СЛАБОЕ МЕСТО

— Ну, так сократите Алке текст! Пускай меньше болтает.

— Нет уж, пусть вживается. Премьеру перенесем… Тридцать три коровы, тридцать три коровы… — запел вдруг Варский женским голосом. Он был прекрасным имитатором!

— Эй, полегче! — зашептал Рукавишников. — Тебя дамы нашего отдела могут неправильно понять. Они же все озабочены излишним весом, даже те, которых соплей перешибешь! И вообще, эту песню в фильме мужик поет.

Володя тихонько засмеялся:

— У нас песен больше, чем в фильме, и все поет Алка.

Увлечение Варского самодеятельным театром было очень симпатично Рукавишникову. Алексей не раз приходил посмотреть, как готовится спектакль, и даже замещал «аглицкого посла» в Филатовской сказке «Про Федота-стрельца…» на одной из репетиций, когда «настоящий» посол заболел.

— Вызывает антирес

И такой ишо разрез

Как у вас там ходют бабы,

В панталонах, али без?

— Йес.

Вот это многократно повторяемое «йес» и было его текстом. Справился он блестяще. Ему предложили поступить в театр, но он, сердечно поблагодарив, отказался. Как раз тогда его дядя, Демид Рукавишников, занимающийся социологией и новорожденной российской рекламой, продвигающей импортный ширпотреб, а также — доморощенных политиков, продвинул и несколько «законченных вещей» племянника немецким партнерам. Через какое-то время пришел ответ, что «вещи» перевели, и ими заинтересовались.

Алексей даже в мыслях долго не называл ни одно из своих творений настоящим именем, а, как девушка-подросток про плотскую любовь, говорил про себя: «Это». Настолько он был суеверен в данном вопросе.

Еще ничего не случилось, подумаешь, заинтересовались? Но, он был взволнован настолько, что ни о какой игре в театре и речи быть не могло. Хотя, если честно, очень хотелось. Но, вдруг, он начнет радоваться и развлекаться, лицедействовать от души, а ему возьмут, да и объявят, что произошла ошибка? Работы его никуда не годятся? Он же тогда играть не сможет никак. Он на сцене хуже беременного клопа станет ползать. Да нет, он даже выползти на сцену не сумеет!

Атмосфера в театре у Варского завораживала, всегда приятно было там находиться. И, если бы перед Рукавишниковым встала проблема, чем заняться, он влился бы в труппу, не раздумывая. Но, такой проблемы у него не существовало…

— Надо было тебе тоже к нам в выходные приходить, — сказал Варский, и, возвращаясь в день сегодняшний, предложил. — Чаю попьем?

— Ага.

Володя удалился за чашкой, а Алексей вскипятил воду и приготовил заварку. На аромат, потянувшийся над столами, перед молодыми коллегами возникла голова Губарева из-за доски.

— Чаем пьешь — орлом летаешь! Водкой пьешь — свиньей лежишь! — изрекла голова, имитируя кавказский акцент.

Варский перевел взгляд своих огромных, по виду слегка безумных, глаз, с Губарева на Рукавишникова, будто спрашивая объяснения, что это было?

— Александр Львович — тамада с большим стажем, — сказал Рукавишников.

Голова исчезла, удовлетворенная признанием народа.

«Как бы в обед чего не вышло, — подумал Рукавишников. — Легко себя взвинтить».

— А мы в выходные пиво пили, сообщил Варский. — Так умаялись, что решили, пора расслабиться.

Из-за доски вновь появилась голова Губарева.

— Пиво без водки — деньги на ветер!

Варский еще раз продемонстрировал Алексею свой профиль, нос с горбинкой и длинные, как у девушки, ресницы, глядя на ведущего конструктора Александра Львовича Губарева, и перевел взгляд на Рукавишникова, мол, а как он это прокомментирует?

— Умную голову пивом не обманешь, — подыграл Рукавишников начальнику, притворяясь карьеристом.

— Я водку не люблю, — признался Варский. — Мне от нее сначала есть хочется, а потом — спать.

