сейчас там? — спросил Рукавишников.

— Да он в Выборге живет вообще! — ответила за Куржумова фигуристая Бортник.

— Я вроде бы его на прошлой неделе видел в конторе? — усомнился Рукавишников.

— На прошлой не мог, — возразил Куржумов. — На позапрошлой — да.

— А, говоришь, живет…

— Живет. В Нижний лишь наведывается.

— С ним, кстати, сейчас ваша Вера Тихая живет, — вспомнила вдруг Ира Бурлакина, коллега Бортник. — Так что — тс-с-с! — Она приложила палец к губам.

— Тихая уже пять лет ни с кем не живет, — возразила Бортник.

— Я не в том смысле.

Алексею лень было думать сейчас про Веру Тихую. Он, вроде бы, действительно не видел ее в эти дни в отделе. Впрочем, всю последнюю неделю он вообще не видел никого, кроме девушки, сидевшей теперь напротив. Ее он видел постоянно. Правда, по большей части — в мечтах, и лишь иногда — наяву. И вот теперь в душе у него все трепетало от того, что она здесь, рядом, и что-то из этого обязательно выйдет! Просто так это не кончится…

Кумушки не умолкали всю дорогу до Выборга, смело высказывая вслух свое мнение по любому поводу: про Ленинград, про Выборг, про главного конструктора проекта Миляничева, про обивку сидений вагона электропоезда, в котором ехали, про моду — при виде людей на платформе за окном... Делали это они с таким видом, мол, они, коллектив — сами законодатели мод, им рот никто не заткнет! Если некоторые там, в отделах, ходят королевами, то тут, в «поле», с них пылинки сдувать некому!

Ольга, сидевшая на краю скамьи, смотрела в окно другого ряда спокойно, даже, пожалуй, отрешенно, и ухом не вела на бравурные тирады кумушек.

Алексей все время ее видел, точнее — чувствовал, даже если не смотрел на нее. Кажется, повторилось время его первой влюбленности, когда он в школе не выпускал из поля зрения одну свою одноклассницу, где бы та ни находилась — у доски, или за партой позади него. Словно третий глаз на затылке открылся… Только сейчас все было куда острее, и за плечами имелся некий жизненный опыт, позволяющий понимать себя и честно себе во всем признаваться.

Гоша Куржумов активно участвовал в беседе кумушек, однако, если увлекшись, он начинал крутить головой и натыкался взглядом на профиль Ольги, то будто вздрагивал, и на некоторое время умолкал, пока кому-то из кумушек его вновь не удавалось разговорить.

Сам Алексей старался помалкивать. Он помнил, что по «закону жанра» обязан болтать ерунду, однако, не хотелось.

Впрочем, несколько раз он втягивался в разговор кумушек с одной лишь целью — найти общую тему, чтобы вовлечь в беседу Ольгу, помирить ее с коллегами, с которыми она, впрочем, никогда не ссорилась. Однако Ольга, по-простому отвечая ему, если он с ней заговаривал, этим и ограничивалась, в общий разговор не вовлекалась. А дамы, верные себе, к ней непосредственно не обращались. Так что, без участия Рукавишникова, их разговор никак склеиться не мог. Гоша Куржумов был ему не помощник, Алексей это видел. Тот просто боялся Остроумову, как подросток — взрослую девушку.

Так они и доехали до Выборга. Ольга как держалась особняком, так и продолжала держаться, а кумушки, кажется, еще больше преисполнились важности, что они тут — центровые, и будут устанавливать свои порядки!

В холле гостиницы к компании командированных вышла хорошо всем знакомая дама — Вера Тихая, будто специально их поджидала.

Алексею стало любопытно.

Веру Тихую, конечно, нельзя было сравнивать с великолепной Остроумовой, но она также являлась персоной нон грата в коллективе КБ, однако вела себя совсем по-другому, нежели Ольга. Едва завидев коллег, первая подошла поздороваться. Ее ничуть не смущало, что отвечают ей сквозь зубы, и никто не горит желанием с ней общаться. Отвязаться от Веры было не так просто.