«Это нормально, — хотел сказать Рукавишников. — Главное, чтобы было с кем». Но, подумал, что эта шутка покажется Варскому слишком грубой. Конечно, Володя ему был куда более симпатичен, чем те жлобы, что хлещут водяру стаканами, а потом создают на улице угрозу общественному порядку. А все-таки он находил Варского слишком рафинированным интеллигентом, будто не от мира сего. Нет, Варский, конечно, умный, в КБ на хорошем счету, все знают о его увлечении театром…

Алексей тоже почти не пьет, не курит, занимается спортом, у него есть свое хобби, — если бы только Варский знал… Однако, Рукавишников просто прошел уже через все это. И водки выпьет стакан легко, если надо, и курить бросал сто раз, пока не понял, что курево вообще не для него, не стоит больше и начинать, даже после стакана водки, он уже не ребенок, чтобы курить и водку пить. В жизни насмотрелся всякого, хоть в той же армии… Варский не служил, поскольку в «политехе», в отличие от Водного института, имелась военная кафедра, и родители у юноши интеллигентнейшие наверняка, и в контору его пристроил, конечно, какой-нибудь родственник… Рукавишникову всякий раз хочется Варского опекать, оберегать от грубой улицы, когда они оказываются рядом, — скажем, после репетиции, в людном месте. Если Рукавишников слышит матерщину, ему делается больно за нежные уши, но не за свои, а — «артиста»…

Алексей и сам мог ругаться. Сложно сказать — как извозчик, или нет — в Нижнем Новгороде давно не встречались извозчики, но как грузчик — вне всякого сомнения. Потому что ему доводилось работать грузчиком, знает, какие слова на язык просятся, когда тебе на плечи ляжет пятидесятикилограммовый мешок…

Алексей мог быть разным. Варский мог быть только таким, каким он был — вот в чем между ними разница.

— Надоело мне там, в углу, сидеть, — признался Володя Алексею тихонечко. — Одни дамы вокруг со своими разговорами, — сказал он еще тише.

— Представляю, чего ты там наслушался, — посочувствовал Алексей.

— Хочу к тебе перебраться, Чугурнова попросить поменяться.

— Попробуй, — согласился Алексей. — Хотя, не знаю, как у тебя получится. «Отец русской вентиляции», наверное, прирос к своему месту.

Чугурнова в данный момент как раз не было на том месте, к которому он «прирос». «Отец» аккуратно выходил на перекуры. Правда, с кубинских сигар, которые он, вероятно, пользовал в юности, пришлось перейти на «Беломор», как успел заметить Алексей. Неизвестно, что крепче.

— Чугурнов от Татаринцева хочет подальше перебраться, — сообщил Варский. — Они постоянно цапаются.

«А ты, паренек, не так прост, — подумал Алексей. — Все уловил, психолог».

В чем суть конфликта Чугурнова с Татаринцевым, Алексей не понимал — не владел информацией. По ощущению, «старики» перестали сходиться характерами. Один слишком раскомандовался в последнее время, другой считает, что сам с усам, не терпит замечаний. Дескать, не хуже Татаринцева соображает в проектировании — одного года призыва!

Алексей мысленно был на стороне Татаринцева. Все же, тот начальник сектора и за выпускаемые чертежи, в конечном счете, перед начальником отдела Добродеевым отвечает он, поэтому имеет право вмешиваться в процесс.

— Ну ладно, пойду дальше корпеть, — вздохнул Володя, забирая свою чашку. — На следующее чаепитие приходи ты ко мне.

— Чай, приду, — пообещал Рукавишников.

Варский ушел, а он выложил Светочкины бланки и, уже в который раз, за это утро, тяжело вздохнув, принялся соображать, что тут к чему.

Однако Алексей быстро разобрался в проблеме и принялся бойко строчить в формулярах. Главное, что он уяснил: если в учебе всегда было важно обойтись без пробелов, то при заполнении бланков — все наоборот.

Учитывая, что все расчеты за него сделает машина, к вечеру свою задачу он выполнил, показал Татаринцеву заполненные бланки, и отнес их на ЭВМ, готовясь как минимум два дня курить бамбук. Главное, за это время напрочь не забыть, что он там навводил.

Однако ждать пришлось не так долго. Оказывается, Татаринцев позвонил электронщикам, объяснил, что сотруднику нужно отправляться в командировку, и те отнеслись с пониманием.

После обеда следующего дня в сектор по внутреннему телефону позвонили.

— Большое спасибо! — услышал Рукавишников, как Татаринцев кого-то благодарит. После этого он обратился к нему:

— Алексей Александрович! Сигнальный экземпляр вашей записки по проекту десять пятьсот пятьдесят пять готов. Сходите за ним, пожалуйста.

— Хорошо, — откликнулся Рукавишников.

— Чудо! — сказал он Губареву. — Даже кошки размножаются медленнее.

Губарев смотрел на него черными глазами, горящими, как угли.

«В обед удержался, а вечером точно пойдет в бар, — оценил Рукавишников настроение шефа. — И Клязьмина с Куржумовым совратит. Да их и совращать не надо!»

ЭВМ занимала в здании все подвальное помещение. Алексею выдали стопку набитых перфокарт и распечатку его пояснительной записки. Требовалось все просмотреть, найти ошибки и вернуть забракованные перфокарты на перебивку.

Для просмотра следовало пройти в специальную комнату. Носиться с картами по всему КБ почему-то не позволялось. Вероятно, считалось, что это только конструктор может захрапеть за своим столом, а враг не дремлет…

В особой комнате, которая напоминала классное помещение, только без доски, был аншлаг. Лишь за одним столом, где спиной к нему сидела блондинка, уткнувшись носом в свою распечатку, место было не занято.

— Извините, здесь свободно? Спросил на всякий случай Алексей у дамы. Вдруг ее сосед вышел покурить? В Советском Союзе, откуда они родом, все умели не только занимать, но и хранить очередь — даже в свое отсутствие.

— Да, пожалуйста, — пропела девушка, едва взглянув, даже не на него — в его сторону. Очевидно, она беспокоилась за свои пятки» и изо всех сил старалась «идти в ногу».

«Пятки у нее наверняка светлые, — подумал Рукавишников. — Тут сомневаться не приходится, как в случае с кубинками». Девушка являла собой образчик натуральной блондинки, насколько успел заметить Алексей, глядя на ее волосы, зачесанные назад, открывая высокий лоб. Он увидел еще маленькое ушко, сережку с камушком и… все. Свою щечку блондинка подпирала кулачком, устремив взгляд в белый лист с ровными линиями пробитых отверстий по краям, испещренный буквами и цифрами — творение ЭВМ. Рукавишников почувствовал смутную тревогу рядом с дамой, которую пока не смог себе объяснить.

В тот момент, когда Алексей опустился на стул, выкладывая на стол свой «талмуд», блондинка чуть отодвинулась в сторону и поднесла к губам карандаш, намереваясь грызть его, очевидно. Нормальное занятие, в котором любой конструктор поднаторел не хуже бобра. Рукавишников и сам так делал, когда приходилось шевелить мозгами. К счастью, такая необходимость возникала не так часто, иначе завхоз просто не напасся бы карандашей на всех тугодумов.

— Извините, вы из какого отдела? — неожиданно спросила его девушка тихо. Она повернулась к нему, продолжая опираться на кулачок. Алексей увидел темные, в сравнении с цветом волос, брови, и голубые глаза, потрясающие!

— Не из первого, — на всякий случай успокоил ее Рукавишников, тоже почти шепотом.

При этих словах девушка убрала кулачок от щеки, слегка отстранилась от него и улыбнулась его шутке. Рукавишников обалдел! Только тут он понял, кто перед ним!

Как ее имя, Алексей не знал. Но, личность рядом с ним находилась одиозная. Корифеи на пьянке у Губарева полвечера только про нее и говорили.

Она потрясла их в первый же день своего появления в конторе. Случилось так, что Клязьмин и Куржумов собрались на рабочем месте Губарева, обсудить предстоящую совместную командировку, когда руководитель электротехнического отдела подвел, в соответствии с заведенной традицией, свою новую сотрудницу к начальнику сектора Татаринцеву для представления.

Надо признать, представление удалось.

— Мамочка! — воскликнул холостяк-Куржумов при виде высокой, светловолосой, ослепительной красавицы, которой ростом он, маломерка, едва доходил до плеча.

— Это Любовь Орлова, или Шерон Стоун? — близоруко прищурился Клязьмин, ломая комедию.

— Это провокация! — определил Губарев, женатик со стажем, отец двенадцатилетней дочери.

Таким образом, новобранка обзавелась сразу несколькими прозвищами, из которых наиболее прижилось «Провокация».

Прошло совсем немного времени, и про ее любовные похождения стало шушукаться все КБ. Причем, поклонниками назывались не рядовые конструкторы — рабочие лошадки, а исключительно личности незаурядные. То, начальник механиков Борисоглебский, то главный системщик — Добродеев. При этом, она каким-то образом оставалась «штатной любовницей» своего протеже — начальника электротехнического отдела — в этом никто не сомневался. Как он только терпел ветреность своей подопечной?..