Алексей Тихой не боялся, и охотно разговаривал с ней, когда та обращалась к нему, хотя насчет нее был предупрежден Губаревым еще на первой пьянке.

Тихая, которую на самом деле звали Верой Степановной Тиханковой, прославилась лет пять тому назад, когда у нее, замужней женщины, матери двоих детей, случился в Красноярске бурный роман.

Ну, случился и случился, с кем не бывает?

В Красноярск она летала в командировки, как и все, пока суда не пошли серийно и необходимость в «вылизывании» рабочих чертежей не отпала.

Через какое-то время в бухгалтерии КБ «Флагман» обратили внимание на то, что в отделе систем значительно выросли суммы в квитанциях, приходящих за междугородние переговоры. Причем, с Красноярском общались больше, чем со всеми прочими городами, с которыми имелись деловые связи. Словно в городе на Енисее строился единовременно не один пароход, а целая флотилия!

Главный инженер Болтанов (подпольная кличка — Болт) вызвал Добродеева, тот довел до Татаринцева.

Татаринцев спросил у коллег, которые все еще курировали красноярский проект, кто у них ведет активные переговоры, однако ни один не признался, в том числе и Тихая.

А, зря! Ей бы покаяться сразу — Татаринцев мужик с пониманием, мудрый, он все разрулил бы как-нибудь, прикрыл потерявшую осторожность «Джульетту» на четвертом десятке.

Вера затаилась, но ненадолго. После второго сигнала из бухгалтерии Татаринцев собрал ведущих конструкторов и попросил разобраться.

Губарев, отнюдь не обделенный чувством юмора, решил поймать «шпиона». Предварительно выпив в «Сером слоне», да еще и с собой прихватив, они с Куржумовым и Клязьминым устроили засаду в «аквариуме» Добродеева, с его ведома. Сделав вид, что отправляются домой, прокрались незаметно в темный «аквариум» после ухода начальника отдела и затаились там.

Вера Тихая, которая, казалось бы, покинула вместе со всеми отдел, где-то пересидела и, вернувшись обратно, принялась названивать своему иногороднему кавалеру. Губарев и компания подслушивали воркование голубков по параллельному телефону и потешались, как дети. В общем, поймали они Тихую с поличным.

Когда озорники утомились сидеть в потемках и вышли из «аквариума» со словами «Та-а-ак!» — Тиханкова жутко побледнела и чуть не грохнулась в обморок. Затем с криками: «Сволочи! Мерзавцы! Ненавижу!!!» — убежала из отдела.

Если бы Губарев не был, как обычно, когда он навеселе, столь активен, все опять же могло обойтись. Но он фонтанировал энергией и немедленно позвонил Добродееву, отчитался об успешно проведенной операции. Растратчица поймана!

Утром Губарев пожалел, что сдал коллегу, но, было поздно, колесо завертелось.

Тиханкову вызвали на общее собрание коллектива отдела. Председательствовал парторг Деревянко. Почему-то он сделал акцент не на растрате казенных денег, а на аморальном поведении. Поскольку Тиханкова, конечно, была далеко не единственной, кто заводил шуры-муры на стороне, то у нее, естественно, возник законный вопрос: а судьи кто?

Губарев себе места не находил. Он вовсе не думал, что из их игры в контрразведчиков по пьяной лавочке, раздуют столь громкое дело!

Дальше вышло еще хуже. Какой-то доброжелатель донес до сведения мужа обвиняемой, за что его жену разбирали на собрании коллектива. Супруг у Тиханковой был жутко ревнивый. Собственно, из страха, что все откроется, она звонила с работы, а не из дома, в большей степени, нежели из желания сэкономить семейный бюджет.

Муж не простил, подал на развод, в итоге — раздел имущества, размен квартиры и так далее. Одного ребенка отсудили мужу, другой остался с Верой — жуть!

Для чего Вера Тиханкова после завершения драмы продолжила работать в конторе, а не уволилась тут же, предварительно заминировав свой отдел систем, понятно стало не сразу…

Если бы она на этом остановилась, то, вероятно, навсегда приобрела бы ареол мученицы и сочувствие всех коллег, не имевших непосредственного отношения к ее травле. Но, Вера решила мстить!

Тиханкова преобразилась. Навсегда отказавшись от макияжа, стала выглядеть лет на десять старше — дескать, смотрите, вы убили во мне женщину! Она принялась подслушивать, подглядывать за всеми, и любой, замеченный ею, бытовой или производственный «криминал» доводить до сведения «заинтересованных» лиц — обманутых жен, рогатых мужей, начальников, которым подчиненные втирают очки…

Вечную «доброжелательницу» возненавидели, ее стали бояться. Предъявить-то доносчице было нечего, ведь у них каждый волен высказываться, о чем считает нужным… Скольким людям она осложнила жизнь — не сосчитать! Сколько раз на нее, срываясь, орали после отмечания праздников возлиявшие коллеги, грозились устроить ей темную! Вера выслушивала все нападки и обвинения с видом полнейшего непонимания, за что на нее сердятся, что она такого сказала?..

Кажется, месть коллегам стала смыслом ее жизни.

Скверно, что некоторым начальникам поведение Тиханковой было на руку. Оно повышало дисциплину и ответственность в коллективе.

Узнав историю этой женщины, Алексей Рукавишников склонен бы был признать право Веры Тихой — прозвище она получила после своей истории — на месть людям, в общем-то искалечившим ей жизнь, если бы не неприятные манеры той особы, в адвокаты к которой он готов был записаться. Эта ее тихая, вкрадчивая речь, змеиная улыбочка... Вечно ненакрашенная, будто совсем махнувшая на себя рукой….

Губарев, выпив, не раз пытался вымолить у Тихой прощение, но та делала удивленный вид, мол, за что? Ничего особенного он ей не сделал, она ни на кого не обижается. То есть, не прощала.

Избавиться от Тихой не было никакой возможности — свою работу она выполняла безукоризненно, ясно понимая, что спуску ей не будет, если что. Не опаздывала, не прогуливала, не выпивала даже на общих застольях, хотя ни одного не пропускала, ну, а если что-то подмечала…

Коллеги, зная, что среди них присутствует вечный соглядатай, старались при ней ничего лишнего не говорить, не делать, но разве можно всегда ходить по струночке?

Кое-кому порой очень хотелось оскорбить, даже ударить змею, но как можно? Всякий понимал, что она тут же напишет заявление в милицию, дай лишь повод. Поэтому, никто с ней старался не связываться.

Сила ее была еще в том, что в разных отделах у нее нашлись единомышленники, принявшие ее сторону. Этих она исключила из списка объектов своей подрывной деятельности. Через них она еще и доводила иной раз свою разрушительную информацию до кого хотела.

Как ни старались коллеги, зная Тихую, сдерживаться при ней, не давать повода, она все-таки находила предлог насолить то одному, то другому.

— Как доехали, хорошо? — елейным голоском спросила она Бортник, раздававшую всем бланки для заполнения паспортных данных, полученных ею на всю группу.

— Хорошо, Вера Степановна, — в тон ей ответила Бортник. — Никто не напился, не подрался, не установил в дороге случайную половую связь.

— Ну, зачем вы так говорите со мной? Вы хотите меня обидеть, да?

Бортник прикусила язык, будучи уверенной, что Тихая теперь при первой же возможности настучит на нее Клязьмину, и тот примется нудеть: «Аня, ну зачем ты опять с ней связались? Она же теперь достанет своими жалобами…» И так далее.

Оформившись у дежурного администратора, командированные стали расходиться по номерам. Алексей, у которого ушки были на макушке, отметил, что Бортник, Самыгина и Бурлакина устроились в трехместный номер вместе, а Остроумову поселили отдельно в двухместном, одну пока.

Рукавишников и Куржумов попали в комнату к Миляничеву. Ближе к кухне (то есть, к ресторану и бару) заселиться не удалось, а от начальства подальше.

Поднявшись в номер, Рукавишников с Куржумовым предстали перед главным конструктором проекта. В шестом отделе главного конструктора (ГК-6), который Игорь Борисович Миляничев возглавлял, у него имелось два зама, курировавших иные проекты, тогда как себе Миляничев взял самый крупный, ну и, естественно, самый престижный.