К моменту появления в КБ «Флагман» Рукавишникова Провокация проработала в конторе три с половиной года и уже имела первую категорию! Все без исключения дамы, конечно, знали точно, каким местом она эту категорию заработала, и люто ее ненавидели. С ней никто не общался, за исключением двух девушек, которые просто вынуждены были, поскольку находились в подчинении у Мамочки, как сам Рукавишников — у «папочки» Губарева, по возрасту годившегося ему, разве что, в старшие братья. «Шерон Стоун» будто не замечала льда флагмановских дам, и носила на своем лице, как ни в чем не бывало, загадочную улыбку.

Зато мужики все замолкали, едва Провокация появлялась в отделе со своими чертежами для согласования. Начальник сектора Татаринцев немедленно поднимался с места, чтобы подвинуть ей стул и усадить рядом. И тут же, вероятно, жалел об этом, не зная, куда отвести взгляд от ее коленей! Разговаривая с ней, Дмитрий Альбертович, едва сдерживал улыбку. В этот момент он явно ощущал себя больше мужчиной, нежели главным специалистом по системам кондиционирования. Что он там ухитрялся понимать в ее схемах, Рукавишников не представлял себе.

Самого Алексея, будто током дергало, когда он встречал Провокацию в коридорах, или, принося свое творение на подпись электрикам, видел ее за первым столом. Она поднимала глаза, а он поскорее отворачивался. Надо же гордость иметь! Ну, сидит, ну, красавица, ну и что? Он — тоже парень молодец, со спины похож на Алена Делона, ему все говорят…

И вот теперь Алексей видел впервые так близко перед собой прославленную искусительницу и удивлялся: она выглядела гораздо моложе, чем казалась издали, да он и не смел разглядывать ее никогда специально, хотя очень хотелось. Рукавишникову невольно подумалось: «Так ли страшен черт, как его малюют?» Ему стало смешно.

— Я в отделе систем работаю, в секторе Татаринцева, — объяснил он. — Рукавишников Алексей, честь имею!

— Очень приятно. Ольга Остроумова. Я — в отделе электриков.

«Кто же этого не знает?» — хотел воскликнуть Алексей, но не стал. Хоть по образованию он был инженер-механик, а не химик, но фильтровать, все же, умел. И не только растворы — базар тоже. В их время, кстати, все больше людей выучивались это делать. Такое время…

— Вас, значит, тоже заставляют идти в ногу со временем? — Алексей кивнул на ее распечатку.

— Угу, — подтвердила она. — Третий раз проверяю, все подчистила, а в одном месте расчет глупость какую-то выдает, и все. Никак не найду, где данные неверно ввела. Уже глаз не замечает, где ошибка! — Она подняла брови и покачала головой.

«И есть же на свете такой мужик, который может ее чмокнуть! — подумал Рукавишников. — Убил бы гада!»

— Отнесите «талмуд» начальнику, — посоветовал Алексей своей соседке. — Пусть он найдет ошибку.

— Не-ет. — Она прикрыла свои прекрасные глаза длиннющими ресницами и покачала головой. — Нельзя.

— Почему? Другие так и делают!

— Другим можно, — усмехнулась она. — А мне — нет. Ноблес оближ!

— Положение обязывает, — понимающе кивнул Алексей. Девушка лукаво стрельнула глазами в него. Кажется, он только что прошел тест.

— Нет, нас в институте этому тоже не учили… — сказал он. — Однако начальнику иногда надо давать возможность тряхнуть стариной.

— Про меня и так все думают, что я… даю ему возможность тряхнуть стариной, — неожиданно выдала Ольга Остроумова то, что Алексей сам думал минуту назад. — А я, между прочим, институт с красным дипломом окончила, и во всем стараюсь разбираться сама. У нас стул, который стоит возле стола начальника сектора, недавно завхоз забирал, чтобы обивку поменять — протерлась. Так вот, это не я ее протерла!

— Хм! — усмехнулся Рукавишников. — Понимаю. Если честно, я тоже, хоть и Алеша, но не почемучка. Это мог бы подтвердить Татаринцев, я у него еще диплом писал, за что, собственно, и в КБ взяли… А вы как сюда попали? — забросил он, в свою очередь, пробный шар с самым невинным видом.

— По блату, — честно призналась она. — Начальник нашего отдела Шахрутдинов — хороший знакомый моего бывшего мужа.