Все же Выборг, расположенный недалеко от северной столицы, — это цивилизация, Европа, не то что Сосновка какая-нибудь, где две трети жителей не говорят по-русски, как показалось Рукавишникову, когда он был там, да и на своем языке изъясняются невнятно. Алексей, правда, татарского не знал, но ему так показалось, ибо не раз доводилось видеть на улицах Сосновки, как один человек, побеседовав о чем-то с другим, оставлял того с выражением на лице типа: «Моя твоя не понимай». Хотя, быть может, такое выражение появлялось на физиономии индивида от того, что товарищ ему в чем-то отказал, поскольку такие сцены Рукавишников чаще всего наблюдал возле магазина.

А так, Сосновка Алексею очень понравилась, прежде всего — аккуратными, из свежеструганных досок, белыми заборами, на которых ничего не было написано. Скорее всего, в этом не было никакой надобности, поскольку итак очень хорошо просматривалось, что за заборами лежат дрова, собранные в добротные поленницы, очень радовавшие глаз, особенно в такое время, когда при разговоре на свежем воздухе изо рта уже идет пар, а из печных труб тянет дымком! На ум невольно приходят мысли о рюмочке огненной водицы, соленом огурчике и жаркой баньке!..

Впрочем, ради справедливости надо сказать, что Сосновский проект Миляничев тоже вел сам.

Поздоровавшись со вновь прибывшими, начальник сразу ухватился за Куржумова, опытного конструктора, истершего шкалу не одной рулетки, ползая по строящимся «пароходам».

— Кто приехал? — спросил первым делом глава «ГК-6».

Ему важно было знать, с кем предстоит работать.

— От корпусников — Бортник и Бурлакина, — стал перечислять Куржумов. — Из отдела комплектации — Самыгина. Алексей вот — системщик.

— Хорошо, а электрики?

— Эта… как уж ее… Остроумова!

— Остроумова? Она-то зачем пожаловала? — Алексею показалось, что Миляничев говорил сейчас вовсе не о специалисте электротехнического отдела.

— Как зачем? — не понял Куржумов. — От электриков!

— Да, у электриков работы много… Ну, баба она грамотная… — как будто спохватился Миляничев.

После такого одобрения квалификации Остроумовой Алексею еще более стал непонятен вопрос: «Зачем она приехала?» Тем паче, что он никогда не слышал, чтобы рядовые конструкторы, в отличие от их начальства, сами напрашивались в командировки, выбирали, куда им ехать, а куда — нет.

— У электриков дел до хрена и больше, — посетовал глава «ГК-6». — Как с рабочего помещения пошла перестановка оборудования, так путаница и тянется. С их кабелями вообще черт ногу сломит!

«Бедная Ольга, — подумал Алексей. — У нее от кобелей отбоя нет, а тут еще кабели…»

С одной стороны, ему забавно было слушать Миляничева, который, будучи в майке, тренировочных штанах и пестрых тапочках, сразу углубился в производственные проблемы. Его и собственный домашний наряд не мог перестроить на «мирный» лад.

С другой стороны, Рукавишников остро чувствовал себя чайником, не способным поддержать в полной мере разговор.

Видя, что Миляничев с Куржумовым увлеклись ученой беседой, Алексей, стараясь не делать резких движений, чтобы не привлекать к себе внимание, принялся собираться, с намерением тихой сапой покинуть номер.

Как ни странно, он, будучи столь сильно взволнован в предыдущие дни Ольгой Остроумовой, теперь совсем успокоился, заполучив ее — в виде подарка судьбы, очевидно, — себе под бок, можно сказать. Теперь она никуда не денется, и у Алексея в запасе целый месяц, чтобы насладиться близостью (в самом невинном смысле) красивой девушки и постараться отвоевать у нее для себя немного внимания.

Он решил вернуться к своим баранам — к своим «формам».

В новой местности Алексей всегда старался провести рекогносцировку, чтобы организовать распорядок утра и вечера в привычном для себя ключе. О том, чтобы Рукавишникову не заскучать днем, позаботится Миляничев. Требовалось, во-первых, найти ближайший спорт-городок, куда можно будет бегать, заниматься физкультурой, во-вторых, отыскать доступную кафешку, или столовую, как альтернативу заводской (на всякий пожарный), в-третьих, определить, где тут поблизости есть магазин, чтобы брать с собой в номер нехитрую снедь на тот случай, если какой-нибудь ретивый сосед, например, Гоша Куржумов, выхватит в самый неожиданный момент ловким движением из сумки бутылку водки — опля! — и предложит хлопнуть по маленькой, чтобы завтра солнце быстрее взошло, по выражению Михаила Жванецкого.

Занюхивать рукавом, «закусывать» сигаретой Алексей не любил. Между тем, такие случаи уже не раз бывали.

А если не выпить, так это известно, что означает — он не хочет поддержать компанию, или того хуже — не уважает людей, с которыми ему еще не один «пароход» вместе строить — так, во всяком случае, эти люди считают.

Обретая собственное «я», которое до сих пор только и делало, что подстерегало Остроумову, Алексей решил, как всегда, не афишируя, прогуляться по ночному городу. Быть может, где-то постоять, или посидеть, подышать воздухом, создать небольшой задел до того момента, когда он в спокойной обстановке, то есть, без свидетелей, сможет добраться до своего блокнота (придется купить новый — старый остался в Навашине) и все записать — свои мысли, наблюдения, идеи.

В номере, рядом с двумя махровыми технарями, подумать о своем, создать в душе хорошую погоду, конечно, было невозможно. Тем более — что-то записать.

Куржумов просек, что Рукавишников собирается улизнуть, только когда Алексей совсем оделся. Вот так тихо, точно змей, Рукавишников сумел собраться.

— Извините, Игорь Борисович, — прервал Куржумов шестого «гэка», в захлеб вещавшего про перестановки в рабочем помещении строящегося огромного корабля обеспечения. — Ты, надеюсь, за бутылкой? — спросил он без обиняков Рукавишникова. — Вы не против, Игорь Борисович?

— А! — дошло, наконец, до шефа, что ребята хотят отметить приезд, как положено. — У меня есть, вот. — И с той самой ловкостью, о которой минуту назад думал Алексей, «гэка» извлек из портфеля бутылку «Столичной». Что значит, опытный человек!

— Тогда, я за закуской, — тут же нашелся Рукавишников.

Он понял, что медитация на свежем воздухе отменяется. Остается лишь возможность провести разведку.

— Денег возьми, — предложил Миляничев.

— У меня есть, — заверил Рукавишников.

Он не мог признаться Миляничеву, сколько заработал за последние полгода — того бы, пожалуй, кондрашка хватила. Как не мог высказать вслух мечту о том, насколько хотелось бы ему их с Куржумовым лучше самих отправить погулять, чтобы одному остаться в номере и спокойно поработать!

В такие минуты Алексей думал, а может действительно бросить на фиг это «блатное» КБ и заняться исключительно своими «формами»?..

Но, он быстро взял себя в руки. У него имелось железное правило: творчество всегда откладывается, если есть возможность… реально пожить, то есть узнать что-то новое. Искусство — это ведь только отображение жизни, а не сама жизнь, оно не должно ее подменять.

Сегодня ему подали на блюде нового человека — шестого «гэка» — Миляничева, с которым вместе он еще ни разу не выпивал. Потому-то медитация и откладывается.

В Выборге Алексей уже бывал однажды, на более ранней стадии строительства судна, поэтому с нуля разведывать окрестности не требовалось. Надо было лишь убедиться, что за время его отсутствия в районе гостиницы ничего не поменялось. Например, не выкопали канаву поперек спортгородка, дабы проложить какую-нибудь коммуникацию. А то, у них ведь как бывает: выкопают махом, а вот, чтобы закопать… Для детей, которые растут быстро, но при этом полностью проживают все свои дни, а не тянут их от аванса до получки, как их родители, эта канава успевает запечатлеться в памяти вехой в истории. «А Васька ногу когда сломал?» — «Давно, еще до канавы…»