Больше всего в этом откровении Алексею понравилось слово «бывший», сказанное ею в отношении своего мужа. Кольца на руке у нее точно, не было. В смысле — обручального. Пару простых колечек — да, имелось. Правда, «простых» только в этом смысле. А так, ничего себе колечки, с камешками. Стоят, наверное, недешево. Алексей не слышал, чтобы такие вместе с красным дипломом давали. Вместе с присвоением очередной категории такими тоже не награждают. Конечно, подарки… Интересно, кто у нас муж? И почему он стал бывшим?..

— Не разочаровались в работе?

— Нет, — призналась она. — Я люблю думать.

— Такое нечасто услышишь из уст женщины, — искренне удивился Алексей.

— Нет, правда, — рассмеялась она. — Я и в шахматы люблю играть.

— Здорово! — оценил Рукавишников. — Я тоже. Вы хорошо играете? О себе не сказал бы, что очень.

— Я тоже — так себе. Нет, детский мат мне, конечно, не поставишь, но есть люди, у которых мне не выиграть.

— Анатолий Карпов, например?

— Да! -— Она засмеялась, потом спросила в свою очередь: — А вы разочаровались?

Рукавишников пожал плечами:

— Я и не был очарован. К своей работе отношусь спокойно, как к необходимости. Бесполезно думать, нравится ли она, нет ли, если ее все равно надо выполнять. Вот коллектив мне нравится.

— Да, я понимаю. — Она опустила глаза.

— Вам, вероятно, нравится только одна половина коллектива? — предположил Алексей и понял, что ляпнул нечто двусмысленное. Она удивленно посмотрела на него, он поспешил объясниться:

— Я имел ввиду — та, что относится к вам хорошо. Кто не озабочен секретом вашего успеха!

— Ну, в общем, да. — Она решила все же принять его слова без обиды. — Да нет, я ко всем нормально отношусь, просто у некоторых коллег насчет меня сложилось превратное мнение.

— Причина понятна, — успокоил свою собеседницу Рукавишников. — Вам, наверняка, -—тоже. Банальная зависть. Когда я сказал, что мне нравится коллектив, то имел ввиду, что это приятно, когда никто не матерится, не тушит об стол бычки, не сплевывает шелуху от семечек себе под ноги… Я не так давно из армии вернулся, — пояснил он.

— Мы, вероятно, в одно время заканчивали ВУЗ? — предположила Ольга, — Я — в восемьдесят пятом, а вы?

— Я тоже окончил бы в восемьдесят пятом, если бы не брал академический отпуск на третьем курсе…

Вдруг прозвенел звонок — как гром грянул!

— Ой! – воскликнула Ольга. — Ну вот, опять не успела!

— Ничего, — попытался утешить ее Рукавишников. — Неделя только началась, еще успеете.

— Надеюсь, — согласилась она, и, посмотрев на него, сказала:

— Предлагаю перейти на «ты».

— С удовольствием, — согласился Алексей. — А то на «вы» меня, в основном, начальство называет, а его итак достаточно: начальник сектора, начальник отдела, главный инженер…

Она улыбнулась и хотела собирать свои бумаги.

— Предлагаю отметить знакомство… в кафе. — Неизвестно, кого Алексей больше удивил своим приглашением, ее, или себя.

Он, конечно, помнил сказку про царевну в башне и придурков-женихов, пытавшихся до нее допрыгнуть, — батюшка царь назначил им такое испытание. Что случилось с ними дальше, все знают. Голову иметь на плечах не всем дано. Порой — в прямом смысле… Но, Иван-то дурак смог! Или, кто там был? Королевич Елисей?.. Алешу Рукавишников только одного помнил — Поповича. Но, и тот был богатырь, как ни крути…

У его «царевны» в «батюшки», в смысле — в «папики», аж трех начальников отделов записали, по слухам. Он-то куда лезет?

Но, «Остапа» уже несло:

— Кофе с коньяком, мороженое с шампанским, — соблазнял он.

— Ну, хорошо, — рассмеялась Ольга. — Только не в «Слоне», ладно?

— Конечно. Там мы себя будем чувствовать все еще на работе из-за завсегдатаев.

— Точно… Встретимся возле памятника Горькому, хорошо?

— Договорились.

«Не будем псевдоним писателя считать для себя чем-то символичным, — подумал Алексей, взлетая на невидимых крыльях на свой, третий, этаж но, в то же время, стараясь себя охолодить. «Подумаешь, согласилась в кафе сходить? Посмотрит, попробует на вкус, прожует, и выплюнет. Не в смысле клубничку в мороженом, в смысле — меня»…

В изящном светлом плаще, с воздушной косынкой на шее, с сумочкой на тонком ремешке через плечо, на высоких каблуках, она показалась ему такой красивой, ну просто — нереально, захотелось зажмуриться.

— Куда пойдем? — спросила она.

— Ты не мечтала быть в детстве космонавтом?

— Нет.

— Я тоже. Тем не менее, может, в «Космос»?

— Хорошо.

Кафе располагалось на полпути между площадью Горького и площадью Минина.

От алкоголя Ольга отказалась, предложив ограничиться мороженым и кофе. Алексей, разумеется, настаивать не стал. Как он мог вообще на чем-либо настаивать при ней? Разве что на том, что сегодня такое-то число такого-то месяца и года, он запомнит его навсегда и сделает личным праздником, да еще на том, что его зовут Алексей Рукавишников, хотя и не верилось, что это действительно он поддался Провокации… В смысле — ее чарам, без единого выстрела.

— Ты школу окончила с золотой медалью? — спросил он Ольгу.

— Ты так решил после того, как я не стала пить шампанское? — ответила она вопросом на вопрос.

— И коньяк тоже. Плюс красный диплом…

— Ах, ну да… Нет, в школе у меня все-таки было несколько четверок. Блажен, кто смолоду был молод.

— При этом соблюдал меру и не сделался блаженным, — продолжил Алексей за нее. — Не стал орать благим матом. В крайнем случае — обычным.

— Вот тут ты прав, — неожиданно согласилась она, рассмеявшись. — Блажь мне в голову пришла еще та в восьмом классе!

— Расскажешь?

— Представляешь, я чуть не вышла замуж за шофера грузовика.

— Не вижу в этом ничего плохого, если ты делаешь упор на профессии, — пожал плечами Алексей. — Вероятно, это был редкой души человек?

— Пижон, в валенках и телогрейке!

Алексей закатил глаза к потолку:

— Постараюсь себе представить…

— Даже не пробуй, все равно не поймешь. Для этого надо было жить в нашем дворе. Из моей комнаты, с высоты пятого этажа, двор был виден, как на ладони. В нем гуляла наша дворовая «банда» — мальчишки и девчонки, но мои мама с папой меня к ним не очень-то отпускали. Говорили, что их родители — люди не нашего круга.

— Ого! — удивился Алексей. — Мне, право, становится неловко… Хорошо хоть я сегодня не в лаптях пришел! Как утром щей похлебал, так и повесил на гвоздик.

— Ты смеешься, а я довольно долго отвоевывала свою свободу. Мама у меня преподает в университете французский язык, папа — ведущий конструктор в «КБ Машиностроения». Они боялись, что я нахватаюсь дурных привычек. Я же глядела в окно и завидовала, как мои ровесники стоят на ушах и колбасятся, особенно — зимой: строят крепость, бросаются снежками, бесятся на горке, громко крича и смеясь!.. Летом мы, в основном, жили на даче.

Потихоньку я все же стала отвоевывать свои права, да вот беда — во дворе меня считали «не своего круга» почище, чем мои родители — их пап и мам (но, больше мам, поскольку папы имелись далеко не у всех).

Конечно, и я всех во дворе, и меня все давно знали, но, как принять в «свои» девчонку, которая так хорошо, в сравнении с ними, одета? Она так старательно отряхивает свое нарядное пальто от снега, выбравшись из сугроба, куда ее толкнули — до последней снежинки. У паренька, который уронил ее в снег, возникает чувство, будто он совершил какую-то бестактность, даже если при этом он слова такого не знает.

А в фирменных джинсах, о каких другие члены «банды» и мечтать не могли, разве станешь кататься с деревянной горки? И вот, я заявила своей матери, что хочу быть как все, поэтому прошу купить мне… телогрейку, они были в моде тогда. Мама чуть со стула не упала, а папа прочитал лекцию про ГУЛАГ. Однако, я была чертовски упряма, и телогрейку мне все-таки купили. Настоящую, черную! Правда, мама ее мне приталила по фигуре и пришила красивые цветные пуговицы вместо родных. Счастливая, я помчалась во двор, насыпав полный карман каленых семечек. Вместо джинсов на мне были теперь простенькие техасы.